Особая магия

      Когда именно для Дафны Гринграсс смерть Альбуса Дамблдора стала не более, чем событием фоновым, было неясно. В самом деле, Дафна не считалась человеком черствым. Впрочем, она производила впечатление девушки достаточно сдержанной, но внутри себя, где-то там, куда вход посторонним был воспрещен, эмоции всегда брали верх. Но Дафна умела их контролировать.       Дафна много чего умела.       И, еще утром, надевая траурный наряд, она интуитивно чувствовала, что ее личный траур гораздо более значимый для нее самой, чем смерть директора школы, случится именно сегодня. Но Дафна до последнего гнала от себя предчувствие. Но, к сожалению, оно не подвело.       Нет, удивительным ход вещей никогда не был. Она давно чувствовала надвигающийся холод. Весна заканчивалась — впереди было лето. Вероятность того, что это лето станет военным, была почти стопроцентной. Когда же умер Дамблдор — вероятность стала действительностью. Но дело было даже не в этом. Войны она не боялась. Род Гринграсс держался нейтралитета. Дафна знала, что их с сестрой будущее обеспечено в любом случае. Родители будут достаточно изворотливы, как подобает всем влиятельным семьям, и они смогут остаться в выигрыше при любом распределении сил. Она не поддерживала взглядов Лорда, но, если обстоятельства того потребуют, она бы смогла пойти наперекор совести, ради безопасности семьи и ради безопасности Блейза.       Но Блейз давно был в порядке и мог сам за себя постоять. И от него веяло холодом больше, чем от надвигающейся, как грозовая туча, войны, больше, чем от зябкого лета, что, как ни крути, не пророчило ничего стабильного и понятного, больше, чем Дафна могла представить.       Блейз перестал на нее смотреть. Он по-прежнему трахал ее. Но «занятием любовью» это никак назвать было нельзя. Блейз остыл. Растворился, как кубик льда в согревшемся лимонаде. Блейз больше не принадлежал ей, если хоть когда-то вообще принадлежал.       Дафне казалось, что она ведет себя правильно: ничего не требуя, не настаивая, не отталкивая, слушая с удовольствием и закрывая глаза там, где стоило их закрыть. Даже тот препротивный момент, когда Блейз был пойман на маленькой, и от этого еще более неприятной, лжи, когда он выбрал компанию друга, и вместо того, чтобы честно ей в этом признаться (Дафна поняла и даже не обижалась бы, ведь обижаться она вовсе не умела), он предпочел соврать ей в лицо. Солгать. И когда Дафна увидела его на том дворе, она просто почувствовала, как ее затошнило. Это было мерзко. Так мерзко, будто ее взяли за собственные длинные волосы, намотали их на кулак и окунули в огромный чан из лжи, измен и собственной ничтожности.       Видит Мерлин, Дафна не знала, откуда в ней появились силы не позволить дрожать собственному голосу, смеяться и держать голову высоко поднятой, несмотря на реально ощущаемые стекающие помои, которые ни за что оказались на ней.       Она никогда не давала повода. Но лучше бы, наверное, повод был, это было бы менее обидно.       В тот вечер она мысленно благодарила Блейза, что его одноночных дам она никогда не встречала вот так вот… Ей вполне хватало запаха их духов и сверкающих засосов, которые Блейз, видимо, считал незаметными и не утруждался маскировать.       Попытки поговорить с ним она оставила уже давно. Что может решить разговор? Какие слова можно подобрать, если ее главной претензией было: почему ты меня не любишь?       Любовь это не то, что можно выпросить или о чем стоит молить. Она либо есть — либо ее нет. Но тогда, в самом начале их отношений, Дафна знала, она видела — любовь была. Он любил ее — пусть это была минута, секунда, мгновение, но он любил — он смотрел на нее так, будто видел впервые, и она была лучшим, — лучшим, что с ним случалось.       И Дафне хотелось сделать так, чтобы она по-настоящему была для него лучшей.       Но то ли Дафна плохо старалась, то ли Блейз слишком быстро поднимал планку — она не дотягивала. И, наверное, именно в тот момент все полетело в тартарары.       У магглов есть сказка, и не то чтобы Дафна слишком сильно увлекалась маггловской литературой, но тем не менее: ее она знала. Сказка была про русалку, которая так мечтала быть с принцем, что променяла свой хвост, а с ним, следовательно, и свою семью, и всю жизнь, чтобы быть с ним. Но этого оказалось мало, чтобы тот ее полюбил. Этого было чудовищно мало. И Дафна с самого детства знала, что для любви никогда не будет достаточно. Она либо есть — либо ее нет.       И Дафна несколько раз даже корила себя, как она ухитрилась так быстро поверить Блейзу. Но ее единственным оправданием самой себе было то, что это он заставил ее поверить.       Он был мил и обходителен. Он был очарователен и галантен. Он держал ее за руку и за талию, и Дафна чувствовала его тепло. Он ее грел, и это было достаточным доказательством.       Но теперь был холод. Обжигающий, землистый.       Точно их отношения стали агонией, и Дафна только тянет их мучения.       Умом она это давно поняла, а сердце не хотело сдаваться и умоляло, душило, стучало предательски, не позволяя обрубить этот узел. Подумать о том, что они расстанутся — было невыносимо. Гораздо лучшим вариантом было щуриться и позволять мурашкам бежать по коже, когда он ее целовал, позволять коленям слабнуть после оргазма и позволять ему смотреть на нее, пусть не так, как раньше, не в ошалении горящими глазами, но все еще теми же, ее любимыми: темными, с небольшими крапинками, которые появлялись только под определенным углом, которые, Дафна уверена, замечала только она.       