Особая магия

Лето, 2000 год.       Гермиона долго перебирала в голове тот разговор. Смаковала, как мятную конфету, ворочая языком, ожидая, что вкус изменится. Но этого не происходило — сказанные слова все еще звучали в голове так ясно, словно она все еще там — в «Кабаньей голове», а за соседним столиком с ней сидел Блейз Забини собственной персоной, только что вернувшийся из Испании, потому что Гермиона Грейнджер написала ему письмо с пометкой важно и в двух словах, уже набившими оскомину, описала ситуацию.       Этот разговор она оставила напоследок. И почему-то именно на него она ставила наибольшие ставки. Наверное, потому что Блейз Забини был его другом, в самом деле был им. И если жизни Люциуса, Пэнси и Тео успели стать обособленными от жизни белокурого слизеринца, то жизнь Блейза, носившего титул «лучшего» друга, не имела права сделать так же.       Это был странный разговор.       Гермиона зажмурила глаза и прикоснулась к вискам — в последнее время головные боли появлялись все чаще, как будто ее голову перекраивали изнутри, вышивали новые извилины, и это было неприятно и достаточно болезненно.       Но с собой приходилось жить дальше, и Гермиона вновь листала страницы недавнего события, вновь, в сотый раз, выискивая то, что могло бы дать крупицу надежды.       Блейз Забини назначил встречу на следующий день после того, как сова Министерства магии с письмом первого заместителя Министра отправилась на его поиски. В Англии он не жил со времен войны — и возвращаться не торопился, так что на быстрый поиск адресата она не рассчитывала. Она даже была готова получить ответ с отказом, потому что, несмотря на то, как близок он был к Малфою раньше, это не остановило его покинуть страну тогда, когда его друг остался в ней, почти в эпицентре событий. Но каково же было ее удивление, когда ответ пришел с пожеланием встречи как можно раньше в месте, где разговору будет гарантирована конфиденциальность. Кафе Аберфорта подошло лучше всего, ведь попросить старого знакомого на пару часов не пускать посетителей и проследить об отсутствии лишних ушей было несложно. Тот, успевший взять на работу пару домовиков, не уступающих занудством и дотошностью ему самому, был только рад ограничить доступ в свое кафе хоть на время — все же после войны «Кабанья голова» потеряла антураж темного места, а стала, наоборот, достаточно популярным кафе. И брат Дамблдора был только рад лишней минуте тишины и спокойствия. Да и эльфы пригодились — они позаботились об отсутствии ушей у стен.       Гермиона прибыла на встречу за полчаса от ее начала. Она просто физически не могла сдержать волнение. Ей был важен этот разговор. Потому что отсутствие хоть каких-то знаков того, что произошло с Малфоем, причиняло боль. Не ту, абстрактную и несуществующую, а почти ощущаемую, эта боль потери была чуть ли не реальнее самой Гермионы, варящейся в своей жизни, которая, почему-то, стала походить на плохо отрепетированный спектакль. Гермиона не могла найти себе места, когда знала, что Малфоя нет в зоне досягаемости, и больше — его, возможно, нет вообще нигде, и от этого собственное существование казалось ненужными декорациями.       Блейз Забини изменился после школы. Он возмужал, заметно вытянулся, на его смуглую кожу наложился загар палящего солнца, что сделало его еще более выдающимся. Он был одет как подобает иностранцам — в яркую мантию, насыщенного вишневого цвета, которая раздувалась при каждом шаге и гордо демонстрировала белую рубашку и серые брюки со стрелками, скрытые под ней. В руках он держал чемодан, явно вмещающий в себя больше, чем казалось при взгляде на него. Заклятие незримого расширения было доступно не только Гермионе — и это говорило о том, что Блейз Забини решил вернуться.       — Привет, Грейнджер, — отсалютовал ей Забини, заметив ее в дальнем конце зала.       — Здравствуй, — сдержанно ответила Гермиона.       После встреч с окружением Драко один Блейз выглядел так, точно не удивился тому, что именно она, Гермиона, занимается столь щепетильным делом, как расследование пропажи Драко Малфоя.       Блейз отодвинул стул прямо напротив Гермионы и заговорил сам:       — Я только узнал, что его мать умерла. Представляешь, этот придурок даже не сообщил мне. Если бы я знал — я бы приехал раньше. Если бы я знал…       Гермиона удивилась его речи. Она была уже готова задавать вопросы и получать ответы, но в Блейзе угадывалось то, что в этот раз вопросы будут задавать ей, а Блейз сам расскажет все, что знает.       