Особая магия

      Драко Малфой бежал. Повсюду летали заклинания. Откуда — точно было нельзя определить. Воздух огромного замка полнился всполохами разного цвета: от ярко-красного, жалящего, до изумрудно-зеленого — убивающего. Драко бежал. Отворачиваясь и приседая, лавируя сквозь сражающихся волшебников и пытаясь миновать рушащиеся стены.       Вокруг было слишком шумно. Сражающиеся волшебники были везде: на главной лестнице, в коридорах первого и последующего этажей — казалось, что весь замок в сражении. В борьбе. Сам Хогвартс вместе со своими рыцарями-защитниками встал в оборону замка и не собирался сдаваться.       — Экспеллиармус! — прорезал гомон других голосов особенно громкий.       — Конфринго!       — Круцио!       Драко бежал, воспринимая этот водопад заклинаний как естественное явление. Оказавшись на Битве за Хогвартс, ничего другого ждать не приходилось.       Казалось, парой минут ранее он проснулся на берегу моря и, не найдя рядом Гермионы, понял, что опоздал. Опоздал ее останавливать, она снова исчезла — где-то во времени, в других людях, в своих ратных подвигах и во всем остальном, что так нещадно, до безумия прочно держало ее в своих тисках. Сам он переместился слишком быстро. Когда Грейнджер ушла (было трудно представлять, как она бросала на него свой прощальный и, разумеется, полный сожаления взгляд, но Драко никогда не был той силой, что была способна ей помешать), он даже не успел толком очнуться, как очередная вспышка магии забросила его сюда. Не забывая, к счастью, переодеться — на нем был обычный, уже успевший набить оскомину, черный костюм. Конечно, кто бы не занимался его перемещением, опозориться не хотел — еще бы, окажись он, Драко Малфой, посреди самого значимого события и первой, и второй магических войн, в неглиже, как он провел ночь в «Ракушке» — это могло бы на добрые пару секунд затормозить ход сражения.       Но Малфой был одет подобающе: траурный черный отлично сочетался с происходящим, и его внезапное появление никто не заметил.       Впереди маячил Гойл — его тучная сутулая фигура не оставляла шанса ошибиться. И Драко знал, куда тот направлялся. Им было велено следить за Поттером, что они когда-то втроем и делали. Сейчас Гойл остался один и, семеня вверх, точно указывал путь к Грейнджер.       Драко хотел ее найти — просто издалека убедиться, что она в порядке, что она еще где-то существует, кроме его воспаленного сознания.       Гойл шел в Выручай-комнату. Драко хорошо помнил тот момент, когда они заметили святую Троицу, устремившуюся на седьмой этаж. Гением было не нужно быть, чтобы понять, куда они направлялись — Драко был слишком знаком с магией комнаты, чтобы оценивать то, насколько она может быть полезна во время решающего сражения. Именно Драко тогда предложил подождать — дать им фору пары минут, чтобы ворваться тогда, когда Поттер обнаружит то, зачем он так туда спешил. И Драко не прогадал — они появились вовремя, чтобы застать врасплох. Что двигало Драко? Страх, животный страх за себя, своего отца и свою мать. Будто доставь им Поттера — и Лорд оставит их в покое. Но Драко не верил в это, он пытался, но не мог. И, увидев в Выручай-комнате обычных подростков, детей, таких же, как он — Драко понял — ни единого шанса. Ни единого шанса ни у Поттера, ни у его друзей, ни у этой кудрявой маггловки, ни у самого Драко на спасение. Появилось Адское пламя и отрезало пути к отступлению. И на какой-то момент Драко даже показалось, что так будет еще лучше: Поттера заберет смерть быстрее, чем Темный Лорд, и она будет милостивее. Умер один лишь Крэбб, а Гарри вышел и из этой передряги с лаврами героя. Это было талантом — везде быть победителем. Драко проигрывал. Даже в этом времени проиграл — не смог ее защитить.       Спина Гойла отдалялась.       Уже позже Драко узнал, что Адское пламя неплохо уничтожает крестражи.       — Остолбеней! Эверте Статум!       По степени вреда наносимых заклинаний можно было сразу узнать орденовцев. Дамблдор им на подкорке вышил, что следует использовать лишь светлую магию. Они победили чудом. Чудом, и никак иначе.       Никакой стратегии, никакой тактики.       Ничего.       Стрельба вслепую по воронам.       — Депульсо! Инкарцеро!       Колин Криви бил во всю — его палочка только и поспевала за хозяином. Этот малыш был прыткий и скорый на ногу — но он не убегал, стрелял заклинаниями и смотрел на своего врага.       Враг был в черной мантии и с такими же глазами.       — Круцио! — произнес он, величественно взмахивая древком, не чурающимся магии из темной материи.       Колин увернулся.       — Авада Кедавра! — заключил Пожиратель, подписывая приговор юнцу.       Драко Малфой не собирался вмешиваться, он просто пробегал мимо — ему надо было спешить, черт вас возьми, Гойл уже скрылся в беснующейся толпе!       — Протего! — на автомате произнес Драко, ни на что особенно не рассчитывая. От Авады нет защиты — это известно всем, у кого хоть одно занятие вел лже-Грюм. И Малфой знал это. Он лишь не желал видеть падающее тело ребенка, и он брал отсрочку себе — именно себе, чтобы успеть отбежать на достаточное расстояние, дабы не видеть грохот упавшего безжизненного тела и мертвое лицо Криви, который вспоминался ему смутно, но все же вспоминался.       Зеленое заклинание остановил наколдованный Драко щит и поглотил его. Пожиратель удивился. Драко тоже. Мальчишка Криви не стал терять ни минуты:       — Инкарцеро!       И Пожиратель, связанный, оказался лежащим на полу.       Он был из новобранцев, Драко не знал его лица. Это было и к лучшему — путь Драко вперед был свободен.       Но далеко отбежать ему не дали — впереди очутился Финниган с палочкой наготове:       — Петрификус Тоталус! — закричал тот.       Драко чертыхнулся.       Гриффиндорцы умеют быть благодарными — вот как ему оригинально сказали спасибо за спасение мальчишки Криви. Реакция Драко не подвела — он присел, уклонившись от синего луча, и помчался дальше.       Никакой у них тактики. Абсолютно.

