Особая магия

      — Держись крепче. Вот так, — давал указания Драко, усаживая Гермиону впереди себя.       Позволить ей бояться он не мог и после клятвенного многоминутного уверения в том, что она не упадет, что он не позволит ей упасть — она наконец-то сдалась, пообещав ему, в случае чего, воскреснуть и убить его лично, если они разобьются. И Драко верил ее угрозам. Но еще больше он верил себе: он не позволит ей упасть. Он разобьется в лепешку, сам станет гребаной метлой или батутом в случае чего, но она не упадет.       Драко умел держать равновесие, он чувствовал метлу, а то, что Грейнджер все-таки согласилась, придавало уверенность, равной которой он еще не чувствовал. Драко Малфой был всесилен.

***

      Гермиона редко боялась. Но полеты — это было не ее от слова «совсем». Она не соглашалась на уверения Гарри, на просьбы Рона, ее начинало мутить даже от чересчур долго наблюдения за квиддичем, а тут она сидит на метле, прижимаясь спиной к сильной груди Драко и смело ждет, когда тот оттолкнется ногами, и они взмоют в воздух.       Спустя секунду это произошло.       Первое, что ощутила Гермиона — это ветер. Он ласкал лицо, холодил щеки и принимал в свои объятия. Драко обнимал ее одной рукой, а второй держал древко метлы, направляя ту вперед.       Гермиона открыла глаза и удивленно ахнула. Перед ней раскинулось море — огромное, бескрайнее, уходящее в горизонт и переливающееся в ночных огнях. Света мало, но тот, что доходил из окон «Ракушки» и соседних фонарей — подсвечивал водную гладь, и это выглядит завораживающе. Драко прижимал ее сильнее к себе и закрывать глаза от страха больше не хотелось.       Его руки надежные. Его грудь теплая. А метла в его руках послушная. И Гермиона не боялась. Больше — уже — не боялась.       Линия горизонта никогда не приблизится — потому что это закон. Ветер увеличивался пропорционально скорости — это закон. Гермиона Грейнджер не летает на метлах. Не летала — до сегодняшнего дня. Теперь это опьяняющее чувство свободы передалось и ей. Теперь ветер перестал быть ласковым — он нещадно трепал волосы и был повсюду. Внизу была вода. Где-то вдалеке раскинулась «Ракушка», пестреющая своими огнями. А Гермиона была здесь — вместе с Драко, и он был настоящим, живым, реальным, а еще находившимся с ее друзьями, с Орденом и с ней самой. Совсем недавно она поставила крест на своих мечтах и домыслах, она отметила их тяготение знаком «невозможно». А теперь она сорвала эту ненужную табличку и разрушила очередной закон.       Гермиона была свободна. Она была легка.       Ну и что, что там, далеко, гремит война? Гарри победит — и никак иначе. Они все смогут, они справятся, иначе зачем это все?       Гарри — великий волшебник, у него есть Орден, у него есть огромное сердце, у них есть план и они победят, они сделают все возможное, чтобы победить. Так какой смысл переживать об этом?       Хотя бы переживать сейчас, когда ее обнимают руки, о которых она грезила целый год, запрещая самой себе это делать, но никогда своих запретов не соблюдая. Она не смела надеяться, что этот момент у них будет — что она будет так счастлива, и так легка, и так невредима, и он будет с ней: осязаемый, реальный, прекрасный? Он будет греть ее спину и держать ее в воздухе, а она не будет бояться?       Именно это называется надежный тыл. Именно это и есть та сила, которая спасает тогда, когда не спасает уже ничего. Гермиона была под защитой: от ветра и высоты, от невзгод и смерти.       Гермиона не чувствовала своего веса: она была перышком, парящим над океаном: легким, воздушным, но не одиноким, и об этом хотелось кричать, что она и делала:       — Я умею лета-а-а-ть! — что есть сил, не щадя легкие. — Я УМЕЮ ЛЕТАТЬ!       И Гермиона верила в свои слова. И Драко Малфой верил.