Но самая первая фраза отрезала — он не знает ничего, раз уж про смерть матери узнал только из ее письма.       — Вы поругались? — спросила Гермиона.       На что Блейз сначала помотал головой, отрицая, а потом озвучил:       — Нет, мы… Мы, возможно, не сходились во мнениях. Но он был, черт возьми, он был моим другом. И я не имел права не притащить свою задницу к нему ни разу после того, как война закончилась.       — Ты говоришь так, будто он мертв, — слова прошедшего времени больно жгли грудь Гермионы, мешая дышать, наполняли тяжестью сердце. Слышать их не хотелось и верить в них тоже. Хотелось заткнуть уши и попросить Блейза больше так не говорить. Малфой жив. Он жив.       Блейз посмотрел на нее немного снисходительно и, прокашлявшись, сказал:       — У тебя есть мысли, где он?       Мыслей не было, но озвучить это — признать свое поражение и позволить Блейзу вставлять глаголы прошедшего времени куда угодно.       — Следствие только началось, и я верю, что…       — Ты веришь, что найдешь его, — закончил за нее Блейз.       Да, Гермиона верила именно в это. Именно эта мысль и надежда помогала ей утром вставать с кровати и переживать очередной, ужасающий своей пустотой день. Если раньше Гермиона была в общем-то довольна своей жизнью, пусть и некоторые ее аспекты нуждались в доработке, но теперь Рон, ужины в Норе, работа в Министерстве — все это потеряло вкус. Точно ей, всегда раньше, для того, чтобы чувствовать себя сносно было достаточно знать о том, что Малфой где-то поблизости, где-то недалеко. Она гнала от себя подальше мысли о том, что, зубря все учебники школьной и внешкольной программы, одной из ее целей всегда было утереть нос белобрысому слизеринцу, который почему-то считал, что ее волшебство хуже, чем его собственное. Она не придавала значения, что, когда она забивала все свое время работой, одной из ее амбиций было доказать Малфою, что она чего-то стоит, и в ней есть потенциал, который видят все вокруг, который дал ей должность, и законченные проекты, и защищенные случаи. В ней были силы осваивать косметические заклинания и по часу крутиться перед зеркалом, выбирая одежду на работу, потому что она, Мерлин, она иногда представляла, как сталкивается с ним в коридоре Министерства (ведь он должен был когда-то там появиться, особенно после того, как все уголовные дела на него были закрыты), и он смотрит на нее удивленными глазами, не ожидая то, что старая знакомая стала привлекательнее, чем ему помнилось. Она даже с Роном расстаться не могла по причине того, что, узнай про это Малфой, его рот изойдет от яда на тему, что заучка не могла удовлетворить даже Уизела, чьи запросы были достаточно низкими. А сейчас его нет — и можно было не представлять, будто дверь сейчас откроется и на пороге возникнет он и будет достаточно удивлен тому, что Блейз Забини мирно беседует с Гермионой Грейнджер.       Быстро выгнав из головы обрушившееся на нее наваждение, Гермиона четко произнесла:       — Да, я верю.       — Почему? — спросил Блейз.       Верно, этот разговор отличался от остальных тем, что тут именно ей решили вывернуть наружу всю душу, а никак не наоборот. И если Гермиона пыталась быть тактичной, задавая только конкретные вопросы и исключительно по делу, то Блейз, вальяжно развалившийся на стуле, о такте не заботился.       — Я не считала его плохим человеком, — ответила Гермиона, взяв в руки салфетку и сминая ее. Это помогало мыслить четче и формулировать безопаснее, — и до сих пор не считаю. И я хочу, чтобы он был в порядке.       Блейз оценивающе окинул ее взглядом, точно ища подтверждение ее слов или признак того, что ей можно доверять. И, видимо, найдя то, что его устроило, он произнес:       — Я тоже, Грейнджер, я тоже хочу, чтобы заноза в заднице по имени Малфой был в порядке — поэтому я здесь.       Его губы посетило что-то подобное улыбке, и это напомнило Гермионе, кто тут главный, и позволило задать протокольные вопросы.       — Когда вы в последний раз виделись?       Забини задумался лишь на секунду:       — После смерти Дамблдора. Я аппарировал в новый дом к матери сразу после похорон, — с грустью в голосе произнес Блейз, точно эта грусть была вызвана не самим событием, а чем-то, что случилось во время церемонии прощания с одним из величайших волшебником в истории, а потом продолжил: — Я планировал навестить его, как все уляжется, но дела, ты же знаешь… Эта взрослая жизнь так утомительна.       — Понимаю, — отозвалась Гермиона. Про взрослую жизнь она понимала, про остальное, в общем-то, тоже, но неужели — ничего? Ничего важного он ей не сообщит?       — Вы даже не переписывались? — уточнила она.       — Парой строк перебрасывались, — отозвался Блейз, — до… Ну, до смерти Нарциссы. После той весны он перестал отвечать. Я-то думал, что он влюбился! Представляешь? Я не хотел его отвлекать и все просматривал «Ежедневный пророк» в надежде увидеть его с пассией, вышедших из тени, — на этой фразе Блейз остановился и вновь слегка улыбнулся, кивнув в сторону Гермионы.       Жест был похож на то, будто Блейз точно знал, с какой избранницей он ожидал увидеть Малфоя, но это не имело смысла, потому что…       Черт возьми, слишком много людей с этими намеками, точно знающих о ней больше, чем знала она сама. Неужели Малфой растрепал о них всему факультету? Ладно бы, если бы были какие-то они… А так? Что между ними было? Ну, вырванный лист учебника со статьей про Василиска, ну пара ночей в Больничном крыле с малфоевским ушибом мозга, ну танец на Святочном Балу, ну поцелуй.       Мысль о последнем заставила Гермиону покраснеть до кончиков волос, но Блейз расценил это как подтверждение собственной догадки.       — Так неужели дядя Блейз прав? У вас роман? — вопросы из Блейза посыпались быстрее, чем сплетни изо рта Лаванды Браун. — Признавайся, Грейнджер, это ты его потеряла, и поэтому носишься теперь как курица с яйцом?       — Нет, мы не, — начала Гермиона оправдываться, будто ее поймали за контрабандой запрещенных товаров, обвиняли в убийстве или поймали их с Малфоем на воровстве.       — Ой, да брось, — отмахнулся Блейз, — все с вами понятно.       Гермиона, смело игнорируя пунцовость собственных щек, в этот раз решила выяснить все до конца, потому что сальные намеки были уже невыносимы. Что они знали такого, что не знала она сама? Тем более, Блейз относился к ней явно проще, чем та же Пэнси и Тео, которые, хоть и были дружелюбны, но держались на расстоянии, от них была дистанция, сотканная из вежливости, разности взглядов, жизней и отсутствия общения, что не располагало для слишком личных вопросов. Блейз в этом плане казался более своим, и вопрос прозвучал легко и совсем не вымученно.       — Почему вы мне все это говорите? — спросила она. — Почему вы думаете, что между нами что-то есть?       В самом деле, если между ними и были личные, почти интимные моменты, то едва ли что-то из них происходило на глазах общественности: встреча в библиотеке была приватной — едва ли кто посещает это место рано утром перед квиддичем. Прогулка до Хогвартса со сломанной рукой и пострадавшей головой была более, чем невинна — так бы сделал каждый, если бы однокурсник попал в беду. Танец в Большом зале был при всех — это неоспоримо, но в Сочельник, при танцах всей школы — неужели это стало достаточным поводом для иллюзий об их «отношениях»? Поцелуй… О поцелуе она подумает позже, когда на нее пристально перестанут смотреть черные глаза, потому что думать о таком прилюдно было стыдно. Особенно, если вспомнить, насколько развратным и всепоглощающим он был — то жар окутывает с ног до головы, мысли отключаются, и хочется только одного — повторения. А так как человек, с которым, разумеется, чисто теоретически, это повторение было возможно, был неизвестно где, с собственным парнем, Рональдом, поцелуи не несли и близко ничего похожего, а были лишь мокрыми и обычными, то думать о том поцелуе было совершенно противопоказано.       — Кто все? — спросил Блейз.       Этот парень в карман за вопросом не лез, и оставалось лишь догадываться, как же Малфой, предпочитающий не показывать свою душу, дружил с этим человеком, который спрашивал то, что думал, быстрее, чем можно было представить.       — Пэнси, — ответила она, — Тео, Люциус Малфой, Рон, — перечисляла она. Вспомнив еще и Минки, и комнату Малфоя, Гермиона решила их не упоминать — озвученных имен было достаточно.       — Грейнджер, ну мы же не слепые и не такие глупые, как ты могла подумать. После того, как Драко бросил Пэнс, — да-да, не смотри на меня так — он ее однажды реально бросил, все начали приглядываться к нему чуть больше. Тебе, вероятнее, не понять, но если чистокровный бросает ту, с которой у него договор пожениться — это что-то значит, поверь мне. Никто не думал, что ему просто перехотелось быть с ней. Была причина, как ты понимаешь. Вероятно, догадаться, что эта причина новая влюбленность, к слову, достаточно сильная, было легко — это понял даже Гойл, без подсказок! Ну, а потом не замечать эти ваши взгляды — это было бы кощунством, — говорил тот.       