***

      Гойла не было впереди. Лестницы, меняющие ход, были ранены — они остановились в направлении другого коридора и сдвигаться не собирались.       Мерлиновы кальсоны, он не успел. Гойл, питаемый промыванием мозгов о необходимости выполнения операции «поймать Поттера» и недавно наученный чарам Адского пламени, отправился в Выручай-комнату один, и Драко оставалось лишь надеяться, что Поттер будет так же везуч и так же благороден, чтобы не облажаться и в этот раз, выходя сухим из воды и вытаскивая окружающих.       — Диффиндо!       — Иммобилус!       — Круцио! Круцио!       Драко быстро понял: все заклинания, которые он слышал поблизости, предназначались ему. В него стреляли Пожиратели: и у них был повод. Драко Малфой был предателем. В него стрелял Орден Феникса и Отряд Дамблдора, потому что они не знали, что Малфой стал им.       Малфой был где-то посередине — он и сам не знал, на чьей он стороне, ему только и оставалось, что уклоняться от летящих в него орденовских детских заклинаний и давать сдачи черным фигурам, спеша вперед, среди падающих тел, сражающихся воинов и самого себя, не знающего, куда ему деться.

***

      Драко Малфой больше не проводил границ между тем, что реально и тем, что таковым не является. Драко перестал стараться выбраться, он просто сражался. Орденовцы были тупорылы, как Венгерская хвосторога — он на их глазах обезвреживал Пожирателя, а они все равно упрямо и методично сыпали в него проклятия. Театр сюрреализма — не иначе.       Но Драко было неважно — он привык биться один на один со всем миром, он привык быть одиноким в своих проблемах и достижениях своих целей.       Он видел родителей.       Он представлял мать, живую, здоровую и смеющуюся, где-то далеко от поля этой битвы. Отца, пожимающего ему руку. Он хотел найти их здесь, сейчас, но не мог это сделать. Пыль и копоть мешали обзору, и Драко был готов дать голову на отсечение — их не было в замке. Они, его родители, несмотря на напускную замкнутость, строгость и подчинение — не были кровожадны. Они были снаружи, если, разумеется, Темный Лорд оказался так милостив, чтобы поверить в их непричастность к побегу сына. Они, вероятнее, были снаружи — держались поодаль, на скамейке запасных и, быть может, приближенных к Лорду и обеспечивающих его комфорт. Добраться туда было почти нереально — слишком много сражающихся, слишком высок риск. Их убьют тут же, если они живы, или убьют Драко, если увидят его недалеко от пристанища Тьмы. И Малфой не был уверен, что его путешествие во времени поможет ему остаться в живых, и проверять это не хотелось. Многое было на кону. Пан или пропал — иначе было нельзя.       Драко отражал каждый удар и ни разу не попал под обжигающие лучи, которыми щедро его одаривали. Он был змеей, легко лавирующей сквозь толпу. Он был тенью, внезапно настигающей ни о чем не подозревающих Пожирателей. Он был стратегом, который знал, куда идти, чтобы выиграть, и куда бить, чтобы попасть.       — Коньюктивиус! — крикнул Драко, получая особо удовлетворение от того, что что-то осталось неизменным. Помнится, в прошлый раз он так же, пробегая мимо сражающихся близнецов, вовремя ослепил их противника, что, вероятно, позволило одному из них сохранить жизнь. А что? Ему нравились их шутки. Так Драко оправдывал себя в прошлый раз, когда у него были совершенно другие дела и заботы в этой битве, другие мотивы, другие баррикады. А теперь даже оправдываться не пришлось — он просто порадовался, что снова успел вовремя.       — Протего!       Драко привык, что его Протего работали как-то иначе — он перестал удивляться три щита назад тому, что и зеленые, и красные вспышки повиновались заклятию, которое может сотворить каждый второкурсник, и, когда очередной зеленый луч поглотил его щит, давая фору розоволосой волшебнице, которая тут же воспользовалась предоставленной возможностью и повергла своего оппонента и отправилась помогать бывшему профессору Люпину, Драко даже не удивился. Возможно, это была его та самая родственница, изгнанная из семьи поколением раньше, но это было неважно: Драко было абсолютно все равно, кого спасать. Потому что вокруг и так падали тела, глухо ударяясь о землю. Слишком много смерти. Слишком. Слишком. А Драко всего один. И он не Мерлин, чтобы бороться со всеми и сразу. Он даже не научился справляться с собственными демонами, но каким-то чудом у него получается бороться.