***

      Когда они приземлились, у Гермионы не было слов. Она чувствовала под ногами землю, но все еще парила на высоте. Причудливый огонь жег ее изнутри. Этот огонь был силой. Этот огонь был вдохновением. Этот огонь был любовью. И он не гас. Гермионе казалось, что он никогда не погаснет.       — Я умею летать, — повторила она, повернувшись к Малфою, но тот оказался ближе, чем она рассчитывала, он уже успел вернуть метлы на место, а сейчас стоял рядом с ней настолько близко, что кончик ее собственного носа чиркнул о его, и Гермиона на минуту смутилась. А потом ее поглотил этот огонь, и она повторила: — Я умею летать.       — Я знаю, — прошептал он, не отстраняясь ни на миллиметр. Их дыхание смешивалось, представляя собой квинтэссенцию опьяняющего бриза, морского воздуха и полета.       — И я не о метле, — уточняет Гермиона.       Драко долго смотрел в ее глаза — это гораздо удобнее было сделать сейчас, когда она так близко, чем тогда, когда она была на занятиях, когда они играли в гляделки в Большом зале или жались к друг другу за обеденным столом. Сейчас она была только его: не Уизли, думать о намерениях которого относительно нее было по-настоящему опасно — Драко мог не сдержаться, и он и не думал, не Крама, который был уже далек в воспоминаниях Гермионы, но свеж в воспоминаниях самого Драко, не Поттера, который без нее и дня не продержался бы на этой войне. Она принадлежала Драко. И он тщательно искал в ее глазах отпечаток того безумия, что захватило его собственное существо. И, видимо, его найдя, он заключил:       — Какая же ты идиотка, Грейнджер… Какая идиотка.       И поцеловал ее, точно понимая, что она хотела ему сказать.

***

      Мир был всесилен. Мир был огромен. Границ не найти — сколько ты не пытайся. Руки путались в пышных кудрявых волосах. Голова кружилась. Малфой сходил с ума.       Ах, да, он уже был сумасшедшим и сойти с ума не мог.       Вокруг было холодно — не успевший прогреться за день, ночной воздух был полон зимним холодом, он мог бы вызвать мурашки и дрожание рук, если бы, разумеется, не было бы причины более весомой, чем какой-то там воздух. Интересно, была ли рядом находящаяся и целующая его ведьма достаточной причиной для этого? У нее были теплые ладони, даже горячие, исступленно трогающие его лицо, у нее были жаркие губы, те, что прижимались к его собственным и таяли под его напором. Это было достаточной причиной, чтобы перестать заботиться о холоде и ночном влажном воздухе, проникающим под одежду.       Потому что, несмотря на это, одежду хотелось снять. И не только свою собственную.       Никогда Драко Малфой не хотел это сделать настолько сильно — это не было похотливым желанием обладать, подчинить, это было жаждой, да-да, именно жаждой — сделать глоток, чтобы жить дальше. Будто у Драко Малфоя закончился заряд — заряд прожить эту жизнь, и его энергия была в ней — и только так, и никак иначе — можно было вернуть собственные силы.       Любовь бывает разной: отдающей, забирающей, разрывающей и не оставляющей после себя ничего, кроме выжженного в пепел естества. Горят дома, горят люди. А бывает любовь другая — взрослая, необходимая, пра-виль-на-я.       Вот и руки, отглаживающие спину Гермионы и так и норовившие забраться под старое растянутое худи — были правильными. И кто такая была Гермиона, чтобы им препятствовать?       В ночном воздухе точно что-то было. Будто небесный зельевар подмешивал сыворотку правды и распалял ее исключительно ночью, делая людей честными и доверчивыми по ночам. Даже воздух пах ночью особенно: свежо, отрезвляюще. Им можно было дышать, не боясь, что легкие разорвет пеплом, жаром невысказанных обид и несдержанных обещаний.       Ночью все было другим.       В маггловских научных изданиях это объяснялось гормоном сна — мелатонином, но в волшебном мире это звалось магией — и на самом деле являлось ей.       Гермиона Грейнджер ночью становилась другой: она была смелее и правдивее в своих желаниях. Она откинула голову назад, открывая доступ к своей шее. Почувствовать его губы там — это то, что ей было нужно. Здесь и сейчас. И дышать. Разумеется, не забывать дышать в этот момент — было особенно актуально.       Драко Малфой воспринял этот жест правильно — он переместил свои губы ниже, с трудом оторвавшись от призывно раскрытых для него губ, и прошелся влажной дорожкой по ее коже вниз, почувствовав линию челюсти и прижимаясь к подрагивающей сонной артерии.       Ее кожа была даже лучше, чем он помнил и знал раньше.       От его ласки она то ли всхлипнула, то ли простонала, умоляя о большем. Дважды повторять не пришлось.       Драко было тесно в своих брюках. А еще тесно где-то в своей душе. Ему казалось, что еще минута промедления — и его просто разорвет. Размажет это невысказанное и запертое где-то далеко и так мучительно давно — эти чувства к ней — чувства, когда он знал ее по школе — высокомерная девчонка-выскочка, подружка Поттера и в довесок магглорожденная, с вороньим гнездом на голове, но в то же время загадочная, остроумная, решительная, немного безумная, изящная и светившая своей необычной красотой. И эти факты принуждали Малфоя обращать на нее внимание и думать о ней перед сном, когда думать полагалось о Пэнси, или о той пышногрудой старшекурснице, но никак не о Грейнджер. И Драко ненавидел себя за это, и ее тоже ненавидел, и запрещал себе, запрещал ей смотреть на него тогда. А сейчас, проходя во второй раз все то же самое — Драко уже не справлялся. Честно говоря, он даже перестал пытаться справиться.       Он стал честнее.       И да, он повзрослел.       Есть вещи гораздо важнее, чем воронье гнездо, чистота крови и дружба с Поттером как минус — есть то всеобъемлющее чувство, когда ты обнимаешь того человека, о ком хочешь думать, кого хочешь видеть в своих объятиях. И это никогда не была Пэнси. Это никогда не было никем, кроме той, что сейчас тает под его губами и позволяет прижаться ближе — дает возможность слиться с ней воедино — это всегда была она. За одним исключением — теперь Драко признался в этом.       Вокруг не было ни души — даже море притихло, наблюдая за темными фигурами, спасающих друг друга от одиночества, от ошибок в жизни и от будущего сожаления.       Они были правильными, как ночное откровение и как холодный воздух. Они были правильными — стоящими тут в объятиях друг друга, как корабли, долго бороздившие просторы Вселенной и наконец-то нашедшие свою гавань, а вместе с ней нашедшие себя. И море убавило громкость, боясь помешать им, и воздух вокруг них нагрелся до обжигающе-высокой температуры.       Они были самим воздухом и дышали друг другом.