И это делало ее особенной в отличие от многочисленных его девиц.       И это делало ее ничем не лучше Блейза, потому что в итоге они оба врали Дафне Гринграсс. И если Блейз делал это своей девушке, то Дафна без устали врала самой себе, что делало ее преступление еще хуже. Как будто это могло их спасти.       Как будто пустота спасала хоть кого-то.       Дафна была пустой. Оболочкой, мыслящей так вязко, нудно. А эмоции, все то, что было там, с другой стороны обозримого пространства, были заколочены семью замками.       У каждого были демоны, и своих Дафна никому не показывала. Даже себе.       Но день, когда все закончилось, настал. Ждала ли его Дафна? Навряд ли. Она откладывала этот день, как могла. Но время было неумолимо, у всего было начало и у всего был конец.       И когда Блейз подсел к ней перед церемонией прощения, перед помпезными проводами Дамблдора, Дафна не хотела верить, что это все. Блейз сейчас нарисует точку, а завтра и все остальные дни ей все же придется просыпаться по утрам и жить эту жизнь дальше.       Малфоя не было — и это было неудивительно, учитывая его спорную роль в скорой кончине директора. Слухи ходили разные, кто-то верил, что профессора убил он, кто-то приписывал это преступление объявившимся в замке пожирателям, кто-то вообще избегал излишних комментариев. Сама Дафна о Драко думала мало. Он был другом Блейза, в остальном они общались посредственно. Дафне не хотелось верить, что он был замешан в убийстве, и она не верила. Но, сидя между Блейзом справа, а Тео слева, она не думала о Малфое и не судила его.       Она была всего лишь Дафной, которая почему-то слышала голос Блейза, произносивший совершенно неуместные слова.       — … Даф, у меня больше нет к тебе искры.       Мерлин, почему он говорит это? Искры? Блейз никогда не страдал излишней поэтичностью, к чему он начал об этом сейчас.       — Раньше я любил тебя, а сейчас больше не люблю.       Дафна сжала пальцами край черной кружевной юбки. Руки должны были быть заняты, чтобы она не зажала ими уши и не принялась кричать: «Ничего не слышу!». Да, это было бы по-детски, но это был бы тем, что отсрочило неизбежное.       — Что я делаю не так? — охрипший голос Дафны звучал необычно, и Дафна была необычна. Ее впервые бросали — она имела на это права.       — Нет-нет, ты тут не при чем, ты идеальна, это я виноват.       Дафна хотела было поспорить, но не стала. Впредь ничего не имело смысла, так что пусть договаривает, пусть агония закончится, и чувства Дафны спокойно умрут.       — Мне нужно уехать. Я уеду… надолго. До тех пор, пока все не закончится.       Это прозвучало как спасательный огонек в кромешной тьме. Дафне хотелось за него схватиться, обещая, что она его дождется, что она уедет с ним или что угодно — только не так. Не конец. Не такой конец. Мысль, что он делает это в связи с отъездом, была оазисом в пустыне. Он ее любит — точно — он просто не хочет, чтобы ей пришлось его ждать.       — Я могу поехать с тобой.       — Нет, Даф.       — Я буду ждать тебя… Ты вернешься, и я…       — Нет, Даф. Я не вернусь. Не к тебе.       Оазис, как мираж заблудившегося в пустыне, исчез. Дафна моргнула дважды. Ровно два раза — так, чтобы слезы закатились обратно и больше не показывались до тех пор, пока она не останется одна.       — Понимаю, — ответила Дафна, отворачиваясь.       Становилось невыносимо. Церемония прощания закончилась — белый гроб опустили в могилу, и все волшебники подняли палочки — на опушке леса показались кентавры, пришедшие проститься с Дамблдором, это было так неправильно, будто злая насмешка.       Дамблдор мертв — ему уже все равно. А Дафна жива. Но никто не поднял палочку в честь ее разбитого, того самого, что некоторые зовут сердцем, некоторые душой, а некоторые не называют никак, но точно понимают, о чем идет речь.       Дафна наконец-то нашла в себе силы отпустить бедное платье. Больнее уже не будет, верно? Она прижала ладони с длинными, музыкальными пальцами и идеальным маникюром к грудной клетке, ей казалось, что она разваливается, треща по швам, и внутренности норовят показаться наружу, не то прощаясь с Блейзом, не то сбегая из бренного тела.       Блейз на нее не взглянул – он перевел взгляд на толпу и смотрел исключительно туда, вдаль, будто все сказанное им его больше не заботило. Они все еще сидели рядом, но она больше не имела права тронуть его за руку, позволить соприкоснуться их бедрам. Она должна была держать дистанцию, дистанцию, мать его, несмотря на то, что всего пару дней назад она выдыхала ему в рот, кончая. Это было изумительно безобразно — не иметь возможности уйти, пока церемония не закончится, она была вынуждена сидеть на месте, поднимая палочку онемевшими пальцами и считать его ресницы. Потому что она знала, что это в последний раз, и настолько близко он больше не будет, никогда не будет.       — Тогда больше не приближайся ко мне, — прошептала она, наклонившись максимально близко, не касаясь, но так, чтобы слышал только он.       Блейз пожал плечами и усмехнулся уголками губ. Эту усмешку захотелось запихать ему как можно глубже. В рот, в глотку, внутрь, разворотив там все так, как он сделал с ней.       — Вы идете? — спросил у них обоих вставший Тео.       Волшебники начали расходиться, постепенно ряды белоснежных стульев пустели, и скоро направляться к выходу подходила их очередь.       Дафна ошиблась — стало еще больнее.       Неужели не понятно, что они больше не увидятся?       Дафна горела в огне, мосты тоже горели, холода не было.