***

      История о двух мышках, попавших в молоко. Одна постоянно тонула, а другая делала масло. Это была любимая история Драко. Это была притча, и, если бы мнением Драко хоть кто-нибудь интересовался, он бы рекомендовал рассказывать детям именно такие истории вместо сказок. Толку было бы больше.       — С дороги, — грубо приказал он, отпихивая зазевавшегося когтевранца. Драко Малфой думал о Битве, вспоминал каждый момент, догадываясь, что ему предстоит оказаться тут. Он просчитывал возможные ходы и развития событий, он создавал план спасения Северуса Снейпа. Но, оказавшись в адовом пекле, в этом чертовом лимбе, как грешник, не допущенный в рай, он думал о двух вещах: о Грейнджер, чей буйный норов был не заметен в общей битве, и о матери, чья судьба оставалась еще большей загадкой, чем прежде.       Впереди, у выбитого окна, было пустынно: сражение ушло дальше, вглубь замка, а вход был свободен и пуст. В темном непримечательном уголке кто-то был — суетившийся и явно поверженный.       Драко подошел ближе.       — А-а-а, мальчишка Малфой… Давно не виделись, — из темноты вышел Сивый, исполосованный шрамами, заросший в бороде и с нечесаными, патлатыми волосами. Он ждал превращения — полнолуние было не за горами, а часы, видимо, обещали скорую полночь.       — Сивый, — скривился Малфой. Из всех пожирателей было несколько, которых Драко ненавидел особенно, почти так же сильно, как самого Лорда. В их число входили: Роули, Долохов и Сивый. Слава Мерлину, все они числились погибшими после Битвы за Хогвартс, и Драко мог помочь ускорить этот процесс.       — Ходят слухи, что ты испортился, — оскалил желтые зубы Сивый, — пошел по кривой дорожке…       — Не тебе мне говорить о кривых дорогах, Сивый, — поспешил заткнуть его Малфой. В голове, как солдаты на плацу, выстраивались в ряд воспоминания: убитые, а, самое главное, покусанные волшебники, ставшие оборотнями и ненавидящие, калечащие себя, потому что жить оборотнем — невозможно. Любимым развлечением Сивого было превращать молодых и особенно хорошеньких девиц — он видел особую прелесть в том, чтобы, вдоволь поглумившись над поверженным врагом, уподобить его себе, и… лучше бы убивал.       — Мы тут просто развлекаемся, — кивнул головой оборотень в самый угол их пристанища.       Тела было не видно полностью — но было заметно, что разметавшаяся на полу была девушкой с длинными золотистыми волосами и нелепым розовым ободком на голове. Судя по поведению Сивого, та была еще жива, и он только и ждал момента эту жизнь ей максимально испортить.       — Авада Кедавра! — выдохнул Драко, направив палочку на скалившего Сивого. Видит Мерлин, такого сильного желания убивать, как сейчас, он не испытывал.       Тело оборотня упало ничком и Драко брезгливо обошел его стороной, чтобы не испачкать свои ботинки еще больше.       — Ты жива? Эй, — присев около девушки, Драко аккуратно приподнял ее за плечи и посмотрел в лицо.       Она с трудом разлепила глаза и посмотрела впритык на него. Драко ее узнал.       — Что здесь происходит? Малфой?       Уизли стоял неподалеку, подбоченившись, точно вокруг была не Битва, а какой-нибудь маггловский кабак, а Драко, как надоедливый соперник, вновь возник перед ним.       — Позаботься о ней, — бросил ему Малфой, вставая и собираясь уйти. Если Уизли был тут, значит, Грейнджер была рядом.       Рон, наконец оторвавшись от бурения взглядом Малфоя, заметил успевшую присесть в углу и охватившую себя руками девушку.       — Лаванда! — закричал он и поспешил к ней.       — Бон-Бон! — закричала та, будто не умирала пару минут назад. Голос ее был звонок и стало ясно, что смерть ей больше не угрожает.       Драко вновь переступил через тело Сивого, перекрывающего отход от препротивной сцены обретения Уизли своего объекта для лобызания, восхищения им и чего он еще находил в этой девчонке, но все же решил спросить, не рассчитывая, что тот ответит. Уизли не начал питать к нему особенной любви, как впрочем, и он к нему.       — Где Грейнджер?       — Что? — оторвавшись от причитаний и поглаживаний по голове Лаванды и потока бесконечных вопросов о ее состоянии, Рон вспомнил, что в мире существует кто-то еще, кроме глядящей на него, как на спасителя и самого Мерлина, девушки, — Гермиона…       Да, Уизли, представь, такая еще существует, даже когда ты немного о ней забыл. От этого комментария Драко сдержался.       — Она… Побежала с клыками к Гарри, а я…       Малфой махнул рукой, останавливая речь. Конечно, Грейнджер ровно там же, где и Поттер.       Осталось найти их.

***

      Впереди были дементоры. Даже не сотни — тысячи. Черные, как смоль, парящие где-то в воздухе, высасывающие и опустошающие все живое.       Драко подумал о смерти — вот она тянет свои цепкие лапы к его матери, к Грейнджер, жмет руку его отцу и сулит небытие. Драко видел себя, бранящего его отца, отрекающегося от него, видел плачущую мать, отталкивающую его рукой, видел слезы Грейнджер, видел ее под венцом с Вислым и рыдающую, видел себя в камере Азкабана по соседству с отцом. Все сворачивается в клубок воспоминаний и потаенных страхов, будто перед ним не дементоры, а куча боггартов, или, быть может, дело в том, что Драко давно перестал отличать свои страхи от своих воспоминаний: слишком много плохого было в нем.       — Экспекто… — начал Драко.       Сегодня была ночь экспериментов — и почему бы не попробовать Патронуса?       Надо было вспомнить что-то достаточно счастливое для того, чтобы у него получилось. Надо вспомнить. В голове появились родители, обнимающие его и гордящиеся им. Слишком зыбким и ненастоящим было это воспоминание. Нет, нужно другое. Драко вспомнил Грейнджер, волосы которой разметались по подушке, а ее глаза, просящие, требующие большего, наслаждающиеся им — смотрели на него. Ее руки обнимали его тело и Драко мог, действительно мог взлететь.       — Экспекто… Патро…       Голос внезапно стал хриплым, дышать становилось все труднее — дементоры образовывали прочный круг, кружа вокруг него и неумолимо приближаясь.       Драко сложил пазл в своей голове. Он одновременно подумал о родителях, гордящихся им, о Грейнджер, которая стоит под алтарем с ним, и ее глаза сияют для него, и руки обнимают его, и вокруг его друзья: Блейз, Тео, изменившийся Крэбб с Пэнси и даже Поттер с Уизли где-то неподалеку, война уже остыла за их спинами и все, наконец-то все, будет правильно.       — Экспекто Патронум! — громко, изо всех сил крикнул Малфой, будто чем громче он будет кричать, тем реальнее станет его воспоминание. Настоящее ли оно? Но точно самое счастливое.       Из его палочки выскочило серебристое светящееся животное, приземистое, с длинным телом и небольшими лапками. На вытянутой мордочке можно было различить серебристые усы, а сзади имелся аккуратный хвост. Зверек двигался изящно и грациозно, будто играя, и дементоры бросились врассыпную.