***

      День Рона Уизли не задался.       Он терпеть не мог Драко Малфоя. Нет, даже не так: он ненавидел Малфоя.       Особенно сейчас, когда тот, появившись точно из ниоткуда, с чего-то оказался в их команде. Это все Гарри — со своими высокими моральными качествами, сам же Рон был уверен — Малфою палец в рот не клади — по локоть откусит, и ему доверять — себе дороже.       Но кто же слушал Рона Уизли?       Легче было отмахнуться, говоря: Рон, все заслуживают второго шанса.       Или еще лучше: он рисковал ради нас, мы не можем его выгнать, Рон.       А Рон бы еще как мог: старой метлой да по ногам.       Особенно сейчас, когда Рон видел то, от чего его глаза решили вылезти из орбит.       Гермиона! Его Гермиона! Да что говорить, почти его девушка, обжималась с хорьком — да и как обжималась, если бы они были не на берегу моря, а в комнате — объятиями они точно не ограничились, они бы точно были заняты другим делом.       Это же Гермиона! Это его Гермиона! Это дом его брата — и…       Рону не спалось. Он долго ворочался в кровати, сначала пытаясь найти удобную позу для сна, потом пытаясь найти смысл своей жизни, потом представляя свою жизнь после того, как война закончится, а потом он, перестав терзать себя, встал и отправился на кухню попить воды. И что-то съесть, если это что-то еще на кухне оставалось.       Но он не дошел, остановившись у огромного, во всю стену, окна, ничего не скрывающего, а демонстрирующего все — от каждого камня до каждой звезды на ночном небе. Но Рон Уизли видел не звезды — он увидел то, от чего отойти не сможет еще долго.       Там была Гермиона — с этим хорьком — Малфоем.       И они делали вид, точно у них любовь. Хотя Рон ставил ставки, что это Малфой ее приворожил, или опоил, да что угодно, что могло бы заставить Гермиону смиренно целовать его тонкие губы и, видимо, еще и получать от этого удовольствие. Рону захотелось помыть глаза со спиртом.       Нет, Рон не дурак — он замечал, что Гермиона к нему остыла — она больше не позволяла брать ее за руку или убирать ее кудряшку за ухо, когда она ей точно мешала, или делать другие жесты, ни к чему не обязывающие, но те, что позволяют себе влюбленные, подготавливая почву для серьезных отношений. Но Рон списывал это на то, что Гермиона все еще обижается после того, как он бросил их с Гарри. Называть можно было как угодно, но факт оставался фактом — Рон в них усомнился, он отказался от них, пусть и на пару минут, когда виновен был крестраж на его груди, но он отказался, и Гермиона имела право быть за это в обиде.       Но теперь Рон понимал, что причина в другом: эта причина белобрысая и до мерзости неприятная. Она выбрала не его — Рона Уизли, который иногда боялся к ней даже прикоснуться, до того хрупкими были их отношения, а Малфоя, с которым она танцевала на четвертом курсе на глазах всей школы, и Рон тогда почуял неладное, и Мерлин знает чем еще занималась тогда, когда никто не видел. Тогда ситуация стала гораздо понятнее: ясно, зачем Малфой им вздумал помогать. Ясно, почему Гермиона стала холоднее льда по отношению к нему, и ясно, что компания Малфоя грозит им своим продолжением.       Рону теперь действительно нужно было подумать. И еще отмыться.