***

      Комната Драко Малфоя напоминала полицейский участок. Все стены были сплошь увешаны газетными вырезками, записками и фотографиями. Так Драко Малфой вел бурную деятельность или, скорее, пытался ее вести.       С того дня на Астрономической башне в его представлении прошло всего-ничего времени. Максимум час, но, проснувшись после кошмара в хогвартской спальне, он не успел и глазом моргнуть, как оказался в Мэноре. Свою комнату он сначала не узнал: вместо привычных глазу стен он как будто видел огромную карту из всего, что могло бы ему помочь: записи о прошлом, какие-то статьи об убийствах, были даже маггловские газеты с незнакомыми именами. Драко понял, что так украсить стены мог лишь один человек, тот, кого он каждый день видел в зеркале. Он даже догадывался, что случилось это лишь потому, что прошлое решение стало значимым: он хотел что-то изменить, и его первое ощутимое действие: клочок с несколькими именами, спрятанный на дне чемодана, обрело силу. И, если положение собственной семьи было ему не подвластно и сопровождалось риском смерти всех, носящих фамилию «Малфой», то изменить что-то менее опасное, но такое же значительное, стало его идеей фикс. Почти смыслом пребывания здесь.       Вот только?..       Какого черта эти херовы законы перемещения не давали ему даже времени сменить хоть что-то? Почему он внезапно оказывается в своей комнате, лишившись возможности воспользоваться хоть чем-то, что так скрупулезно было им же, видимо, и собрано?       Какой сейчас год? Война уже закончилась или еще не началась?       Драко отказывался понимать происходящее и думать над этим тоже отказывался. Все его планы шли прахом, он бессмысленно просматривал пленку еще раз. Кому прокричать, что это кино он уже видел? Он уже был беспомощным, был связанным по рукам и ногам, так какого, Мерлин дери, опять это? Снова?       Драко со злостью вскочил с кровати и направился к самой дальней стене — самой богатой на украшения. Злость кипела внутри, долбанная гриффиндорка, лучше бы Драко и дальше оставался бесчувственным и окаменевшим, чем чувствовать это вновь!       Свое бессилие…       Драко Малфой принялся срывать все наклеенное, бумага рвалась, но стена оказалась нетронутой — это было верным решением закреплять все при помощи канцелярского клея. Комната была защищена, и это исключало вторжение незваных гостей, свой мозг Драко умело защищал окклюменцией — и это помогало пытаться противодействовать Лорду прямо перед его носом. Именно что «пытаться» и ничего более. Коэффициент полезного действия был равен нулю, и осознание этого подействовало как сила, выбившая почву из-под его ног. Драко Малфой осел вдоль почти разграбленной стены и спрятал голову в ладонях.       Это было ужасно. Это было напрасно. Это было…       Он бы мог придумать еще много эпитетов: приличных или нет — для описания своего состояния, чтобы описать разочарование в себе, если бы не уменьшенное объявление с колдографией знакомой кудрявой ведьмы с подписью «Вооружена и очень опасна». Это заставило Драко вернуться хоть и в зыбкую, но в реальность.       Грейнджер.       Грейнджер разыскивают — а значит, сейчас самый разгар войны. Поттер объявлен нежелательным лицом номер один, и его близкие друзья в розыске вместе с ним.       Министерство пало.       — Драко! Милый, спускайся, пора обедать! — голос мамы разрезал звенящую тишину.       Почему мама оказывалась рядом тогда, когда ее время с Драко было ограничено? Как будто с ней ему когда-нибудь хватит времени…       Драко поднялся на ноги — нужно было выйти до того, как мама поднимется к нему — у нее, несмотря на всеобъемлющую поддержку сына, возникли бы вопросы, если бы плоды детективного труда предстали перед ее глазами. Она бы, разумеется, не рассказала ни отцу, который сам никогда не посещал комнату Драко, строго соблюдая созданные им же границы, ни уж тем более Темному Лорду, но она бы волновалась. А стать причиной еще большего волнения матери он не желал — он и так понимал, в каком она пребывает состоянии.       Но первый порыв — поспешить к двери, чтобы спуститься вниз как можно быстрее, был прерван. Сработал рефлекс — перед обедом следует переодеться, и ноги Драко почти самостоятельно принесли его к шкафу, а руки распахнули дверцы и выудили первый попавшийся наряд — черную рубашку и черные классические брюки, которые он тут же надел, сменив уже поднадоевшую мантию. Отец не одобрит такой маггловский наряд, но нынешнего Драко это уже не пугало. Одобрение отца он давно перестал ждать.       Гостей в столовой в этот раз не было. Спустившись, Драко увидел лишь белую шевелюру отца и подол юбки матери, которая о чем-то шепталась с камином, стоя на коленях. Возможно, это тетка Белла решила переговорить с сестрой, не замечая, как та всеми возможными способами открещивается от их общения. Когда мать закончила перешептывания, она поднялась на ноги и, как и подобает, ровно и чинно направилась к столу, где уже сидел муж и куда направлялся сын.       