***

      Времени на раздумья было так чудовищно мало, а точнее — его не было вообще. Драко, несущий в себе определенную цель — найти Гермиону, наконец-то заметил ее — бегущую вместе с Поттером в направлении к замку от замершей Гремучей ивы. И, если бы не этот факт, Драко бы, вероятнее, поспешил за ней, но осознание, полоснув бритвой, заставило принять единственно верное решение и бежать ровно в противоположном направлении — прямиком к Иве.       Драко повезло, что она не двигалась, но, перестраховываясь, он на всякий случай применил еще и Иммобилус на агрессивно настроенное дерево, и только после этого спустился вниз, в открывшийся лаз.       Вдруг он опоздал и профессор уже мертв? Грош цена тогда планам Драко, которым не суждено было сбыться.       Драко оказался внутри — в полуразрушенной запыленной лачуге, в которой, осев на пол, находился профессор. Вокруг была кровь, которая все текла и текла из его шеи. Снейп закрыл глаза, уже садясь на подъехавший за ним Хогвартс-экспресс и собираясь отправиться туда, где бы он не был одинок и где ждала его Лили.       Но не тут-то было, потому что Драко, спешно присев на колени, приблизил палочку к шее профессора, и, набрав в грудь побольше воздуха и приложив столько магии, стремления и старания, сколько в нем было, произнес:       — Акцио, яд Нагайны.       Тонкая струя черно-аспидной жидкости потянулась из раны.       — Вулнера Санентур, — дождавшись, пока вся чернота выйдет и пойдет чистая кровь, произнес Драко.       Сначала ничего не произошло. Снейп так и остался неподвижен, Драко поддерживал его голову, надеясь, что тот вдохнет полной грудью и оживет, что у Драко будет тот, у кого можно спросить совета и тот, кто всегда так мастерски совмещал две стороны и контролировал своих демонов, что Драко был не прочь послушать это.       Время шло, но ничего не менялось. Драко, шумно втянув воздух, решил отпустить профессора. В самом деле, было ли у него право на эгоистичное желание заставить профессора жить, зная, что смысл его жизни напрочь отсутствует, смог ли сам Драко жить тогда, когда у него ничего не осталось, тогда, когда он был сломлен и одинок? Ответ напрашивался сам собой — не смог бы. Именно поэтому он и оказался сейчас тут. Снова. Ему дали второй шанс. А он забирает его у Снейпа.       Драко медленно поднялся на ноги и, разворачиваясь, чтобы уйти, произнес:       — Спите спокойно, профессор.       До того, как Драко сделал шаг, тихий шепот раздался в тишине.       — Мистер… Малфой?..       Снейп шептал слишком тихо, но Малфой отчетливо слышал каждое слово.       — Профессор? — обеспокоенно спросил он, возвращаясь и снова присаживаясь на колени.       Снейп был мертвецки бледен, но жив. Бесспорно — жив: рана на его шее начала затягиваться, а кровотечение прекратилось.       — Вам нужно крововосполняющее зелье и…       Драко лихорадочно соображал, где его достать, пока глаза Снейпа, с безразличием глядящие на этой мир, наполнялись злостью.       — Какого драккла ты меня спас? И как ты это сделал?       Драко никогда не был асом колдомедицинских заклинаний. Он не ходил на учебу к Помфри, не собирался стать колдомедиком. Дома его лечили эльфы, в школе — колдомедсестра, и использованное им заклинание было едва ли не первым лечебным, которое довелось использовать Драко.       И у него, видимо, получилось даже лучше, чем можно было ожидать. Так что точного ответа «как» у него не было. Он действовал по наитию, и все заклинания у него и сегодня, и все недавнее время получались превосходно. И, видит Мерлин, он был этому рад. Но Снейп, похоже, не очень.       Он медленно поднялся на ноги, брезгливо оглядывая свою испачканную кровью мантию так, будто само свое существование было ему отвратно, а своя неудавшаяся гибель особенно.       — Глупый мальчишка, — отрезал Снейп, даже не глядя на Драко.       Он явно не собирался благодарить Драко за свое спасение, и Драко даже не ждал этого. Но взглянуть на Драко он все же бы мог. Хотя бы ради приличия.       Вместо этого Северус, оказавшись на своих собственных ногах и проверив свою устойчивость и заключив, что она более-менее удовлетворительна, произнес:       — С меня хватит.       И исчез, растворившись в черном, как смоль, тумане.

***

      — Вы храбро сражались. Лорд Волан-де-Морт умеет ценить мужество. Однако вы понесли тяжелые потери. Если вы будете и дальше сопротивляться мне, вы все погибнете один за другим. Я этого не хочу. Каждая пролитая капля волшебной крови — утрата и расточительство. Лорд Волан-де-Морт милостив. Я приказываю своим войскам немедленно отступить. Я даю вам час. Достойно проститесь с вашими мертвецами. Окажите помощь вашим раненым, — голос Волан-де-Морта был испытанием для ушей.       Все остановились, потому что звук был нещаден, он будто звучал в голове, ворочался в мозгу, был повсюду. Заставлял бояться. Заставлял подчиниться.       — А теперь я обращаюсь прямо к тебе, Гарри Поттер. Ты позволил друзьям умирать за тебя вместо того, чтобы встретиться со мной лицом к лицу. Весь этот час я буду ждать тебя в Запретном лесу. Если по истечении часа ты не явишься ко мне и не отдашься в мои руки, битва начнется снова. На этот раз я сам выйду в бой, Гарри Поттер, и отыщу тебя, и накажу всех до единого — мужчин, женщин и детей, — всех, кто помогал тебе скрываться от меня. Итак, один час.       Но Драко подчиняться не собирался. И не боялся. Вообще, приставка «не» стала его любимой. Не трусить. Не надеяться. Не сломаться. Не сомневаться.       Но Поттер и тут оказался сильнее. Он пошел в этот чертов лес тогда и пойдет снова. Драко не был уверен, хватило бы у него мужества отправиться в лапы собственной смерти. Куда проще ее избегать, чем идти ей навстречу в намерении сдаться.       Оставалось ждать. Так много хотелось спросить у исчезнувшего профессора. Драко не сомневался, что тот был сейчас так далеко, как только мог. Возможно, когда-нибудь он простит Драко за то, что тот заставил его снова жить эту жизнь, но не сейчас.       Грейнджер не пошла с Гарри в лес — это было точно. Но и идти к ней сейчас было не лучшим вариантом. Заходить в замок не хотелось — он полон защитниками Хогвартса, которые не погнушаются и наградят парочкой проклятий. Оставалось только ждать.       Ждать и думать.       Где сейчас мать? А отец? Поможет ли мама снова Поттеру в Запретном лесу или дальнейшее сражение пойдет по другому сценарию?       Рядом прошел Долгопупс. Он был хмур и задумчив и даже не сразу заметил Драко, сидящего на главных порожках школы. На тех руинах, что от них остались.       Невилл, подойдя так близко, что, даже смотря в пол, заметил Драко, казалось, не удивился и бросать в него заклинание не собирался. То ли Поттер успел ему поведать о внезапной перемене сторон Малфоя, то ли кто-то еще, но факт оставался фактом — Невилл глянул на него не более удивленно, как смотрел на землю под своими ногами.       И почему-то Драко подумалось очень важным и очень захотелось это сказать:       — Ты должен убить Нагайну.       — Да знаю я, — отрезал Невилл так, будто ему успели надоесть этим советом. Долгопупс умел показать зубы — зря Малфой раньше считал его неспособным дать отпор.