***

      Вскоре о них узнали все.       Рон не рассказывал — он был слишком обижен, чтобы выставлять свое полное поражение напоказ — он просто поделился с Гарри. Гарри тоже был молчалив, он сухо покивал, немного сконфузился, но в итоге решил, что главное, чтобы Гермиона была счастлива. А она умнее их вместе взятых — она сама сможет разобраться, в чем оно заключается — это ее счастье. А они, как друзья — будут приглядывать и, если Малфой ее обидит, или расстроит, или что-то еще, они оторвут ему голову и припомнят все претензии, коими они обладали, но какие приходилось сдерживать из-за защитного купола, называющегося «лучшая подруга Гермиона и зона ее ответственности».       Так что утечки информации от друзей не было — они перешептывались тихо и в одиночестве. Можно было считать, что рассекретились они сами — Гермиона сияла. Она смеялась над каждой шуткой и над каждой ситуацией, она порхала по дому, она принималась за составление их плана с большим рвением, чем обычно, но ее внимание было слишком далеко, чтобы сгенерировать что-то новое. Если бы она готовила — она бы нещадно пересаливала бы блюда, но, к счастью, готовила Флер, и она все замечала и рассказывала мужу:       — Это пгекгасно — они влюблены!       Малфой был сдержаннее — в большинстве он был угрюм, как обычно, но, когда его глаза натыкались на что-то, что являлось Гермионой: пишущей, читающей, пьющей чай или гуляющей по берегу моря — на его лице появлялась такая наитупейшая улыбка, что сомнений не оставалось: он — вторая жертва.       Дни шли медленно, тягуче — они провели в «Ракушке» всего два дня, а по ощущениям и событиям прошла уже вечность.       Успел состояться даже тот разговор, во время которого Драко собирался уберечь Гермиону от необдуманных поступков, коим, разумеется, считалось вторжение в банк, но все пошло не так, как тот надеялся.       В тот вечер они были в его комнате — они решили проводить время именно там, потому что в комнату Гермионы беспардонно вторгались ее друзья, чье отношение к Малфою все еще было противоречивым — Уизли разве что жар из носа не пускал — и упрямо молчал, не говоря ни слова Гермионе без производственной необходимости, а на Малфоя смотрел как на исчадие ада, Поттер то и дело толкал его в бок, точно там у Уизела была кнопка выключения, но она не всегда срабатывала. Во время их разговоров, к слову, план был составлен, оборотное зелье готово к использованию, волос Беллатрисы тоже, и дело оставалось за малым — отправиться следующим утром, рискнув мечом, собой и всем остальным, Рон безапелляционно заявил:       — С собой мы его не возьмем.       Гермиона и не собиралась: несмотря на хилую основу — она была уверена, что план сработает — они это сделают. Гермиона чувствовала в себе силу — она была вдохновленной, она была уверенной, ей все было по плечу. Наверное, если Малфой был таблетками, то это его побочный эффект — охватившая ее эйфория. Если предположить, что Драко Малфой — настоящий, живой Драко Малфой чувствует к ней что-то, к ней, к грязнокровке, к той, которую он ненавидел, не зная, а узнав всего капельку, выбирал ее — то разве было что-то еще в мире, неподвластное Гермионе?       Навряд ли.       Точно так же как и в полете на метле, Гермиона не чувствовала тяжести.       Она была готова сражаться. Она знала, на что она способна, и эта уверенность выращивала за спиной крылья. Что там «Гринготтс» — дайте ей палочку и Волан-де-Морта — она лично заколет его даже без магии, если с ней будет Драко — если он будет ей верить, если он будет ее целовать и смотреть вот так вот — так, что из его взгляда можно варить приворотное зелье.       — Грейнджер, ты мне веришь? — спросил он, отвернувшись от ее поцелуя, который прилетел ему в щеку.       Откладывать разговор было нельзя — Драко, разумеется, нравилось проводить с ней время вот так — целуясь и болтая о всякой ерунде, отдыхая впервые за всю жизнь, но так было больше нельзя — Драко знал, что они готовы отправиться, и просто ждут момента, чтобы слинять.       Драко решил не говорить ей о своем путешествии и своих гораздо больших знаниях, чем она думала. Свое решение он оправдывал одним: он не сможет идти дальше, если она в нем усомнится. Усомнится в его словах, действиях, психическом здоровье — в чем угодно — это не имело значения. Если она хоть на миллиметр отдалится — Драко умрет. В очередной раз что-то важное в нем надломится, и, возможно, в этот раз это станет последним, потому что в Драко ничего не осталось, кроме нее.       