Особая магия

Лето, 2000 год.       Гермионе Грейнджер нигде не было места. Казалось, весь мир стал чужд и только и ждет момента от нее отмахнуться и списать ее в утиль. Гермиона все еще была первым заместителем Министра магической Британии, героиней войны, обладательницей Ордена Мерлина первой степени и очаровательной молодой девушкой. Но мир… Мир перестал быть для нее достаточным.       Достаточно ярким, достаточно впечатляющим, достаточно… везучим?       Гермиона считала себя счастливым человеком. Удача всегда шла с ней рука об руку, вовремя подсказывая, в какую сторону свернуть и как сделать правильно. И сама Гермиона пыталась отдавать себя миру по максимуму: она была честной, самоотверженной, смелой, искореняющей в себе самые мелкие посевы эгоизма. Она тщательно и кропотливо выполняла свою работу, твердо запоминала книги школьной программы и книги значительно высшего уровня волшебства, нежели преподаваемые дисциплины.       Жизнь не состоит из черных и белых полос: жизнь серая. Такая же серая, как осеннее небо со свинцовыми тучами. И поэтому не стоило ждать абсолютного и бесконечного восторга. Будние дни часто не приносят удовлетворения, и находиться в раздрае — это значит быть взрослым. И Гермиона понимала это, и, в целом, она жила с момента окончания войны достаточно неплохо: ровно и спокойно. Стабильно.       Но когда именно что-то пошло не так, отчего она сейчас обнаружила себя, все еще ту Гермиону Грейнджер, которой несказанно повезло, и ей открылись двери в мир магии, где она встретила лучших друзей, с которыми она сражалась и побеждала, которых она любила и которые любили ее, сидящую на ступеньках маггловского дома, в котором когда-то жили ее родители, а теперь не жил никто, потому что эти родители лишились памяти о своей единственной дочери и навсегда переехали в Австралию, а сама Гермиона не нашла лучшего места для уединения, кроме жилого маггловского квартала, в котором едва ли кому придет в голову искать ее.       Холодная каменная лестница стала пристанищем одинокой и заблудившейся в себе и в мире Гермионе Грейнджер.       Так когда это началось?       Гермиона представляла свою жизнь ступеньками, точно такими же, которые нещадно холодили, были твердыми и не пытались показаться хоть каплю приветливыми.       Первый шаг: первый курс. Знакомство с мальчиками, тролль в туалете, Квирелл и философский камень, задиристый слизеринский мальчик, ненавидящий Гарри и, видимо, и их с Роном заодно.       Второй шаг: Василиск, встреча с первым крестражем, наивная вера в окончательную победу, странный поступок Малфоя и первый эпизод запретного интереса.       Третий: спасение Сириуса, Клювокрыла, Маховик времени, Больничное крыло, побег Петтигрю, первые сомнения о бесконечной злобе Снейпа, первое неловкое объяснение с мальчиками и ничем не объяснимое желание помочь.       Четвертый курс: Святочный Бал, внимание Виктора Крама, но, что гораздо важнее — пусть и мимолетное — внимание блондина, и странный разговор, к которому он еще вернется позже, при других обстоятельствах и при других отношениях, нежели просто партнеры по одному, единственному, но самому прекрасному в жизни танцу, Турнир Трех Волшебников, и, разумеется, воскрешение Волан-де-Морта.       Пятый: Орден Феникса как организация, вселяющая надежду, мерзкая жаба в бесконечно розовом, Грохх и Отряд Дамблдора, Министерство магии и смерть Сириуса, нескончаемая боль Гарри и начало конца.       Шестой: Принц-полукровка, разочарование в Снейпе, Астрономическая башня и неописуемые события там, разочарование в Драко, боль-боль-боль, Смерть Дамблдора, еще больше боли и смерти.       Седьмой: крестражи, уход Рона, поместье Малфоев и неожиданное спасение оттуда, полное переосмысление взгляда на Драко, капитуляция Гермионы и первые взрослые отношения. Гермиона даже назвала бы это «любовью», если бы не внезапное их окончание.       