***

      Час перемирия подходил к окончанию. Выжившие волшебники медленно стекались к главному входу, образуя причудливый круг: некоторые стояли, тихо переговариваясь, другие, раненые, но держащиеся на ногах, тоже вышли на воздух. Будто на улице дышать было легче. Но легче не было — все замерло в ожидании исхода.       Драко увидел ее. Грейнджер вышла со всем потоком людей, недалеко от нее маячил рыжий, поддерживающий на ногах Браун. На щеке Гермионы красовался глубокий порез, одежда, состоящая из розовой толстовки и кофты, надетой сверху, была испачканной, а джинсы, обтягивающие чересчур худые ноги, успели обтрепаться внизу, — так, как положено во время сражений. Но Драко мог поклясться, что она все равно выглядела лучше, чем все девушки и женщины, которых ему удавалось видеть в школе, на приемах и званых ужинах, на улице — да где угодно. Гермиона плакала — Драко заметил издалека по тому, как она то и дело проводила сжатой в кулак ладонью то по одной, то по другой щеке. Видимо, Поттер попрощался с друзьями.       Драко казалось, что подойти к ней будет тяжело — ноги перестанут слушаться, голос отсохнет, а руки начнут трястись. Но встать с каменных ступенек до того, как обзор на нее закроют спинами толпящихся волшебников, оказалось совсем не сложно. Так же, как и, протиснувшись между спинами двух пуффендуйцев, оказаться рядом.       Она подняла на него свои глаза и даже пару раз моргнула, будто ожидая, что появившееся наваждение исчезнет.       — Ты… — удивленно выдохнула она, — тут.       Драко пожал плечами. Она расценила это как неплохое начало разговора.       — И на чьей стороне ты сражаешься? — спросила Гермиона.       Малфой задавал себе этот вопрос не один раз с того момента, как оказался в Битве за Хогвартс. И никогда на него не отвечал, потому что ни одна из сторон не принимала Драко, и он не стремился, просто скитаясь по замку в немом желании убедиться, что кудрявая голова Грейнджер цела и невредима. И теперь убедился. И ответ нашелся.       — На твоей.       И это было честно. Потому что путешествия во времени, Битва за Хогвартс, в целом Хогвартс и копание в собственных грехах — было не тем, что Драко Малфой выбрал бы для себя. Но, если это было необходимо, чтобы найти ее сквозь свои предрассудки и взгляды — то Драко был согласен. Единственная сторона, на которой ему было место, была та сторона, где он встречал Гермиону Грейнджер. И на этом было завязано все его путешествие.       Гермиона улыбнулась сквозь поблескивающие вокруг глаз слезы, которые она не желала демонстрировать. Гермиона Грейнджер должна была быть сильной, даже когда ее лучший друг умирал в Запретном лесу.       Рональд, заметив подошедшего к Гермионе Драко, отошел немного подальше — неужели висящая на его плече Лаванда способствовала развитию чувства такта?       Рон не плакал — но по тому, что причитала вокруг него Лаванда, было понятно — тот тоже в курсе, что происходит там, за деревьями.       От этих двоих, что остались от Золотого Трио, разило такой безысходностью, что Драко не удержался, подошел ближе и обнял Гермиону, прижимая к себе. Она не любила казаться слабой, но, если достаточно прижаться к груди Малфоя, то ее слезы впитает его черная рубашка — и их никто не увидит.       — Тише, — прошептал Малфой, — он выживет.       Гермиона подняла на него взгляд, прямо смотря ему в глаза.       — Обещаешь?       Драко не хотел обещать ничего понапрасну, и он понятия не имел, как скажутся изменения, принесенные его появлением тут, и врать он не хотел и ошибиться в своем обещании не мог, поэтому произнес.       — Я в это верю.       Гермиона позволила обнять себя крепче.       Никто, находившийся вокруг, не обращал на них внимания: слишком заняты были зализыванием своих ран и словами прощания, потому что ни у кого не было гарантий благоприятного исхода, никто не собирался сдаваться и, видимо, все были готовы умереть, если это потребуется. Смерть не была героизмом, она была ценой, которую все стоящие вокруг были готовы заплатить.       Взгляд Драко натолкнулся на Джиневру Уизли. Она, облокотившись о колонну, почти слилась с ней. Визлетта посерела — Драко не мог подобрать другого слова. Она ни с кем не говорила и ни на кого не смотрела, просто подпирала колонну, хотя, казалось, именно ей нужна поддержка, а никак не каменному изваянию.       Драко поспешил отвернуться. Они с Поттером поженятся, если этот везунчик сейчас выживет — так что все будет в порядке. Если.       Слово «если» было нелюбимым предлогом. «Когда» давало больше гарантий, а «если» было слишком зыбко, слишком непрочно, чтобы на него полагаться.