С каждый словом Гермионе было все более неловко. А она-то дура, надеялась, что смотрит на него совершенно незаметно. А оказывается, и он смотрел не меньше, и это видели все вокруг — Мерлин, вся школа!       — А потом он заявился в гостиную утром — весь взлохмаченный, возбужденный до нельзя, будто Пивз воткнул ему в задницу фейерверк УУУ, — вспоминая, Блейз, кажется, до того унесся на волнах ностальгии, что забыл, что его друг пропал, и Гермиона слушала его достаточно внимательно, чтобы тоже на пару минут выкинуть дурные мысли из головы.       Слушать о Малфое, когда тот был недалеко, и, как оказалось, не так уж безразличен к ней, как ей казалось потом, было приятно. Бабочки в животе, упавшие замертво ровно в обед следующего дня после поцелуя, как только увидели Малфоя, того самого, которым он был большую часть времени — толкнувшего ее плечом и прошипевшего: «Пошла на хер, грязнокровка», так, будто пару часов назад их губы не устроили самое большое и самое прекрасное рандеву в своей жизни, снова распахнули крылья и отправились в полет в животе.       — У нас не осталось сомнений — у вас был роман, тайный, как полагается находящимся по разные стороны баррикад… Но тайный, может, для недалеких гриффиндорцев, но не для нас, слизеринцев, которые были всего лишь внимательными и подозревающими, обворожительными и …       — Знаю-знаю, — избавь меня, пожалуйста, от хвалебных од вашему факультету, — закатила глаза Гермиона, еле сдерживая смех.       В их посиделках было что-то такое, что внушало надежду, что все будет хорошо, что Драко найдется, что все наладится, и этот Драко будет таким же, как тот, что провел с ней ночь на Астрономической башне, тот, что целовал ее с рассветом и, по словам его друзей, испытывал к ней «влюбленность».       — Ставлю сто галлеонов! Нет, тысячу, — объявил Блейз и для пущего эффекта начал позвякивать внутренним карманом своей мантии, — это началось у вас с того обворожительного танца на Святочном балу! Ты не сдержалась перед грацией Малфоя, а он, вдохнув твой запах, стал одержимым.       — Иди к черту, Забини! — захохотала Гермиона, уже не сдержав смех.       Это было иррационально — болтать с лучшим другом Малфоя, когда тот пропал, да еще и смеяться. Но это было нужно — это было нужно Гермионе, на некоторое время отпустить себя, ей нужны были силы, чтобы поверить, чтобы найти в себе силы жить дальше эту жизнь, пока Малфой был где-то далеко, точнее — неизвестно где, и ей нужно было что-то, что позволило бы чувствовать его присутствие тут. И разговор с Блейзом подходил для этого.       Казалось, что подобная пилюля нужна и Блейзу, именно поэтому он говорил с ней так легко и непринужденно, точно она уже была, как минимум, невестой его лучшего друга, а не грязнокровкой, которую когда-то презирал их факультет.       — Ладно, Грейнджер, посмеялись и хватит, — серьезно произнес Блейз. Его настроение изменилось так быстро, что было непонятно — не то он шутит, не то говорит всерьез. — Я возвращаюсь, — ответил он, указывая на свой чемодан, — и я хочу впредь получать все новости о том, как идет поиск. В свою очередь, я обещаю сообщить тебе, если я найду что-то интересное. Будем держать друг друга в курсе, так сказать, — заключил Блейз, вставая и одергивая мантию, собираясь уже уходить.       Гермиона тяжело вздохнула. Не думать о том, что ее надежда вновь не подтвердилась, было легко, когда Блейз сидел рядом и говорил о Малфое, но теперь, когда он вот-вот уйдет, а Гермиона вновь останется одна, в полном раздрае чувств, с этими предательскими бабочками в животе и ощущением потери — было несправедливо.       Да, видимо, у нее появился напарник. Гарри, Рон и Джинни всегда были рядом, но лишь потому, что она была их подругой. Судьба Малфоя волновала их в разы меньше, чем ее саму, хотя Джинни, догадавшись, что к чему, искреннее переживала за Гермиону, но тем не менее — переживания Блейза были явно больше.       Только чем это могло помочь, когда у самой Гермионы не было больше ни единой мысли, где его искать?       Это было пыткой — не иметь плана, как быть дальше. Не иметь зацепки. Не иметь путеводного огонька. Ей двигало лишь одно — желание его найти.       Беспощадное и безжалостное.       Нестерпимое и всеобъемлющее.       