Гермиона, не задумываясь, кивнула.       — А если я скажу что-то, ты сможешь меня послушать и выполнить это без лишних вопросов?       Тут Гермиона задумалась, прикусывая губу.       Одна его рука все еще лежала на ее бедре — и это очень мешало мыслить здраво.       — Смотря что, — уклончиво ответила Гермиона.       — А уж я надеялся, что ты перестала быть вредной задницей.       Гермиона показала язык, а потом, нахмурившись, принялась ждать продолжения.       Серьезные разговоры ее волновали, во время войны она сама стала натянутой от волнения струной, и она боялась того, что может сказать ей Драко. Его слова всегда были ножами, ранящими в самое нутро. Она была открыта перед ним, она была доверчива, и сейчас боялась его слов особенно.       — Если я попрошу тебя, допустим… Отменить ваш план по ограблению банка? А сам пообещаю, что мы придумаем что-то другое, менее опасное, но такое же эффективное.       — Откуда ты знаешь? — ахнула Гермиона.       Гермиона была уверена, что они с мальчиками общались приватно, а знания Драко заставили появиться подозрения, что Драко подслушивал — это было вполне в стиле того Драко, которого она знала раньше, до его причудливых метаморфоз.       — Скажем так: я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, и прошу тебя, нет, я умоляю тебя, Грейнджер, довериться мне.       Он снова прижался губами к ее ладони, точно зная, что этот жест всегда смягчал Гермиону.       — Я тебе доверяю, но… Объясни мне все, — Гермиона была готова услышать правду, какой бы она ни была, — что происходит, Драко? Почему ты спас нас? Почему ты еще нас не убил? Что вообще с тобой происходит?       Гермиона вскочила с кровати, на которой сидела пару минут назад, прислонившись к Драко, а теперь отшатнувшись от него, как от прокаженного.       — Я не могу рассказать тебе всего, — уклончиво начал Драко. Он тоже поднялся — он хотел ее успокоить и раскрыл объятия: — Иди ко мне.       Гермиона помотала головой.       — Пока не услышу объяснений — я никуда не пойду, Драко Малфой.       Гермиона была упрямой, а сейчас была еще и напуганной. Пусть говорит все как есть — пусть лучше ее шар влюбленности лопнет сразу, чем ходить обманутой, чем сомневаться и упиваться своим неведением.       — Ладно, — смиренно выдохнул Драко — он все же знал, что переспорить Гермиону ему никогда не удастся. Она была до жути упрямой, и даже могла ударить, если будет особо не согласна. От воспоминаний Драко усмехнулся, набираясь сил для разговора, который удовлетворил бы ее, но не поставил бы под сомнение самого Драко и его мотивы.       — Помнишь, я пытался поговорить с тобой на четвертом курсе? Тогда после Бала?       Гермиона задумалась, а потом, сухо кивнув, пояснила:       — Да, ты нес какую-то чепуху о маховике времени и пытал меня.       Гермиона все еще стояла поодаль, будто Драко представлял опасность, и ему это надоело — стоять с раскрытыми объятиями, оголять душу, а Гермиона не собиралась хоть как-то облегчить ему задачу. Он подошел и обнял ее сам.       — Так вот, тогда я сказал тебе не все.       Гермиона почувствовала его руки вокруг своей талии и прижалась носом к свитеру Драко (вообще-то свитеру Билла, который одолжил его Малфою, на смену его черной рубашке).       — Ты вообще ничего не сказал, — произнесла Гермиона, втягивая носом ставший родным запах и постепенно успокаиваясь.       Ничего плохого не произошло — и Драко сейчас все объяснит, и чего она разволновалась?       — Я знаю, что будет дальше.       Гермиона замерла.       — Ты что?.. — ошарашенно переспросила она.       — Я не могу объяснить тебе все — не могу сделать этого сейчас, но когда это закончится — я все объясню — я обещаю тебе, — произнес Драко, поглаживая ее по голове, — все, что я могу сказать сейчас — это то, что я знаю, что будет дальше.       — Как Трелони? — уточнила Гермиона. — Драко Малфой, ты что — переходил на прорицание?       — Нет, я…       — Ты же знаешь, что это — одна из самых неточных наук и… — Гермиона начала свою речь, но была остановлена.       — Прорицание тут не при чем. Грейнджер, слушай. Это не связано с Трелони или с чем-то еще. Я сам не знаю, с чем это связано. Я не сумасшедший, — зачем-то на всякий случай добавил Малфой.       Гермиона молчала, осмысливая услышанное в своей голове.       — И?       — Что и? — ожидая ее вердикта, переспросил Малфой.       — Что будет дальше? — тихо спросила Гермиона, обнимая руками его спину.       — Ну-у-у, — замялся Малфой, — вы ограбите банк, улетите оттуда на драконе и отправитесь в Хогвартс, а там будет битва, и вы победите Темного Лорда и…       Договорить Драко не дали. Мягкие губы настойчиво его поцеловали — а, видит Мерлин, это он собирался затыкать рот Гермионы поцелуем, но сейчас была ее очередь. Она толкнула его в сторону кровати.       — Ты умеешь читать мысли?       — Что? — переспросил Малфой, садясь на кровать и притягивая ее к себе. — Да, я владею легилименцией и окклюменцией тоже.       — Тогда, — целуя его попеременно в обе щеки, — ты должен знать, что влезать в мои мысли не слишком-то тактично, но — в перерывах между поцелуями вещала Гермиона, — я польщена, что веришь в нашу победу и, — не прекращая свое путешествие по лбу, скулам, переместившись на кадык, — ты должен уже знать, какой ты все же дурачок, и, — Гермиона решила не останавливаться и перемещалась ниже, снимая с него свитер. Мозг Драко соображать отказывался, и он позволял ей обмануть саму себя. Его объяснение звучало чересчур абсурдно, а Гермиона за пару секунд нашла более логичное объяснение, и была рада ему поверить, — мы будем в порядке. С нами все будет в порядке, — я тебе обещаю, — заключила Гермиона и стянула с себя толстовку.        Точнее, это была не Гермиона, это была сила, поселившаяся в ней. Если тебе отвечают взаимностью — то ты способен перевернуть весь мир, и Гермиона переворачивала.       Она была непоколебима в своей вере. А то, что еще пять минут назад она думала, будто потеряет Малфоя — потеряет опять, снова, как после Астрономической башни, что он признается ей, что все между ними было ошибкой, и была готова окунуться в черный омут одиночества, то теперь, зная, что он хотел ей сказать — ей хотелось рассмеяться. Он прочитал ее мысли — а как же иначе объяснить то, что он знал о их плане попасть в Гринготтс — не подслушивал же он в самом деле — и хотел ей помочь. Но она справится — она всегда справлялась, а теперь-то справится со всем и подавно. И если он был в ее голове, то теперь наверняка знал, что она к нему чувствует, и он продолжал ее гладить по голове и обнимать. И это стоило всего на свете.       В одном Малфой, конечно, ошибся — времени на новый план не было. Они отправятся с утра.       И эту ночь она собиралась провести так, чтобы потом не жалеть о несделанном.       Так далеко они все еще не заходили, хотя оба того хотели, но что-то останавливало, но теперь Гермиона знала — время пришло, и она не собиралась ни в чем их ограничивать.       Гермиона слышала о плотской стороне отношений. Она много читала и… И много слышала разговоров об этом: в спальне девочек одноклассницы-трещотки не щадили своих языков. Глупо было надеяться, что в круглосуточной школе пребывания мальчиков и девочек эти мальчики и девочки, становясь подростками и переживая переходный возраст, остались бы чистыми и невинными. В замке было много потайных уголков, достаточно свободного времени и достаточно дурости в голове, чтобы позволять себе много. Но вряд ли все парочки, имеющиеся в Хогвартсе, доходили так далеко, как собиралась пойти сама Гермиона, потому что она была уже совершеннолетней и чувствовала, что то самое время пришло.       Гермиона никогда не предполагала, что ее первый раз случится с Драко Малфоем за несколько часов до одного из самых рисковых и безумных мероприятий в ее жизни, посреди войны, забыв о Роне, чья обида на нее плескалась через край и так и норовила их затопить, и Гермиона понимала его: она сама пережила подобное, когда Рон был с Лавандой, но ничем не могла ему помочь, сердцу было не приказать, забыв о Гарри, чья великая миссия по спасению всего мира лежала камнем на его плечах, когда сама Гермиона была слишком легкой, чтобы парить над землей и не думала ни о чем, кроме парня, который был с ней.       Гермиона не сомневалась в своей правоте: он просто залез к ней в голову, хотя ни про каких драконов она подавно не думала, но в остальном: в их планах насчет Гринготтса, ее уверенности в их победу он оказался прав, и этого было достаточно, чтобы Гермиона верила ему и верила в него. Влюбленные женщины всегда с удовольствием обманывают самих себя, даже такие умные, как Гермиона Грейнджер. У нее еще будет время хорошенько подумать, кто такой этот Драко Малфой. У нее на это будет время. Но оно еще не настало. Сейчас было важнее другое — и это важное происходило.