Драко подошел к столу, на котором красовался пока только суп, но, зная Минки, можно было не сомневаться — впереди второе и десерт.       — Мама, — поприветствовал Драко.       Нарцисса расцвела улыбкой в ответ.       — Отец, — уже строже произнес Драко.       Тот сухо кивнул.       Процесс поглощения пищи шел молча, но Драко так хотелось узнать, что же происходит в мире и во времени, где он сейчас оказался, что он, как маленький ребенок, распираемый любопытством, спешил как только мог. Разговоры во время еды не поощрялись, поэтому разделаться с трапезой надо было быстрее.       Как только Драко доел последний кусочек идеального тирамису, пустые тарелки пропали — Минки не хотела обременять своим присутствием хозяев, но Драко был уверен — она радуется, что он поел так много и так быстро — она всегда питала нездоровую заботу касаемо его питания.       Когда тарелки отца и матери опустели так же, Драко решил начать разговор.       — Отец, — произнес он, — как дела в нашей армии? Победа, разумеется, будет за нами?       — Откуда я знаю, какие у них дела? — прошипел Люциус. — Ведь это благодаря тебе я сижу здесь и прикидываюсь больным.       Отец разозлился от вопроса в считанные секунды, и Драко в первый момент удивился, а потом он понял.       — Я до сих пор не понимаю, что на тебя тогда нашло, и я же поверил тебе, я думал, ты что-то знаешь. Не кажется ли, сын, что тебе пора объясниться?       Интересно, счел бы отец весомым объяснением то, что его посадят на пожизненное в Азкабан за массовые убийства магглов? Или он поднимет сына на смех и забросит в Мунго до конца его дней, а сам вернется в ряды первых убийц Лорда?       — Я все тебе объясню. Но позже, — уклончиво ответил Драко. Надо было следить за тем, чтобы голос не дрожал. Нужно было самому верить в свои слова — что у Драко будет шанс все объяснить, когда он сам, наконец-то, поймет, как действует его телепортация.       — Цисси! — повысил голос Люциус. — И когда наш сын стал таким?       Таким? Это он имеет в виду маггловскую одежду на семейный ужин? Или отец видит что-то еще, что Драко предпочел бы скрыть от него? Неужели единственный поцелуй с Грейнджер оставил на нем отметку, и отец чувствует дух этого предательства крови и семьи? Не то чтобы для Драко это стало бы весомым аргументом, чтобы впредь это не повторилось и чтобы не хотеть повторения, но все же преподносить это отцу вот так вот он не собирался.       Нарцисса, глядя на мужа, пожала плечами и решила даже не интересоваться, что тот имеет в виду.       Люциус хмыкнул.       — Мою должность занял Эйвери и, поверь, прекрасно себя там чувствует, а я сижу здесь, прикидываясь больным драконьей оспой, заразной настолько, что даже по камину говорят с Нарциссой, а не со мной! Так что лучше бы тебе спросить о делах у своей матери — она знает явно больше меня.       Драко мог поклясться, что на этих словах Нарцисса не сдержала мимолетной торжествующей улыбки. В роду Малфоев женщин редко допускали к сколько-нибудь значительным делам, но тут, видимо, Нарцисса была единственным источником связи с внешним миром для Люциуса, когда сам Драко доучивался в школе.       — Мало что изменилось со времен нашего утреннего общения, — улыбнулась Нарцисса. Видимо, в Мэноре Драко находился не первый день, раз встречи с родителями были регулярны. — Сегодня Темный Лорд путешествует, — ответила она с нескрываемым облегчением, — наши гости посетят нас завтра — и на завтра назначено собрание в Западном зале.       — Конечно, — язвительно, но как будто обиженно, буркнул Люциус, — другие части Мэнора они не посещают из-за меня.       — Люциус, перестань, — отмахнулась Нарцисса, — скоро твой карантин закончится — и ты сможешь вернуться.       Люциус снова хмыкнул.       Он не то чтобы жалел, что поверил сыну, потому что он не поверил — он сделал это необдуманно и интуитивно, так поспешно, что сначала пустил слух о своей болезни, а уже потом подумал, чем ему это грозит и какая участь его ждет. Дети всегда остаются детьми, и даже к делам он с большей охотой пускал жену, чем своего ребенка. Драко, хоть и выглядел возмужавшим и повзрослевшим, был все еще мальчишкой, и факт того, что он слепо купился на брошенные им в пылу ссоры слова, раздражал.       Но в то же время ему было комфортно — он больше не был обязан пресмыкаться и бояться отведать свежего Круциатуса. Люциус вчера утром даже послал Минки купить свой любимый бальзам для волос — которым он не пользовался, к слову, с самого возрождения хозяина. А это о чем-то да говорило. Его волосы вновь блистали, цвет лица стал посвежевшим и отдохнувшим, Драко устроил ему почти курорт, но имел ли тот на это право? Люциус считал, что нет, не для этого он растил сына, чтобы тот помыкал им. Но, если подумать, плюсы тоже были, поэтому Люциус хоть и злился, постоянно подначивая и напоминая, но не так сильно, как то могло бы быть.       — Темный Лорд путешествует? — переспросил Драко.       