Сбивающее все мысли в ком и обещающее одно: она должна это сделать. Должна.       Даже если слова Блейза окажутся чушью, и у них никогда и ничего больше не будет, кроме иллюзорного прошлого. Он все равно должен быть где-то неподалеку, чтобы, когда Гермиона будет учить очередные талмуды, идти на работу, взваливать на свои плечи папки с документами и получать очередную должность — у нее должна быть мысль, что Драко Малфой где-то недалеко. Что он в любой момент может открыть ее дверь, в любой момент может вспомнить о ней, увидеть ее фото в «Ежедневном пророке» или ее статью в научном издании, или показать свою белокурую макушку в атриуме, столкнуться с Гарри, зайти в магазин Фреда и Джорджа, махнуть Джинни, да сделать что угодно, просто быть осязаемым, быть в ее жизни воспоминанием, дальним соседом, бывшим однокурсником. Просто быть. Это стоило бы того, чтобы найти его где угодно: вытащить хоть из-за пазухи у Мерлина или с того света.       Пока Гермиона пыталась подумать над тем, что сделать дальше, Блейз уже отодвинул стул и, взяв за ручку облегченный магией чемодан, отправился к выходу, предварительно отсалютовав ей на прощание. Его спина, закрытая алой мантией, возвышалась в пустом кафе, а походка была гордой, точно он, по меньшей мере, проглотил метлу.       Уже почти подойдя к выходу и ровно перед тем, как потянуть дверь на себя, обернулся к Гермионе, произнося:       — Нет, я не могу сдержаться. Сфотографируй лицо Поттера, когда до него дойдет ваш грязный секретик.       — Иди уже! — прокричала она, кидая скомканную салфетку в направлении наглого мулата. Многострадальная салфетка, не справившись с потоком воздуха, до цели не долетела и мягко опустилась на пол. Блейз, изобразив, что та его поразила в самое сердце и нанесла ощутимые повреждения, выполз за дверь, а Гермиона вновь захохотала.       Не то от переизбытка чувств, не то от клоунских замашек Блейза, не то от всего происходящего.

***

      — Гермиона, что-то случилось? Ты выглядишь напряженной, — голос Гарри выдернул Гермиону из пучины мыслей, — то есть, я хотел сказать, случилось что-то еще?       Его уточнение было кстати, потому что Гарри, как и все присутствующие на ставшим традиционным ужине в Норе, знали, что случилось. Эта мысль не давала Гермионе спать, есть и думать о чем-либо, кроме Малфоя. Вот и сейчас, окруженная людьми, которых Гермиона любила больше всего на свете, она не могла сосредоточиться на присутствии здесь, среди них. Мыслями она была далеко, а телом была тут: сидя рядом с Гарри справа и Рональдом слева.       Сегодня они расположились на диване. Придя пораньше, ужин следовало подождать: Молли все еще кружилась по кухне, помешивая, прожаривая и хлопоча. Рядом с ней была невестка — Флер, чья фигура заметно округлилась от беременности, но абсолютно не мешала ей парить в маленьком пространстве, угадывая наперед просьбы Молли. Они поладили гораздо раньше, чем Флер начала носить внука Молли под сердцем, но, тем не менее, скорое прибавление сгладило и без того ставшие гладкими углы их непростых вначале отношений.       — Нет, Гарри, я в порядке, — ответила Гермиона.       Билл судачили с Перси в дальнем углу, а остальные гости либо еще не пришли, либо расположились на заднем дворе, занимая места.       В общем, это было обычное воскресенье, и все были спокойны, кроме Рона, который, отчего-то периодически заламывал руки и то и дело вытирал и без того чистый нос, и Гермионы, которая то вспоминала разговор с Забини, то пыталась не вспоминать Малфоя, то есть занималась обычными вещами, которыми она жила все два дня.       За эти два дня ничего не произошло. То есть, вообще ничего. В аврорате Гермиона бывала чаще, чем в своем кабинете — Гарри даже выделил ей отдельный стул и маленький шкафчик для личного пользования, но это едва ли имело смысл. Будто сидя там можно было что-то ускорить или что-то изменить.       Один раз написал Тео — прислал протокол осмотра тела Нарциссы — там ясно говорилось, что смерть наступила вследствие Авады Кедавры, выпущенной палочкой, изготовленной Грегоровичем. Так как Грегорович был мертв, а Оливандер не мог знать всех покупателей своего коллеги — наклевывался тупик. Остальные данные в заключении были скудные — было заметно, что углублять расследование никто не хотел — процедура была соблюдена, но максимально сжата. И это мешало написать жалобу и связывало руки.       