***

      Драко Малфой целовал жадно. Он упивался каждым прикосновением и, наверное, если бы его убили прямо в тот момент, он бы этого даже не заметил. Его самого не было — были они. Это они освободились от ставшей ненужной одежды, это они придавливали друг друга к дивану и выцеловывали каждый миллиметр кожи, попадающейся на пути, это не Драко, нет, это они уточнили у них, остановившись на мгновение в формальном вопросе:       — Ты уверена?       Нет, это не Гермиона, это они шепнули, едва слышно:       — Абсолютно.       Их больше не было: они стали целым, когда он, перенеся собственный вес на руки и оказавшись напротив ее лица, попросил:       — Смотри на меня, Грейнджер.       А сам подался вперед, разрушая последнюю преграду на пути к их единению. Он, казалось, разрушил их уже тысячу — и осталась одна. Это стало почти его хобби — приближаться к Гермионе Грейнджер. И сейчас он достиг цели: он был в ней, с ней и для нее. И этого было так много, это было всем, что нужно. Он подавался назад и двигался вперед, распаляя огонь внутри Гермионы. Она горела: плавилась под его руками, и она никогда не будет прежней.       Той, которая не была с Малфоем. Впредь каждого встречающегося на ее пути мужчину она будет сравнивать с ним и, разумеется, в его пользу.       Назад дороги не было, и Драко двигался вперед. Он сдерживался, видит Мерлин, он сдерживался: двигался медленно и размеренно, пытаясь не причинить еще большей боли, чем он причинил. Он целовал ее губы, попеременно опускаясь к груди и тоже целовал. И опускал руку ниже, туда, где Гермиона и так чувствовала его и где был сосредоточен весь ее огонь.       Драко знал, как доставить удовольствие женщине. Он был со многими. Но теперь это было неважно — с Гермионой Грейнджер он был в первый раз — и с ней не работали никакие законы.       Она плотно закрывала глаза и дышала полной грудью, то замедляя так дыхание, то втягивая воздух сквозь зубы. Ее нужно было читать, словно она была той самой загадкой, которые обожала сама. А Драко Малфой не был глупым: он разгадал ее довольно быстро.       Она шумно втянула воздух и открыла глаза, встречая прямой взгляд серых глаз Драко. И она растворилась в них, с головой ныряя в пучину удовольствия.