***

      — Смотрите! — пробасил кто-то сбоку.       Гермиона отстранилась от Драко, и тому сразу стало слишком холодно. А потом сразу жарко, когда он увидел то, о чем пошли шепотки повсюду.       С опушки леса шествовал Хагрид, неся на руках то, что больше походило на мешок, чем на Поттера. Рядом с ним шла сопровождающая делегация в лице нескольких сотен Пожирателей, самого Темного Лорда, отца Гойла, Роули, Долохова и его родителей.       Драко был рад видеть их живыми. Они были в свите Темного Лорда. И пусть лучше так, чем в могиле. Мама шла медленно, точно боясь наступить на что-то, известное только ей, а отец, сгорбившись, почти отставал — или не хотел идти.       — ГАРРИ ПОТТЕР МЕРТВ! — прокатилось раскатистым эхом, точно громом.       Гермиона вскрикнула. Сзади, со стороны колонны, послышался полный отчаяния крик. Уизли так сильно зажмурил глаза, точно собирался проснуться, но херово у него выходило. Вокруг послышались голоса — часовое наваждение минуты молчания прошло, теперь вокруг витало вербальное горе: кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то выкрикивал «Ложь!». Но Поттер лежал на руках Хагрида в подтверждении слов своего врага.       Сам Драко повторял про себя, как мантру, что в прошлый раз было точно так же: только угол обзора у него был иной, но Поттер, черт его побери, так же притворялся мертвым, и у этого паршивца выходило не хуже, чем сейчас.       Драко сначала почувствовал, а затем увидел на себе взгляд. Теплый, нежный, как луч солнца в беспроглядной темноте: Нарцисса наконец-то увидела сына. Драко заметил, как та дернула за рукав мужа и еле заметно, чересчур сдержанным и аккуратным движением кивнула головой в сторону Драко, указав Люциусу, что их сын жив и находится пусть по другую сторону баррикад, но зато живой и невредимый. Драко мог поклясться, что услышал вздох облегчения, сорвавшийся с губ его родителей.       — А теперь пришло время вам признать меня, — заключил Лорд, издавая свой дикий смех, который, при правильном его использовании, мог обеспечить Лорду одноместные пенаты в отделении колдопсихиатрии.       Неужели этот полукровка, возомнивший себя пупом земли, действительно считает, что смерть семнадцатилетнего юнца способна подчинить ему армию, настоящую армию взрослых, сформированных людей? На Поттера были большие ставки — бесспорно, но, знаете, очень сомнительно, что эти волшебники без Избранного не смогут постоять за себя. Темный Лорд был королем драмы, не иначе.       Если бы Драко знал, что умереть в путешествии во времени невозможно — он бы расхохотался ему в лицо.       Долгопупс, на призыв присоединиться, не стал думать дважды. Он гордо вышел вперед, неся в руках кусок тряпки, который вскоре окажется Распределяющей шляпой, но пока еще об этом никто, кроме Драко Малфоя, не догадывался.       — Это не важно, что Гарри умер — люди умирают каждый день. Друзья, родные… Да, сегодня погиб Гарри, но он все еще с нами, вот здесь, — Долгопупс в пафосном жесте приложил руку груди, но в этот раз Драко точно понял, что тот имеет в виду, — Как и все остальные. Они все. Они погибли не напрасно. В отличие от тебя. Потому что ты ошибаешься. Сердце Гарри билось за нас! За всех нас! Ничего еще не кончено!       И в этот момент произошло то, что должно было произойти. Невилл выхватил меч Годрика Гриффиндора из шляпы, а Поттер, ловко извернувшись, спрыгнул с рук Хагрида, породив вздох в толпе, шокированное лицо Волан-де-Морта и ухмылку Драко Малфоя. Его сомнения в правильности своих действий обратились в прах — он ничего не испортил.       — Он жив! — ахнула Гермиона.       — Я же говорил, — поспешно бросил Драко ровно в тот момент, когда голова Нагайны упала к ногам сразившего ее Долгопупса. И Драко снова взял все свои слова касательно его мягкотелости, забывчивости и ни на что не годности обратно — у этого гриффиндорца были стальные яйца.       — Вспыхни! — закричал Поттер, и началась решающая битва.       «И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой…» — гласило пророчество и начало сбываться.