Блейз писал дважды — первый раз, вечером после их разговора, он прислал свой новый адрес, чтобы максимально сократить время на поиск совой его местонахождения, если он ей понадобится. Второе письмо пришло на следующий день, и там Блейз перечислил те места, где теоретически мог бы находиться Малфой. Список был большим и включал в себя всевозможные местонахождения двадцатилетнего волшебника: от Выручай-комнаты до магической Албании. Было видно, что Блейз потратил много времени, разыскивая те места, где можно спрятаться, оставаясь незамеченным для заклятия Поиска и авроров. Таким образом, Гермионе пришлось написать про Минки, о том, что даже домовой эльф его перестал чувствовать, и это исключало абсолютно все, написанное Забини. Тот больше не ответил, посчитав, видимо, домовика достаточным аргументом, что вероятность такого легкого развития событий исключена. Но этот список Гермиона все же отнесет в аврорат, пусть они проверят — возможно, хоть там будет за что зацепится. А она, разумеется, отправится с ними. Но это будет завтра, а сегодня нужно было засунуть свои волнения куда подальше и насладиться стряпней Молли и компанией родных людей.       Но избавиться от чувства, будто важную часть ее у нее наглым образом отобрали, Гермиона не могла.       — Гермиона, э-э-э, — замялся Рон, — можно тебя?       Гермиона впервые за вечер взглянула на Рона, не так, точно он был не предметом мебели, а разглядывая и отмечая, что сегодня он вновь надел костюм: тот же самый, в котором он встречал Гермиону с работы в тот день, когда все произошло. Он наклонился к ее уху максимально близко и сказал так, чтобы слышала исключительно она, а не Гарри, который тактично начал созерцать показавшиеся ему очень занимательными обои.       — Да, конечно, Рон, — ответила Гермиона и встала, позволяя себя увести от остальных членов семьи.       Рон взял ее за руку и потянул за собой. Он так давно не брал ее руку, что она уже успела забыть, что его ладонь чересчур большая и в считанные минуты становящаяся мокрой. Его прикосновения были влажными, а ладонь напоминала тиски, и хотелось одернуть руку как можно быстрее и вытереть ее о кофту. Конечно, Рональд был не виноват в особенностях своей вегетативной нервной системы, но этот факт не умолял осознание того, что Гермиона предпочла бы просто идти рядом — за руку ее вести было совсем не обязательно.       Тем не менее, чтобы не обидеть своего парня, Гермиона позволила довести себя туда, куда Рон планировал — это оказалась комната первого этажа, где ночевал Чарли, когда приезжал погостить, а иногда там располагался Ли Джордан, когда Фред и Джордж проводили разработку очередной новинки для своего магазина. Сейчас эта комната пустовала и обещала уединение, потому что Ли сегодня не было — они с близнецами были в США, налаживали поставки за рубеж, а Чарли только недавно навещали сами родители — едва ли можно было ждать его визита в ближайшие пару месяцев.       Так что, если разговор Рона обещал быть приватным, то место он выбрал неплохое. В какой-то степени.       Рон волновался — по нему было заметно, и он не пытался это скрывать.       Как только они оказались в комнате, он поспешно захлопнул дверь и наложил на нее запирающее заклятие, затем, повернувшись к Гермионе, быстро выпалил:       -Гермионавыходизаменязамуж.       Гермиона сначала ничего не поняла — до того невнятно и быстро он это произнес, но когда тот, ойкнув, начал копаться в кармане брюк и с третьей попытки он выудил оттуда маленькую коробочку — пазл в голове Гермионы сложился и слова Рональда, наконец-то, заимели смысл.       — Я хотел предложить тебе раньше, ну, тогда, когда объявилась эльфийка, ну, э-э-э, ты помнишь… Да, я собирался ресторан, цветы, как положено… Но, э-э-э, у нас не вышло, и я подумал, что сейчас тоже было бы неплохо.       Пазл сложился в голове еще раз, и Гермионе наконец-то стал понятен смысл костюма Рональда.       Конечно, не так она представляла себе предложение руки и сердца. Не в запыленной и нежилой комнате, прямо перед ужином со всем семейством, чтобы удобно было сообщить ее, бесспорно, положительный ответ. Рон, хоть и был в костюме, но на колено становиться не собирался, а про остальные моменты можно было и вовсе промолчать.       Потому что предложение важно каждой девочке, замужество Гермионе казалось серьезной вещью, и все должно было быть правильно с самого начала. Но что-то пошло не так, и, не зацикливаясь на этом, потому что это был Рон, с которым они прошли и огонь, и воду, и медные трубы, и который был абсолютно не романтичен и не сведущ в тонких нотах девичьей души, Гермиона перевела взгляд на коробочку, которую Рон уже успел для нее открыть.       