***

      В Гермионе Грейнджер было так много чувств, что казалось, если им не дать выход — они ее разорвут, раздавят. Она была шариком с гелием, который летел вверх. Она пыталась уснуть, устроившись на руке Драко и прижимаясь к его груди. Но она была слишком одухотворена, чтобы спать. Эйфория, преследовавшая ее с начала их с Драко отношений, стократно усилилась, и она не могла усидеть на месте, не то чтобы уснуть: до того она была сильна. Будто Малфой был гребаным наркотиком, а она сама наркоманкой — до того он ее менял. Ей все было по плечу, а весь мир был у ее ног. И она знала, что их план сработает: в сейфе Беллатрисы их ждет удача, и даже если что пойдет не так — они выберутся, всегда выбиралась. Они победят. Других вариантов просто не могло быть.       Гермиона Грейнджер была взаимно влюбленной. Гермиона Грейнджер была всесильной.

***

      Драко Малфой не спал. Ведьма на его плече уже сопела, на ее лице даже во сне сохранялась улыбка.       Если бы кто-то сказал Драко раньше, что с ним уснет Гермиона Грейнджер, голая Гермиона Грейнджер, да еще будет улыбаться этой ситуации, а сам Драко будет любоваться ею и завидовать сам себе — он бы рассмеялся ему в лицо.       Он никогда не завидовал Уизли, даже когда тот был с Грейнджер — он не имел права ее даже ревновать, не то что завидовать. У Уизли ничего не было, зато у него была она. Тогда, в другой жизни, о которой думать Малфой не хотел. Теперь Грейнджер была с ним и он, завидуя сам себе, никому ее не отдаст. Пальцем тронуть не позволит.       Как только солнце выйдет из-за горизонта — Малфой отправится прямиком к Поттеру, и выложит все, как на духу. Малфой надеялся, что Поттер отнесется к его рассказу более критично, чем Гермиона: он не будет пытаться оправдать Малфоя — он его заподозрит, и этого хватит, чтобы предоставленную им информацию проверить.       А информации было достаточно: Малфой воскрешал в голове все, что только можно: все, что он читал в газетах, все, что до него доходило слухами и все, о чем рассказывал сам Поттер. Малфой не забыл бы упомянуть Снейпа и его нелепую кончину, он бы рассказал о нападении Сивого на Лаванду Браун и еще про смерти тех, что случились бы в битве за Хогвартс. Он бы предостерег их от Гринготтса — риск слишком велик, Мерлин знает, как им повезло в прошлый раз и случится ли это в этот.       Малфой бы настоял придумать альтернативу или же предложил бы свою помощь: он бы отправился с ними и участвовал бы по ходу событий, в каждую свободную минуту молясь, чтобы его не бросило в новое время. И у них бы все получилось — он бы присматривал за Грейнджер и не позволил бы ни одному волоску упасть с ее головы. Он был бы рядом.       Если бы Поттер не согласился — он бы отправился к Крюкохвату, и отдал бы ему фамильный перстень, гоблинские шедевры из его собственного хранилища или что угодно — лишь бы тот не позволил случиться непоправимому.       Драко не знал, чего боялся больше: того, что он уже изменил события, и последствия могут быть катастрофическими — их могли поймать в «Гринготтсе», и ни о каком спасении мира и даже их жизней речи быть не могло. Или того, что прошла уже половина недели — неужели Беллатриса не предприняла мер по охране своего сейфа, не сообщила о потери волшебной палочки?       Отправляться туда сейчас, когда мир нестабилен, а знания Малфоя о будущих событиях неточны — было самоубийственно.       И он бы не позволил этому случиться, даже если бы пришлось собственноручно придушить гоблина, окажись тот несговорчив — он бы остановил гриффиндорское безрассудство, и заставил бы прислушаться к нему, поступить здраво и безопасно.       Драко точно это решил, и ждал рассвета, чтобы выполнить свой план, он прокручивал в голове «Поттер, Снейп, Крюкохват, Поттер, Снейп, Крюкохват», засыпая.

***

      Утро наступило быстро. Драко только лежал в темноте — и р-раз — луч солнца уже заглядывал в его комнату и слепил глаза.       Их пришлось открыть. И первое, что пришлось почувствовать, был холод. Холод на руке, где покоилась голова Гермионы.       Она ушла.       Драко понял это без рассказов Флер, без предположений Билла и даже без прочтения записки, что покоилась под подушкой.       Она ушла.       Драко знал это наверняка.       Он чувствовал свое одиночество так остро, точно и не было никаких проведенных вместе дней и часов.       Она ушла, и сейчас была в смертельной опасности.       Мир Драко Малфоя вновь разлетелся на тысячу осколков.