***

      У Поттера не появилась третья рука, чтобы пулять заклинания, у Поттера не выросла вторая голова, чтобы соображать, не было сапог-скороходов, чтобы улепетывать от Темного Лорда. Грош цена пророчеству, если Поттеру не полагалось никаких преимуществ.       — Никто не помогайте мне! Я должен сделать это сам!       Звучало очень помпезно, конечно, но Драко мог бы поспорить. Поттер едва ли успевал спасаться и уворачиваться. Никто не двигался: ни из Пожирателей, ни из орденовцев. Это было их сражение: один на один. Но Драко своими глазами видел, как семнадцатилетний мальчишка едва ли может тягаться с темным магом в плане заклинаний, умений и навыков. Поттер двигался больше, чем нападал. Он уворачивался, швырял свой Экспеллиармус и, разумеется, пытался. Но выходило у него паршиво. Он выдыхался. Он начинал уставать.       — Остолбеней! — кричал он, выглядывая из-под камня и сразу убегая за другой валун.       — Круцио! Авада Кедавра! — хладнокровно выкрикивал Волан-де-Морт, особо не заботясь о цели заклинания. Он двигался лениво, не сомневаясь в своем превосходстве и не считая нужным даже прицеливаться: загнанный заяц все равно попадает в капкан — нужно лишь время.       А времени было предостаточно.       Терпения у Драко Малфоя было меньше.       Сначала он пытался себя одергивать, заставлял свои ноги прирасти к месту и быть независимым наблюдателем. Одним словом, делать то, что раньше у него получалось лучше всего на свете — просто плыть по течению. Отходить от Грейнджер было нельзя — в случае чего, нужно было схватить ее за руку и трансгрессировать к Забини и скрываться там от победившего Темного Лорда. Но, когда Поттер, в очередной раз кутырнувшись, повредил себе лодыжку и стал передвигаться гораздо медленнее, Драко не удержался — выскочив из толпы, он оказался плечом к плечу со сражающимся Гарри и выкрикнул:       — Экспульсо!       Земля под ногами Темного Лорда взорвалась и на несколько секунд испортила ему обзор.       Поттер успел вскочить и швырнуть свою любимое:       — Остолбеней!       Драко действовал четче и решительнее, он, сразу повернувшись лицом к Пожирателям, начертил руну, запрещающую им приближаться — это было необходимо, чтобы они не решились вмешаться в сражение, как он сам, иначе им с Поттером не выбраться. Второе, что он посчитал нужным сделать, это закрыть щитом сторону Ордена — Драко верил своим щитам. Они были у него гораздо прочнее, чем им быть полагается, они сдерживали заклинания лучше, чем Драко вообще ожидал и сохранялись дольше, чем рассказывал Флитвик.       — Финдефай! — закричал Темный Лорд. Из его палочки вырвалось пламя — сжигающее все на своем пути и не сулящее ничего хорошего.       — Агуаменти! — скорее, рефлекторно, чем обдуманно, закричали они хором с Поттером. Из обоих палочек полилась вода. Только со стороны Драко пламя затухло сразу же, а к Поттеру оно ползло неминуемо и неотвратимо, точно он лил не воду, а бензин.       Драко не верил в эту чушь про Избранность. Какой толк в этих пророчествах, если те не награждают никакими суперспособностями? Как вообще Поттер должен победить темного волшебника своими тщетными попытками Экспеллиармуса, Остолбеней и неудавшимся Агуаменти? Это было смешно, это было, блять, смешно, пока пламя не добралось впритык к Гарри, опаляя его жаром и поглощая его палочку.       — Черт! — закричал Поттер, отпрыгивая назад и позволяя адскому пламени полакомиться теперь ни на что негодным древком.       — АГУАМЕНТИ! — что есть сил заорал Драко, указывая на Поттера и спасая его от гибели в последний момент.       — Круцио! — завопил Лорд, и Драко пришлось самому бежать за ближайший валун.       Он осмотрелся вокруг и увидел выжженную землю, струящийся по ней дым, сзади — замершую в ожидании толпу, полуразрушенный замок. Впереди — великий темный волшебник, против которого Драко думал, что не найдет в себе силы пойти, и больше ничего — ничего вокруг.       Сбоку, за таким же камнем, как и он сам, притаился Поттер и глядел на него во все свои изумрудные глаза-фары, точно спрашивая у Драко, что им теперь делать.       — Мальчишки, — изрек Темный Лорд, будто слово «мальчишки» было самым неприличным ругательством в мире, — вы так и будете прятаться там вместо того, чтобы принять смерть от великого Темного Лорда?       Драко Малфой еще раз посмотрел на Поттера. Когда тот успел стать из врага союзником? Где была та самая дорожка, пойдя по которой Драко оказался тем, на кого смотрит Поттер и ждет какого-то решения? Когда ненависть и зависть стали общим желанием победить, а кровь перестала иметь значение и стала всего лишь субстанцией, разгоняющей жизнь по венам?       Драко не ответит на эти вопросы. Никогда. Он просто показал свою палочку Поттеру и закричал:       — Отбери ее у меня, Поттер!       Гарри посмотрел на него, в недоумении хлопая глазами.       — НУ ЖЕ! — Драко поторопил его. Через пару минут они погибнут, если Поттер не сообразит и захлебнется в своем благородстве.       — НЕВЕРБАЛЬНО! СЕЙЧАС ЖЕ!       Поттер кивнул и зажмурил глаза. Палочка Драко вырвалась из его ладони и оказалась у Поттера.       Он вышел из-за своего валуна с гордо поднятой головой, видимо, не поставив даже сам на себя, но достаточно устав, чтобы покончить со всем этим.       — Экспеллиармус!       — Авада Кедавра!       Если честно, Драко и сам не ставил на Поттера, но красный луч, вырвавшийся из палочки, столкнулся со смертоносным зеленым и стал приближаться к Темному Лорду. Гарри держал палочку из последних сил, понимая, что если сейчас связь прервется — они трупы. Но красный луч становился больше, а зеленый возвращался к его сотворителю и в какой-то момент попал в самую грудь волшебника, напрасно провозгласившего себя великим. Волан-де-Морт покачнулся, на пару мгновений замер и упал.       До Поттера всегда доходило туго. Драко даже не упускал момент напомнить ему об этом, но в этот раз опростоволосился сам Драко.       — Бузинная палочка… — прошептал Поттер.       И тут Драко все понял.