Гермиона даже не может понять, как это получилось. Потому что она знала, что пробраться в Гринготтс необходимо, каждый день промедления подобен смерти и риску: крестраж будет проверен и перепрятан в более надежное место, туда, куда им вовеки не добраться. И действовать надо было быстро. Взять с собой Драко — неосуществимо. Даже не глядя на то, что Рон упрямо игнорировал Гермиону во всех вопросах, не относящихся непосредственно к плану, но и там находил возможность побольнее ее уколоть за отношения с, как он любил уточнять, действующем Пожирателем смерти, нового человека не воспринял бы ни Крюкохват, который, казалось, им троим не особенно доверял (и правильно делал), ни план, имевший и так очень ненадежную структуру и не вписывающий в себя еще одного человека. Малфой, в чьих жилах текла кровь Блэков, едва ли мог открыть сейф, доступ к которому был открыт исключительно для Беллатрисы. Рон, хоть и не проявлял тогда открытой враждебности, вселял уверенность, что он себя еще непременно покажет и сразу обозначил свою позицию: Драко Малфою нет места в одной команде с ним. Ты, Гермиона, либо оставайся, либо выметайся к нему, а мы с Гарри как-нибудь сами справимся. Гарри, уставший от препятствий на своем нелегком пути Избранного, умолял друзей не начинать выяснять и это. Но Гермиона и не планировала это делать: она знала, что они должны уйти в банк одни, а Драко останется.       И Драко остался. Правда, Гермиона точно не знала, где именно: Билл и Флер сообщили, что на утро Малфоя в его комнате не оказалось, а его след безнадежно простыл. Билл проверял комнату на случай трансгрессии и применения портала — было чисто. Малфой как в воду канул и больше в коттедже не появлялся.       Что за суперспособность? Исчезать без следов и больше не появляться? Вот и сейчас он пропал — пропал так надежно, что его поиски ни через неделю, ни через месяц не увенчались успехом. Все было на мертвой точке, такой же мертвой, как была сама Гермиона.       Сколько раз приходилось о чем-то жалеть. Но обычно это были либо сделанные вещи, либо сделанные сверхнормы. Но вот несделанное всегда особенно остро втыкалась в самое сердце и жгло все внутри. Все поля из мечты, озимые из надежды и никому — никакой пощады. Как лесные пожары — огромные, безжалостные, сметающие все на своем пути. Гермиона смалодушничала. Она побоялась. Гриффиндорцы ничего не боятся — она усвоила это еще на первой ступени. И, наверное, когда она испугалась — именно тогда все пошло по накатанной.       МакГонагалл говорила, что в гору всегда трудно забраться, а вот скатиться с горы легко. Гермиона знала, что она имела в виду, а сейчас даже более того — она чувствовала. Гермиона не боялась кентавров, не боялась троллей, не боялась оборотней, не боялась даже хагридовых соплохвостов, не боялась темной магии, а тут испугалась. Чего?       Неодобрения? Отрезвляющих слов Драко Малфоя, который не подпустил бы ее к себе больше. Даже после того, что было. Гермиона не жалела ни об одной минуте, проведенной вместе, ни об одном сказанном слове и о той ночи. Она была единственной, но казалось, будто все, чем жила Гермиона до и после — было сконцентрировано в ней. Если не ради любви, то ради чего еще бороться? Это давало сил и давало надежду.       