Представить самого темного волшебника на берегу моря, попивающим освежающий мохито, было невозможно, и, значит, его «путешествия» были не тем, чем слышалось.       — Он ищет человека, который способен наложить Табу на его имя.       — Видимо, в Министерстве в самом деле остались ни на что не способные бездари, — отрезал отец.       — Не все хотят ему помогать, — ответила мать, объясняя, как неразумному ребенку.       — Кто не хочет — тот умирает, — отрезал Люциус.       Но Драко больше не слушал родителей. Его мысли остались на слове Табу и замерли, не желая сдвигаться.       Гребанная Грейнджер и гребанная ее компания! Это же они в тот раз попались на этом табу. Черт, черт, черт!       Драко вскочил со стула и трансгрессировал. Хорошо, что он все еще являлся членом семьи — и трансгрессия по дому и за его пределы была не ограничена.       Что делать? Что, блять, делать, когда он сидит в Мэноре, связанный по рукам и ногам, а она шляется с этими тупицами непонятно где? Вот не идиотка, скажите-ка?       Время было ограничено — да его вообще не было. Темный Лорд добивался того, чего он хочет, и если он ищет того, кому будет под силу сделать для него работу, то он его найдет, даже если этот обряд станет последним, что совершит пойманный бедолага.       Какое сегодня число?       Если раньше Драко мог успокаивать себя мыслью, что Грейнджер не пропадет — с ее-то умом и двумя придатками, которые, со всеми их недостатками, никогда ее не бросят, то теперь Драко это не успокаивало. Что, если он уже нарушил какой-то ход вещей? Ведь с отцом-то почти сработало — он был дома, и одному Мерлину известно, как это отразится на будущем. Вдруг своим вышедшим из-под контроля вниманием к Грейнджер он испортил еще что-то, от чего она не выживет? Ее добьет либо Лорд, либо гребанное Табу на его имени выдаст ее местоположение Сивому или любому другому, не менее отбитому пожирателю.       Да какое же, мать его, число?       Чтоделатьчтоделатьчточточто       Оказавшись в своей комнате, Драко пару раз тряхнул головой, чтобы в панике разбегающиеся мысли встали на место.       Ему нужен здравый ум — и никак иначе.       За окном зеленела трава — и это объясняло, почему Драко находится в Мэноре — было лето. Министерство пало недавно, вырезка из Пророка с фото Грейнджер, Уизли и Поттера была свежей. Такой свежей, что, казалось, будто краска еще не обсохла. Министерство пало недавно, возможно, сегодняшним утром, это значило, что время еще есть. Драко помнил, что попались они на пасхальных каникулах — да времени просто куча. Но это был не повод расслабляться — надо было ее предупредить.       Ладно, если Темный Лорд в ближайшее время выполнит задуманное, грейнджеровские кудри не окажутся в руках егерей в ближайшие полгода, а до этого времени, Драко надеется, она успеет выучить наизусть его предупреждение.       Возможно, вариант с письмом был не самым лучшим, но другого искать не приходилось. Где была Грейнджер — было неизвестно, но даже если бы он и знал это — заявиться к ней было не самой лучшей идеей и даже не потому, что она или ее окружение могут его проклясть, нет, Грейнджер бы его выслушала; скорее, подвергать ее опасности на случай если их встреча не будет приватной он хотел меньше всего. Передавать сообщения посредством Патронуса умел лишь Орден Феникса — этот навык обошел Драко Малфоя стороной, он даже был не уверен, что в нынешних условиях вовсе способен на Патронуса, а уж тем более — говорящего. Так что письмо, учитывая фору по времени, подходило: непримечательно, но действенно.       Осталось придумать текст.       «Грейнджер, если ты или твои олухи назовут его по имени — вас схватят, и тогда я лично затолкаю ваши глотки вам в задницу» — было слишком. Это было даже чересчур, но это было тем, что чувствовал Драко. Он бы убил каждого, кто заставил бы пережить это снова — тело Грейнджер на его полу, ее дикие крики, ее глаза, смотрящие на него в невыносимом ужасе и его неспособность ей помочь. Ему снился этот сон раньше, и снился даже сейчас, когда, казалось бы, сама реальность больше походила на сон, тем не менее, Драко решил вообще лучше не спать, чем видеть это.       «Грейнджер, это Малфой. Да-да, тот самый, с которым ты целовалась» — было, конечно, желанно, но неразумно, она слишком отвлечется своими заалевшими щеками, когда вспомнит, а она должна услышать его и, что в случае с Грейнджер особенно затруднительно, послушаться! Только так и никак иначе.       «Гермиона!» — такое обращение было нейтральным, и рука Драко, сжимающая перо, вывела первую Г полностью, но остановилась. Гер-ми-о-на. Словно пробуя ее имя на вкус, Драко не торопился дописать следующие буквы. Он ее никогда не называл Гермионой. Ни в мыслях — ни где-либо еще. А теперь… Пожалуй, когда-нибудь, возможно, и настанет момент, когда он перестанет отрицать эти восемь букв, складывающиеся в четыре слога, но пока… Время еще не пришло, поэтому рука дописала каллиграфическим почерком: «Грейнджер!»       