***

      — Поттер, что ты с ней будешь делать? — спросил Драко.       Большой зал был не похож на себя. Выигравшие сидели на тех же лавках, уже не делясь на факультеты, кучкуясь группами, семьями и друзьями, самыми дорогими людьми на свете. Драко подошел к троице, что сидела неподалеку, до этого он предпочел остаться с родителями, которые чувствовали себя изгоями во всеобщем ликовании и не хотели оставаться в замке.       Шел второй день после Победы. Многие разбрелись по домам, оплакивать своих погибших или отмечать радость. Но так же многие решили остаться — вчера, потому что не было сил снова куда-то бежать, а сегодня решили позавтракать тем, что успели смастерить эльфы, и пообщаться, как было в обычное, довоенное время. Драко тоже хотел остаться — возвращаться в Мэнор было рано. Некоторые Пожиратели были пойманы, некоторые убиты, а некоторые так и оставались на свободе. Теперь, когда Грейнджер могла уплетать овсянку в Большом зале и улыбаться во весь рот, а Темного Лорда больше не существовало — Драко мог за нее быть спокоен.       Теперь животный страх был за мать, ведь следующей после Победы — была она. И Драко собирался отправиться в Мэнор самостоятельно, чтобы его осмотреть на предмет безопасности прежде, чем вернет туда свою семью. Возможно, отец составит ему компанию.       Разумеется, их отношения были напряженными — отец не был похож на маму, которая долго гладила его по голове и заранее прощала все его грехи. Отец поведал о том, что им пришлось пережить после предательства Драко — пытки Круцио, допрос с пристрастием и, если бы не Северус, вовремя предложивший использование Сыворотки правды — не нашлось бы способа убедить Темного Лорда в их верности ему. Но Сыворотка, принесенная Снейпом, не развязывала язык, как ей полагалось, по эффекту едва отличалась от воды. Драко еще раз мысленно вознес благодарность профессору и похвалил себя за его спасение, ну и что, что сам Снейп был от него не в восторге, Драко поступил правильно. После рассказа об этом, отец несколько раз начинал злиться на то, как Драко вообще мог подставить родителей под удар ради столь сомнительных друзей. Но потом, успокоившись, наконец-то вынес вердикт:       — Ты сделал глупость, Драко. Я же учил тебя подстраиваться под обстоятельства, а не геройствовать. Ты пошел по кривой дорожке. И я, как чистокровный Малфой, не могу одобрять твои, скажем так, отношения, с грязнокровкой, но другого сына у меня нет.       Драко счел это благословением.       Прошла всего одна ночь после Победы, а так много изменилось. Стало спокойнее. Никто не смотрел на Малфоя как на врага — пожалуй, помощь Гарри Поттеру в последней битве была расценена как достаточный аргумент светлой стороны Малфоя, и даже его родители были приняты не в штыки. Сейчас они завтракали как нормальная, обычная семья, среди таких же семей, что были неподалеку.       Драко, узнав о Бузинной палочке, много думал. Как он мог сразу не заметить то, что его магия сильнее той, что он обычно совершал? Его щиты, его заклинание времени, его Агуаменти, его реакция, отсутствие его поражений. Он должен был догадаться! Он же знал про Дары. Но Поттер не хотел о них распространяться, даже в интервью он больше говорил о крестражах, нежели о Дарах. Потому что темная магия пугала людей, было маловероятно, что кто-то отважится создать крестраж ради бессмертия, когда столько людей видело, что из этого вышло на примере Волан-де-Морта. Вероятность этого, разумеется, существовала, особенно со стороны приспешников Темного Лорда, но сам процесс создания крестражей был в тайне, все книги с этими знаниями изъяты из обращения и уничтожены, что максимально снижало шансы. А вот Дары были более доступны и привлекательны и, видимо, Поттер не хотел, чтобы люди, вновь уверовав в детскую сказку, начали устраивать охоту за Дарами, похожую на ту, что была в самом начале их появления.       Драко даже не знал, куда Поттер решит деть палочку — он не помнил. Или Поттер никогда об этом не говорил. Поэтому пришлось подойти.       Было чудесное утро в Большом зале, если не смотреть на разрушенные стены, то можно было подумать, что родители приехали поддержать детей перед экзаменами или перед Турниром Трех волшебников, как уже бывало раньше.       Драко не надо было долго высматривать Грейнджер и ее друзей — как только он зашел в зал, его взгляд автономно нашел ее, и Драко стало значительно легче дышать. В этом была особая магия — чувствовать ее присутствие и улыбаться ей, когда она смотрела на него и улыбалась в ответ.       — Что? — Поттер непонимающе поднял на него глаза. Драко, перешагнув через лавку, собственнически уселся рядом с Гермионой и слегка приобнял ее, на что она выдохнула:       — Привет.       Драко кивнул. Пожалуй, тысяча взглядов, пойманных друг на друге, он считал достаточным «привет» и не видел смысла в его повторении.       — Палочка, — нетерпеливо пояснил Драко.       Напротив сидели Уизли и Лаванда, которая то и дело подкладывала в тарелку к Рону новой еды, стоило тому доесть прошлую. Рональд, услышав предмет их разговора и, видимо, не желая утруждать Лаванду новой информацией, поспешно сказал:       — Лав-лав, нам пора.       И вытащил несопротивляющуюся девушку из-за стола, а потом, взяв за руку, повел по коридору, избавляя их от ненужных ушей.       — А-а-а, — Гарри протянул Драко его собственную палочку, которую помогала выбирать мать, чтобы не допустить обладание той, что была бы способна к темной магии, — Я обезоружил тебя, Волан-де-Морт мертв, так что, полагаю, сила Бузинной палочки теперь на месте и…       Драко тут же вспомнил то сморщенное существо, что осталось от некогда великого волшебника, и древко, оставшееся лежать около него. Настоящая Бузинная палочка, а не просто та, что случайно стала обладать ее силой. Поверженная, но не сломленная.       — Если ты про Бузинную палочку, то тоже забирай — она же по-честному принадлежит тебе, — расценив по-своему его задумчивость, предложил Гарри.       Драко покачал головой. Обладание Бузинной палочкой не было его мечтой, он даже не догадывался о ее существовании у себя. Хотя такой уровень магии впечатлял. И, возможно, Драко хотел бы добиться таких умений и даже постарался бы сделать это, если, разумеется, начнет жить, не перемещаясь, сам, своим трудом и своими знаниями, а не просто обладанием одного из Даров Смерти.       — Я не это имею в виду… Просто, — замялся Драко, с удовольствием беря свою родную палочку и чувствуя знакомое тепло, будто от встречи с лучшим другом, — это же достаточно сильный артефакт, и мы же не хотим — голос Драко понизил до шепота, но произнести «появления нового Темного Лорда» так и не смог.       — Я думал об этом, — ответил Гарри, устало потирая переносицу. Казалось, что он сам не до конца уверен в своем решении или не уверен конкретно в том, что это нужно говорить Малфою, или во всем сразу.       Грейнджер сказала за него:       — Он вернет ее Дамблдору.       Гарри кивнул и продолжил:       — Никто же не знает, где она. И мало кто знает, что она такое. И я сделаю все, чтобы об этом не узнали.       Драко кивнул. Решение было правильное, и спорить с этим не было смысла — даже если Поттер с друзьями считают, что неохраняемая могила директора — отличное место для хранения столь темного и опасного объекта.       — Но сначала еще кое-что, — произнес Поттер и покопался в мешочке, висящем на шее.       Через мгновение он вытащил оттуда два обломка и положил их перед собой на стол.       — Моя палочка, — пояснил он, — из Феникса. Она сломалась и… Репаро!       Концы палочки срослись друг с другом и выпустили сноп зеленых искр, точно говоря: «Хозяин, мы готовы к работе!».       Драко сглотнул. Догадка, надежда и желание выстроились в одно, и Драко так захотелось, очень захотелось попробовать, даже если ничего не получится.       — Поттер, — робко произнес он, — можно и меня тоже?..       Гарри открыл рот, желая произнести: «Починить?», но до того, как он это сделал, Драко закатал рукав и, оголив предплечье, положил левую руку на стол перед Гарри на то место, где лежала настоящая палочка Гарри Поттера.       — Почистить, — пояснил Малфой.       Гарри посмотрел на его предплечье. Череп со змеей стали не такими яркими, будто испачкались, но очертания черной метки все еще ярко горели на бледной коже, обезображивая ее.       Гермиона сжала правую ладонь Малфоя, предупреждая:       — Может быть больно.       Драко зажмурил глаза и кивнул.       — Тергео! — уверенно произнес Гарри.       Больно не было.