Почему же Гермиона не посмела предпринять хоть что-то? Найти его после Победы, отыскать в разрушенных коридорах Хогвартса, где Малфои жались к друг другу под осуждающие взгляды выигравшей стороны? Гермиона, конечно, собрала все свидетельства в суде и добилась оправдательного приговора для Драко. Это было несложно. Визенгамот поверил в то, что он их спас, что он не разделял взглядов Пожирателей смерти и был к ним причислен только под гнетом обстоятельств. Нарцисса была также полностью оправдана, а Люциус понес непомерный, для обычного волшебника, штраф, но не очень значительный для сокровищ семьи Малфоев, чьи сейфы ломились от золота и, уплатив эту сумму, они не стали беднее, арест на полгода и пожизненное отслеживающее заклинание на волшебной палочке. И все это везение случилось лишь потому, что Люциус не опустился до массовых убийств — иначе от пожизненного в Азкабане ему не отделаться. Но все закончилось терпимо. И Гермиона затрудняется сказать точно, почему она, будучи при обыске Малфой-Мэнора, при непосредственной работе с делом семьи Малфоев, не нашла в себе силы возобновить когда-то прерванный разговор с Драко и выяснить, что между ними происходит и происходит что-либо вообще.       Она боялась услышать отказ? Гермионе было приятно думать, что она отличается от обычных девушек. Той же самой Лаванды, что была слишком приторной, ее было бесконечно много и она была слишком увлечена отношениями, когда в них пребывала. Кому-то нравились такие девушки. Например, Рону. И именно таким девушкам были свойственны ужимки, сомнения, тягостное ожидание первого шага партнера. А Гермиона предпочитала рубить с плеча. Но, как оказалось, не в этом деле. Тут она мало отличалась от остальных.       Этот гештальт прошлого давал сил. Истинные гештальты работают наоборот: они мучают и истязают, требуют освобождения, но этот был иным. Гермиона ощущала себя канатоходцем: она стояла над пропастью на тонкой нити и могла удержаться на ней лишь потому что помнила. Потому что у нее было что вспоминать и о чем думать. У нее было о чем мечтать. Среди тысяч летящих в нее заклинаний — у нее было за что сражаться. Когда Война остыла, то Гермиона начала ждать. И сначала она не понимала, почему Малфой все еще не появлялся в ее жизни. Потом были похороны его матери, и Гермиона объясняла это «почему». Она не вмешивалась в его жизнь, потому что в его жизни не было для нее места. Гермиона знала это наверняка. Иначе он бы пришел.       Но время не стояло на месте, а он не приходил, не появлялся, газеты перестали пестрить заголовками о странной кончине Нарциссы, об оправдательном вердикте и реабилитации Малфоев, о многом перестали писать. Последнее, что читала Гермиона, был ее собственный проект о спасении домовиков. И сначала он удался. А сейчас начал лететь в тартарары потому что, кроме Минки, сообщившей о пропаже Малфоя, в Министерстве никто из домовиков не появлялся. Оно и понятно — хозяева им запретили. И Гермиона могла дать голову на отсечение: никто из богатых и влиятельных, привыкших к роскоши и считающих всех существ ниже волшебников, не исполнял такие простые правила. О какой полной реабилитации могла пойти речь, когда Гермиона ничем точным, кроме своей уверенности, своего сочувствия и веры в то, что любая кровь — волшебная или нет, человеческая или не совсем человеческая — одинаково ценна? Это было еще одно разочарование в копилке ее собственных претензий к самой себе.       Наступает время и всплывают ошибки. Наступает время, когда прощать себя человек устает и больше не пытается это сделать.       Наверное, настало это время.       Рабочая юбка-карандаш стесняла движение, а туфли на каблуке заставляли ноги гореть. Отталкивающее магглов заклинание позволило обеспечить полное уединение на пороге дома, в котором Гермиона росла и в который не хотела больше заходить. Она скинула надоевшие туфли и поджала ноги под себя. Так холод затрагивал больше участков тела и корить себя было проще.       Страдания никогда не были прерогативой Гермионы. Она предпочитала действия.       Но сейчас другого пути она не видела.       Отношения с Роном перестали быть дружескими и все чаще причиняли только боль. Рон стал другим. После того, как увидел ее с Малфоем, разумеется. Он не кричал и не выяснял отношения. И Гермиона сначала этому обрадовалась: Рон понял, что между ними только дружба и ничего больше. Но, видимо, Гермиона ошиблась и здесь.       