Кольцо было… Ровным. Гладким до невозможности, золотым, но напрочь лишенным всех украшений. Оно было до блеска начищенным, так, что Гермиона могла бы разглядеть в нем свое изображение, искореженное преломлением.       Такое чувство, будто Рон даже не старался его выбирать. Он взял то, что наверняка понравится Гермионе — классика не может не нравиться. Внезапно Гермиона вспомнила кольцо Джинни: с крупным красным камнем, с веточками, как будто цветок, как будто сама Джинни. Казалось, что Гарри выбирал нечто похожее на невесту: броское, утонченное и до безумия красивое. Рон же решил пойти путем наименьшего сопротивления. Глядя на это кольцо, Гермионе казалось, что он представляет ее книгой. Сухой, пергаментной книгой, как и пророчила ей Трелони.       — Что скажешь, Гермиона? Мы могли бы пожениться осенью, как Гарри и Джинни, мы могли бы переехать в Нору и…       И Гермиона знала, что последует за этим «и». Она будет так же орудовать на кухне, как сейчас Флер. Только за одним исключением — Флер нравилось ее положение, ей нравился ее живот размером с футбольный мяч, она летала по кухне, щебетала со свекровью и была полноправной хозяйкой и своего собственного дома, и первой помощницей в Норе. То же самое можно было сказать и о Джинни, за исключением того, что пополнение они пока не планировали, но ее устраивала семейная жизнь — Гарри давал ей полную свободу в карьере и во всем остальном. Она сейчас свободно отыгрывала Третью лигу, а Гарри так же спокойно проводил без нее вторую неделю, не устраивая ей скандалов и взбучек. Про Рона Гермиона такое сказать не могла даже в своей голове. Она знала, что выйти замуж за Рона — это ползать по кухне и забыть про все остальное. Это поставить крест на карьере и на своих желаниях. Это восхищаться Роном, да-да, именно восхищаться, а не закрывать его своей тенью. Быть именно женой, а не партнером, быть опекуном, а не другом… Быть. Быть за-мужем.       — Почему ты молчишь, Гермиона? Я сделал что-то не так?       — Нет, Рон… Я…Я просто не знаю, что тебе сказать, — ответила она.       Она и вправду не знала.       Такие решения не принимаются внезапно, а она всегда думала, что у нее есть время подумать о будущем их отношений. Как выяснилось, времени не было. Пока она была занята мыслями о Малфое, Рон собирался сделать ее своей женой.       И это было для нее важно. Это было важно для них. Черт возьми, и почему-то сделать это он решил именно сейчас, когда ее голову занимало что угодно, только не Рон Уизли.       — Я подумаю, Рон, — ответила Гермиона, выбирая меньшее из зол.       Потому что сказать «нет» требует смелости. Разорвать отношения, длящиеся годами, тоже требует смелости.       А сказать «да», кардинально меняя свою жизнь — это требует большего, чем просто смелость.       «Подумать» — это взять отсрочку, это значит дать время себе, дать им время, чтобы понять, какое безумие грозит.       — Обещаешь? — по-детски наивно переспросил Рон, смотря умоляюще своими небесно-голубыми глазами. Он выглядел уязвимо и ему нужна была поддержка. Ему нужно было одобрение.       — Обещаю, — вымученно улыбнулась Гермиона.       Рон, просияв улыбкой в ответ, подлетел к ней, и подхватил на руки, закружив.       Так, будто она уже согласилась. Забытое кольцо выскользнуло из незакрытой коробочки, которую сжимал Рон, обнимая Гермиону за талию, и звякнуло где-то под кроватью.       Гермиона даже обрадовалась этому факту — потеря кольца избавит от необходимости его носить, потому что отчего-то кольцо на безымянном пальце, являющееся помолвочным, причиняло стыд. Подобное Гермиона чувствовала к левой руке, на запястье которой красовалась выведенная рукой Беллатрисы «грязнокровка», и Гермиона всегда прятала эту руку. Кольцо было чем-то похожим — тем, что было правдой, и Гермиона не могла этого изменить. Но стыд причиняло такой, будто Гермиона была в самом деле виновата в том, что является той, которой является: по рождению или по движению жизни. Это было неисправимо и от этого максимально позорно. Клеймо.       Но Рон потери не заметил, он был слишком занят, чмокая Гермиону в волосы, туда, куда он мог дотянуться. А потом, опустив ее на пол и позволив ей обрести опору, потянулся к ее губам. Гермиона прикрыла глаза.       Поцелуи с Роном никогда не были ничем из ряда вон выходящим.       