Да, так лучше. Такое обращение к ней было привычнее и не цепляло ни его, ни ее взгляд.       Дальнейшее сообщение должно быть максимально лаконичным и минимально объемным. У Грейнджер не было проблем с запоминанием информации, но, предполагая, в каких условиях она сейчас находится, заставлять ее вдумываться и искать смысл среди множества слов не стоило.       Упоминать о Табу напрямую было нельзя — то, что Темный Лорд почти прописался в Мэноре не исключало возможности того, что письмо перехватят. Зона влияния Темного Лорда, разумеется, исключала факт перехвата сов, вылетающих из поместья, но вот те места, куда предстояло отправиться Феликсу и где предстояло найти Грейнджер — там вполне могли нарушать тайну переписки. Пожиратели смерти были повсюду — они контролировали воздушное пространство даже там, где дома были защищены Фиделиусом. Так что упоминать Табу было нельзя — о его скорой установке знал лишь близкий круг приближенных. По той же причине исключалась подпись. Но не то чтобы Драко хотел подписаться. Драко искренне сомневался, что та рассказывала друзьям о возникших особенностях их отношений, и ей будет нелегко им объяснить, с чего вообще Драко Малфой заделался доброжелателем. Драко и сам не знал, зачем.       Драко лишь хотел две вещи. Первую — безопасность Грейнджер. Вторую — избавить себя от созерцания ее в своей гостиной в качестве пленницы. Оба эти желания Драко оправдывал собственным эгоизмом. Сохранность Гермионы, точно как и сохранность собственной психики, когда-то успели стать одним целым. Точно капкан захлопнулся.       «Грейнджер, не называйте его по имени! Это может быть смертельно опасно!» — Драко остановился на этом варианте и вывел необходимые буквы на старом пергаменте.       Подозвав семейного филина, Феликса, Драко привязал ему к ноге сверток и, угостив на прощание парой совиных вафель, открыл окно.       Думать о том, что этот клочок бумаги, так же, как его филин, через несколько часов или немного дольше, в зависимости от того, где та находилась, будет у Грейнджер, было нельзя. Тут же хотелось вернуть птицу и привязать вместе с письмом себя — прямо к лапе, чтобы его тоже доставили к Грейнджер из этого бардака. А там бы они разобрались, что делать. Она бы, возможно, даже немного обрадовалась его появлению, если, конечно, тот поцелуй что-то значил для нее.

***

      Феликс был старым филином. Он прожил у Малфоев большую часть своей жизни и умел выполнять поручения. Он любил совиные вафли, любил охотиться по ночам и любил, когда с лапки, наконец-то, отвязывал письмо именно тот волшебник, которому оно предназначалось.       Сегодняшний адресат Феликса не спешил к нему. Филин быстро нашел нужное место, он даже не сомневался, что загадочная Гермиона Грейнджер, которой письмо он доставлял впервые, была где-то недалеко.       Белый шатер, занимающий огромную площадь недалеко от громоздкого дома, который точно норовил упасть из-за обилия этажей, строившихся вверх и явно игнорируя правила строительства и законы земного притяжения. В шатре было людно — звучала музыка, импровизированная танцплощадка пользовалась спросом, а за небольшими столиками сидели те, кому для танцев не хватало либо места, либо сил. Но ровно в тот момент, когда Феликс, осмотревшись, расправил крылья и уже норовил ворваться в этот праздник жизни, его остановила серебристая тень, заговорившая грубым мужским голосом:       — Министерство пало!..       Окончание речи Феликс не слышал — в считанное мгновение поднялся крик, началась суматоха, паника, и волшебники, как один, начали исчезать, а темные фигуры появляться с характерными хлопками, сея вокруг огонь, крики и еще большую неразбериху. Феликс сначала растерялся — лететь в самое пекло ему расхотелось и он, спикировав для разворота, почти было направился поискать получателя снова — быть может, она уже исчезла, как и большинство магов. Но выпущенное одной из фигур в черном проклятие попало прямо в его сверток и он воспламенился. Феликс стал чаще махать крыльями, пока огонь не перекинулся с бумаги на ножки и не опалил перышки на пузе, что так любовно чистил филин в любой свободный момент. Но Феликсу повезло — огонь оборвался, как только нить, удерживающая послание, сгорела, и большие совиные глаза могли видеть как пепел, оставшийся от письма, спикировал вниз, теряясь среди зеленеющей травы.       У Феликса не было выбора.       Он, разочаровавшись в себе и в невыполненной работе, полетел домой. Хуже было бы только одно — если бы письмо попало в чужие руки. А так, ему, как почтальону, было неприятно, но не смертельно. Если бы он мог — он бы сообщил, разумеется, молодому хозяину, что его задание не выполнено. Он бы, возможно, даже раскаялся, как это делала Минки в случаях провинности, но Феликс был филином и говорить не умел, ему оставалось есть совиные вафли и чистить перышки. Так что Драко осталось никогда не узнать о том, что письмо не попало в нужные руки, а действие Табу Гермиона впервые почувствует гораздо раньше пасхальных каникул.