Он не кричал сразу, в «Ракушке», он не кричал в Хогвартсе и первые несколько недель после Победы. Он поддерживал нейтралитет, но все же приглашал в «Нору», успокаивал на похоронах погибших в битве за Хогвартс и иногда — лишь иногда ненароком касался руки Гермионы. Сначала это можно было игнорировать. Но потом, на фоне бурно развивающихся отношений Гарри и Джинни, Рон, видимо, как и обычно ощущая комплекс собственной неполноценности, стал настойчивее и как-то даже позволил вернуться себе к разговору, что им стоит попробовать начать все сначала.       Рон не был убедителен и соглашаться не хотелось. Но то ли аура всеобщего ликования, дарованная победой светлой стороны, повлияла на окружение и запустила мозгошмыгов, о существовании которых не забывала Полумна, то ли обида на Малфоя за то, что он смел находиться где-то поблизости, но ни одним словом, ни одним жестом не дал понять, что между ними что-то еще возможно, сподвигли Гермиону доказать самой себе, что она может быть нужной. Что она может быть любимой. Что она… Что ее не бросали. И это тоже стало ошибкой.       Отношения с Роном были малообещающими. От них не хотелось летать — Гермиона постоянно падала, ударяясь о землю. Всегда было больно. Он забывался в своей ревности и в бесконечных подозрениях, он давил на нее своим «люблю» и приковывал к полу. Эти отношения назывались абьюзом, и Гермиона догадывалась, что виной тому — гипертрофированные черты характера Рона, что вышли из-под контроля после ее отношений с Малфоем почти на его глазах.       У каждого действия есть последствие, словно эффект бабочки, маленькие детали изменяют все окружение. И Рон тоже изменился. Гермиона хотела уйти. Она уже упаковала чемоданы, собираясь съехать из их общей квартиры, на которой настоял Рон — в этот раз он был убедителен, что им будет легче привыкнуть друг к другу, что поддержка близкого человека должна быть недалеко, что… Он много чего наговорил и, кажется, ему в этом помогла очередная книга по соблазнению юных ведьм, что подкинули ему Фред и Джордж.       Но эта квартирка была душной. Она не помогала работать — бесконечно лежащий на диване Рон утомлял. Его ночные дежурства в Аврорате стали единственной отдушиной, когда Гермиона могла почувствовать себя дома собранной. Но однажды этих дежурств перестало хватать. Гермионе не хотелось, чтобы человек, прикосновения к которому не вызывали ничего, кроме желания их скорейшего окончания, жил с ней под одной крышей.       Это была баста. Это был финал.       И она собрала вещи: тихо, как мышка, не желая очередного скандала в стиле «как Рон много для нее делает, а она все еще ищет лучшего», и только ждала подходящего повода рассказать о своем уходе.       Но сегодня Рон принес невзрачное кольцо и встал на колено, и убежать Гермионе захотелось еще сильнее. С чего он решил жениться? Неужели счастливая семейная жизнь Гарри и Джинни его настолько вдохновила, что он решил узаконить их отношения? Или Молли наконец-то достучалась до него своими намеками о внуках, и он решил ускорить процесс их появления?       Гермиону замутило, и она, извинившись, попросила подумать. И аппарировала вот сюда.       Потому что тут Рон ее точно искать не будет. Он, конечно, сначала наведается в Министерство — откроет ее дверь без стука и, не обнаружив ее там, поспешит к чете Поттер. Джинни откроет ему дверь, накормит свежим пирогом — или что у нее там сегодня по плану — когда у рыжей Гарпии не было матчей и тренировок, она оставалась дома и готовила так много, как могла, будто компенсируя время своей отлучки. Рон не обнаружит Гермиону и у Поттеров. После этого идеи у Рона закончатся. Он, на всякий случай, заглянет в Нору, Молли даже начнет беспокоится за почти-невестку, но вскоре вернется домой и заляжет на продавленное место дивана и будет ее ждать, выдумывая новые обвинения и подыскивая особенно жгучие слова, как неправильно она с ним обошлась.       