Они были сносными и они просто были.       О том, что поцелуй может вызывать что-то, кроме желания утереть рот и вздохнуть, может вызывать еще и желание, Гермиона узнала лишь от Малфоя. И ей казалось, что и с Роном будет нечто подобное: им всего лишь не хватает практики, умений, времени, идет не тот лунный цикл или ее тело сегодня не готово к поцелуям — причин было масса.       Но сейчас, когда губы Рона были так близко, что отвернуться уже не оставалось шанса, Гермиона наконец-то догадалась, в чем на самом деле было дело: она не любила Рона как мужчину.       Как друга — безусловно.       Как брата — возьмите два, пожалуйста.       Как детство — разумеется.       Но как мужчину, от которого подгибаются ноги, которого хочется видеть в своей постели и рядом с собой в старости — нет. Это было не тем. Это всегда было не тем, но почему-то вспомнилось только сейчас, когда гребаный Малфой своим исчезновением разбудил в ней то, что было скрыто под коркой льда долгие годы. То, что Гермиона называла скелетом и надежно хранила в шкафу, обновляя замки и запирая на все ключи. Но теперь оно вырвалось: оно было в ней.       Она помнила их болтовню ночь напролет — она ни с кем так не говорила: ни до, ни после этого. Никто бы не смог ее слушать так, как Малфой, не называя заучкой и действительно понимая, что именно она говорит, заинтересованно слушая, к месту остроумно комментируя и играя, как на клавишах, по струнам ее души.       И пусть обветренные губы Рона сменили своим натиском ее, в голове Гермионы были совсем другие губы: просящие, берущие и дающие, необходимые и недоступные. И Гермиона скучала по ним.       Она скучала.       В животе не было бабочек, они замирали, когда к Гермионе прикасались чужие руки. И вся Гермиона замирала. Ей не хотелось стонать и желать большего. Она смирно ждала, когда это все закончится.       Если бы кто-то был рядом и заглянул бы в глаза Гермионе Грейнджер, он бы увидел там, как строчку из титров, бесконечно бегущие буквы: «…НеДракоНеДракоНеДракоНе…».       Но рядом не было никого, они были одни в этой комнате, и Гермионе ничего не оставалось, как переживать это самой.       Как мы дошли до этого, Рон? Как дошла я? Гермионе Грейнджер хотелось оказаться где угодно, только не здесь, не в этой захламленной и бесхозной комнате, не в объятиях своего друга, отношения с которым никогда не должны были заходить за границу дружеских. Но сейчас что-то менять было поздно, оставалось дожить эту жизнь так, как положено. Оставалось посмаковать свои ошибки, почувствовать их, будто Снейп тыкал носом в неправильно выполненное задание, чтобы впредь было неповадно. А вот в следующей-то жизни она не ошибется, она проживет ее так, как захочет: перепишет все начисто, как примерная ученица.       Потому что Рон любил ее. Любил так, как мог любить — как умел. Местами эгоистично, местами некрасиво, а местами вообще безалаберно. Но все же любил. И она не могла разбить ему сердце. Только не ему — своему лучшему другу. Пусть уж лучше будет больно ей, чем ему. Она заслужила. Она заслужила за то, что позволяла себе думать о Малфое, позволила себя поцеловать и позволила бы сделать это вновь.       Она преступница. И она не имеет шанса на амнистию.       А ошибка Рона была, вероятнее, лишь в том, что тот был статичен: он был как его кольцо — гладкий до неприличия, понятный и одинаковый.       Малфой же никогда статичным не был. Он менялся. Гермиона видела, как быстро тот менялся. Это доказывало и то, сколько масок он менял за день, и как менялось его отношение к Гермионе. Те редкие встречи, в которых он был нормальным, почти симпатизирующим ей человеком, так быстро сменялись Малфоем-говнюком, что это всегда подстегивало Гермиону. Держало в тонусе. Эмоциональные качели ей нравились. Ей нравилось жить на пороховой бочке. Возможно, виной тому было полное приключений прошлое, когда вопрос: убьют ли тебя сегодня и доживешь ли ты до конца недели переставал быть страшным, а становился даже забавным, наложило очередной отпечаток. И спокойствие семейного очага было явно не для Гермионы.       Но пути назад не было: она пошла ва-банк, взяв время подумать.       И пусть сегодня Рон не объявит счастливую новость семье. Когда-нибудь настанет тот день, когда ей придется озвучить свой ответ, который точно осчастливит всех вокруг, кроме самой Гермионы. Но по-другому она поступить не могла. Не имела права. Она в ответе за тех, кого приручила.