***

      У Драко Малфоя не было выбора.       Он, взяв себя в руки, а точнее — в охапку, открыл глаза. В общем-то, вокруг мало что изменилось. Он по-прежнему был дома, но уже в зале западного крыла, а казалось, что он только сейчас проводил Феликса, и теперь его плечо сжимал отец, говоря повелительно:       — Посмотри внимательно, сынок. Послушай… Если мы отдадим Поттера в руки Темного Лорда, то нам все простят. Все будет так, как и должно быть — ты понимаешь?       Впереди стояла Беллатриса и сжимала в руках то, что на Поттера было похоже весьма смутно, но точно было им. А сзади было слышно тяжелое дыхание и шарканье ног. Каких сил Драко стоило не заорать — прямо тут, смотря на Поттера, но видя другое, не мог представить никто.       Драко, ты ведь точно знаешь, чье именно сзади дыхание. И ты точно знаешь, что последует за этим.       Драко Малфой, конечно, знал, что заслуживает наказания. Он не был чертовым праведником, не был святошей, он не был Поттером и, на крайний случай, не был даже Уизли. Но он не знал, за что именно ему выбрано такое наказание. Даже за убийства приговор был милостивее. Но с ним поступили так. Если это очередной кошмар, то он сейчас проснется, наверняка. Его существо просто не выдержит. Надо только немного ускорить процесс пробуждения — ущипнуть себя за руку, за ногу, откусить себе голову — что угодно. Что, мать его, угодно.       — Давайте-ка не будем забывать, кто его поймал на самом деле, — голос егеря отдался эхом от стен и въелся в мозг Драко с особой жестокостью.       Это было нереально.       Ну, конечно, не могло этого быть — он же отправил письмо, он, блять, собственными руками написал письмо, они не должны были делать — никто из них, они не могли, не имели права, он отправил, он… Черт!       Если его пребывание здесь имело хоть каплю смысла, это должно было сработать.       Она не должна была сейчас быть сзади, скованная, пойманная, загнанная.       А Белла не должна была тянуть руки к Драко и, слащаво называя его милым, тащить к Поттеру.       Тот сидел на полу и выглядел как пчеловод-неудачник, которого покусал потревоженный рой. В прошлый раз Драко даже поинтересовался этим, но нынешнего Драко лицо Поттера волновало в последнюю очередь.       Он лихорадочно соображал.       Это не могло быть сном по одной причине — обычно его сны всегда ограничивались только ей — Грейнджер — а сейчас тут был Поттер, моргал на него своими заплывшими глазами. Рядом дышала тетка, опаляя своей близостью оголенные провода-нервы расшатанной психики Малфоя.       — Это все ты, милочка? — будто вспомнив о существовании кого-либо еще, кроме грузного мешка-Поттера, Белла вскочила с ног и направила палочку на Грейнджер.       Драко нельзя было поворачиваться — на него смотрели несколько пар глаз, среди которых большинство было вооружено и меньшинство было на его стороне. Если это был не сон, а зная свое везение и заслуживая наказания, Драко понимал, что это был не сон, это был очередной скачок — и на этот раз в самое пекло, Малфой отдавал себе отчет — он не победит.       В очередной раз побеждают его.       В очередной раз придется, замявшись, выдавить из себя:       — Я… Не уверен…       А еще придется, убравшись подальше с позволения отца, не слушать, заткнуть себе уши изнутри, кричащую Беллатрису, от слащавости которой не осталось ни капли:       — Где вы его взяли?!       Можно было отсчитывать: три-два-один…       Драко перестал дышать. Мерлин, он вообще начинал это делать с того момента, как открыл глаза?       Если сейчас, вот прямо сейчас, кинуться на Ступьяра или проклясть спину Беллатрисы — его сразу убьют или еще помучают? В любом случае — это будет легче, это будет проще, чем стоять сейчас поодаль и ощущать себя слабым. Бесхребетным. Никчемным. И снова слабым.       — Он был в ее сумке, когда мы ее обыскали, — отчеканил егерь, как солдат на плацу, — полагаю, теперь он мой.       Беллатриса не заставила себя ждать — заклятие, выскочившее из ее палочки, повергло неуместно ухмыльнувшегося егеря. Затем второго. И третьего.       Драко не смотрел на них.       Все, что он видел, это схваченную Грейнджер. Ее не удерживали — она жалась к Уизли и даже не смотрела в его сторону — конечно, ей было не до этого, какой толк смотреть на Малфоя, который ничего не сможет сделать? Не сможет спасти. Не смог тогда и сейчас не сможет.       Ты жалок, Малфой.       — ВОН! — заорала Белла и своими когтистыми пальцами потащила Гермиону к себе.       Ты ничтожество, Малфой.       Ты трус.       Ты знаешь, что сейчас будет — чокнутая Белла схватит ее и замучает до полусмерти, исполосует ей запястья, которые ты с упоением целовал совсем недавно. А ты будешь тут — ты всегда будешь тут.       Жалкий.       Слабый.       Ничтожный.       Это никогда не закончится. Этот ад — вечная пытка.       