Когда Рон успел стать таким? Едва ли его пороком была грубость. Да, эмоциональный диапазон был ограничен. Да, он не был знатоком человеческих душ, не страдал сентиментальностью, но он был верным и добрым, отзывчивым, умеющим прощать и… А сейчас его негативные черты гиперболизировались, заострились, показывая все плохое, что было в Роне Уизли, но с чем тот пытался сражаться раньше. Будто чертов Малфой, появившийся в жизни его любимой девушки, заставил Рона ненавидеть целый мир, и ее в том числе, и Рон ненавидел.       Но даже не это было главным грехом Драко Малфоя.       Он пропал. Исчез, растворился, канул в Лету, будто и не был никогда. Гермиона боялась произносить слово «смерть», она не могла произнести его по отношению к человеку, чувство к которому были той самой отдушиной, помогающей дышать в этом запыленном мире даже тогда, когда надежды на взаимность почти не было, и она не говорила. Хотя многие его произносили. Версия убийства была рабочей у Аврората, и Гермиона даже знала почему: все указывало на это.       Гермиону будто заставляли поверить, распотрошить и убить то, что еще живо в ней, заставляли накачать себя обманом в виде крепкого брака с Роном. «Ежедневный пророк» уже давно начал писать об их помолвке, которая не случилась до сих пор.       Гермиона не любила упускать шансы. Но этот шанс она упустила. Было бы проще получить отказ. Было бы проще услышать горькие слова о том, что случившееся с ними было ошибкой, и Малфой хочет забыть это, как страшный сон. Что угодно услышать. Но только не молчание.       Драко Малфой был молчанием. Гермиона была молчанием. Между ними было молчание, которое угрожает стать могильной тишиной.       От этих мыслей Гермиона заплакала. Жгучие слезы покатились вниз. Хотелось кричать самой себе, что еще не все потеряно и что все можно исправить.       Но руки опустились и подниматься не хотели.       Весь мир был зыбким и она в нем была сплошной ошибкой. В самом деле, столько сделать неправильно. Если бы это была контрольная — то ей давно поставили бы «Отвратительно» и не дали бы шанса пересдать. И все равно это не было бы так ужасно, как было сейчас.       Дети вырастают, и их решения имеют больший вес.       Гермиона плакала, слезы все катились и катились из полузакрытых карих глаз. Мир расплывался. А Гермиона на него больше и не смотрела.       Если бы Драко Малфой не появился бы в ее жизни, не спас бы от Василиска на втором курсе, не попал под лапы Клювику, не пригласил бы на танец, не поцеловал бы на Астрономической башне и не спас бы из Малфой Мэнора, в ее жизни был бы порядок. Она бы работала, не щадя сил. Она бы выкладывалась в защиту магических существ, осуществляла бы функцию заместителя Министра на твердое «Превосходно», их бы отношения с Роном все еще не были бы идеальными, но они были бы терпимыми, и, возможно, Гермиона бы стала его женой, и смогла бы прожить ей, но теперь… Теперь ураган «Драко Малфой» разворотил все в ее жизни, разрушил идеально смастеренный мир, спокойное и понятное будущее, расколол жизнь на две части — «до» и «после», подсадил на себя, как на опасный наркотик и пропал. Исчез. Теперь ей до него не дойти, не добраться, она осталась одна. Мир перестал быть к ней снисходительным, он перестал быть серым, он стал черным.       — Я ненавижу тебя, Драко Малфой. Я ненавижу. Тебя, — прошептала она, вкладывая в эти строчки все отчаяние, что поглотило ее, всю обиду за то, что он оставил ее одну, за то, что пропал, за то, что их гештальт так и остался незакрытым, она вкладывала туда всю свою развороченную душу, но ненависти — настоящей ненависти — там не было.