Ты уже слышишь ее крики — хотя даже Уизли с Поттером еще не отвели в подвал, но ты уже слышишь — твои уши уже закладывает ее вопль. Тебе не кажется, Малфой. Она кричит из-за тебя, она всегда будет кричать из-за тебя, и ты будешь видеть ее, будешь просыпаться от кошмаров из ее крика, растрепанных волос и порезанных рук.       Потому что ты слабый. Пустой. Никчемный. Ты ужасен. Ты труслив. Да, ты трус, Малфой. Ты трус.       И ты не имеешь права даже думать о ней — и ни о чем, что с ней связано. Ты всегда оставляешь ее здесь, на своем холодном полу, одну, брошенную, ты не спасаешь ее, ты просто смотришь.       Ты всегда просто смотришь и даже независимо от того, насколько она тебе нравится — ты ее бросаешь.       Ты всегда выбираешь семью, свою безопасность, свою трусость.       Это становится невыносимым.       Ты не изменишься, Малфой.       Ты не изменишься, понимаешь?       Ее могут пытать каждый день, каждый час в твоей голове — ты лишь отведешь глаза за секунду до ее оглушительного крика.       Когда-то этот крик может стать последним, и ты даже здесь ничего не сделаешь.       Не сможешь. Никогда. Никогда в своей жизни.       — НЕТ! — взревел Малфой.       Когда-то каждая накалившаяся струна лопается. Когда-то приходит момент, когда голова отказывается соображать, а руки делают то, что хотят.       Драко не отдавал себе отчет, когда вихрем сорвался с места и, оттолкнув Грейнджер от Беллы, прижал ее к себе, собираясь трансгрессировать. Беллатриса настолько шокирована внезапными действиями племянника, что даже ее отточенная быстрота реакций дала сбой, предоставляя фору, которой хватило бы исчезнуть из поместья, не применяя ни единого заклинания — трансгрессировать в своем доме возможно и без палочки.       Драко не думал, что будет с его родителями — их накажут или убьют, а может, им повезет — просмотренные воспоминания подскажут, что Драко вел собственную игру и родители не знали ее смысла. Драко вообще ни о чем не думал, прижимая к себе исхудавшее и напуганное тело кудрявой ведьмы, но инстинкт или, возможно, интуиция подсказали — Поттер с Уизли останутся тут.       А Грейнджер ему этого не простит.       И это стало достаточным аргументом, чтобы в мгновение ока задвинуть Грейнджер себе за спину и, схватив палочку, заорать:       — Хроно моменто!       Выходит, эти его перемещения были не напрасными, если первое заклинание, пришедшее в голову, было из прочитанных тогда, в библиотеке на втором курсе, книг, когда казалось, что решение его проблемы можно найти там. Это было так недавно и поэтому вспомнилось. Это было достаточно важно, чтобы забыть.       Драко не думал, что у него получится. Это заклинание требовало выдающихся магических способностей, но движения его оппонента начали замедляться.       Вот Беллатриса медленно подняла руку и произнесла почти по слогам:       — Кру-ци-о!       Времени было достаточно, чтобы присесть, утягивая за собой Гермиону и закрыть ее от болезненного луча.       — Эверте статум! — прокричал Драко в сторону Ступьяра, наставившего на них свою палочку.       — Экспеллиармус! — долетело откуда-то сбоку.       Грейнджер не упустит момента вставить свою лепту: она уже обезоружила Беллатрису, пребывающую как будто в замедленной съемке.       Драко успевал уворачиваться, но времени на то, чтобы разбираться, кто именно пошел в атаку, было в обрез.       — БЫСТРЕЕ! — заорал он не то себе, не то Гермионе, не то этим двум олухам, которые вместо того, чтобы помочь ему, все еще не одупляли, что происходит, беспомощно оглядываясь по сторонам.       Гермиона поняла все быстрее, она вырвалась из его спины — что за несносная девчонка в самом деле — и протянула руку к своим недоразвитым:       — Хватайтесь! Живо! — скомандовала она, пока Драко успевал выкрикнуть в их сторону:       — Протего!       Желтый щит заслонил от летящих в их сторону проклятий, а Драко возблагодарил Мерлина и Моргану за то, что слова Гермионы они выполнили точно и быстро. Ясно дело, слушать ее было привычно, чем наблюдать странные действия Драко Малфоя.       Темного Лорда уже вызвали — это не подвергалось сомнению, и действовать нужно было сейчас, до того, как наколдованный им щит пробьют дробью летящие вспышки.       Драко Малфой сжал протянутую ему ладонь Гермионы и зажмурил глаза, представляя то место, куда бы он хотел их перенести. «Подальше отсюда», — это наверняка было в его мыслях, и крюк, подхвативший эту странную цепочку из четырех звеньев, выполнил его желание.       Многое оставалось позади. Выстроенные баррикады, прожитые года, неспасенные жизни, оставленные в опасности родители, разъяренная Белла, летящий на черных крыльях Темный Лорд, — позади оставался замок, считающийся домом.       А впереди?       Что могло быть впереди?       Драко не знал, как не знает ребенок, впервые покинувший свою зону комфорта и отправившийся во взрослую жизнь.       Это было странно, это было волнительно и это было, пожалуй, опасно.       Но в то же время было легко. Это было легче, чем остаться там, и Драко больше не чувствовал себя слабым. Он был сильным.       Сильным.       Сильным…