Особая магия

Лето, 2000 год.       Иногда приходится начинать с нуля. Гермиона Грейнджер начинала так каждый свой день: она разлепляла глаза с надеждой на лучшее, она шла на любимую работу, мастерски совмещая должности первого заместителя министра магии и начальника отдела по контролю за магическими существами, она обедала в компании коллег, чаще — ее собственной секретарши, но иногда присоединялся и Гарри, успевающий вовремя улизнуть из бесконечных забот Аврората, Гермиона разгребала тонны бумаг и писем, делала нескончаемые отчеты и особое внимание уделяла своему главному проекту — своему детищу — защите домовых эльфов. Эта идея пришла к ней еще в школе и не отпускала до сих пор. Было такое чувство, будто если она не закончит это, то ее карьера не пойдет вверх — назначение первым заместителем министра и так было огромным несанкционированным прыжком. Но это дело было не так-то просто. У нее не получалось: в ее пазле не хватало главной детали, того, что бесспорно повлияет на отношение магов к другим разумным существам, но этого не было. Были слова, взывание к совести, были законы и угрозы наказания. Но итог?       Никакой.       Как, впрочем, и в остальном.       Каждый день начинался с нуля. Будто ночь специально разоряла все то, что Гермиона так скрупулезно собирала в ящик и копила в своей голове. Гермионе казалось, что она постоянно что-то упускает, но так и не может понять, что.       Не может догнать.       Драко Малфой всегда был недосягаем. Даже когда он врывался в распланированную и размеренную жизнь Гермионы, она будто не поспевала за ним: он многое знал наперед, иногда неподобающе себя вел, а иногда сам на себя не был похож. А иногда пропадал. Она бы ни за что не поверила, если бы не стала сама тому свидетелем. Он, разумеется, нес какую-то чепуху о маховиках, о том, что ему известно больше, чем она думает и, возможно, что-то еще. Но это было так разрозненно во времени, что связать одно с другим было проблематично. Но увидеть своими глазами…       Это было почти сразу же после Битвы. Большой зал, много народа, Гарри с настоящей Бузинной палочкой и подошедший Драко. Он даже успел обнять ее — подумать только! А следом за этим, как только Поттер произнес заклинание — исчез. Будто его и вовсе не было в том месте. Челюсть Гарри упала с характерным стуком. Он на какое-то мгновение успел даже испугаться, что стер Малфоя всего, а не только его уродливую метку. Гермиона уже подскочила на ноги — разумеется, чтобы начать его искать, но тут же увидела его удаляющуюся спину в окружении родителей и сопровождающих их авроров. Тогда Гермиона подумала, что он просто трансгрессировал: запрет трансгрессии в пределах школы пострадал от атак и еще не был восстановлен. Гарри подсказал, что причина его скорого ухода по-английски была проста: он не хотел ее вмешивать и давать лишний повод стражам правопорядка пристать к ней с расспросами.       Малфоям этих расспросов хватало с головой. Их защитой занималась Гермиона лично и не понаслышке знала, что реабилитация семьи далась не просто. Гермиона вначале старалась даже не винить Драко в его отсутствии — зал суда, домашний арест до точного выяснения обстоятельств тому не способствовали. Гермиона, когда не щадя сил выступала в роли адвоката сначала Нарциссы, потом Люциуса, а потом и самого Драко, не пыталась наладить с ним отношения. Или даже выяснить их окончательно. Мама говорила, что всему свое время. И Гермиона считала, что их время еще не пришло: у них оно еще будет, чтобы обсудить все необходимое. Как только суд его оправдает, конечно, он найдет ее. Хотя бы потому что Гермиона не пряталась. Она снимала тихую и уютную квартирку в немагическом Лондоне, наслаждаясь спокойной жизнью.       Весной Драко объявился. Только не в ее жизни, а в жизни Гарри. Поттер, переминаясь с ноги на ногу, не знал, как сообщить это подруге, не раня ее чувств. Он был… словно другой. Гарри даже показалось, что Малфоя подменили, но Гарри слишком мало общался с ним, чтобы быть уверенным наверняка. Он был… глиняной куклой. Или манекеном, который отправили делать будничные дела, пока сам Драко, настоящий, тот, с которым Поттер сражался бок о бок, занимался более важными вещами. Было такое чувство, но аврорат учил, что чувства к делу не пришьешь. Поэтому Гарри сделал то, что полагалось: выслушал Драко. Он говорил о выживших пожирателях и о том, что те накачивают оборотным зельем кого-то другого и, возможно, собственноручно убивают их, чтобы их самих считали убитыми, тем самым развязывая руки. Он даже сказал, что сам убил двоих и готов понести заслуженное наказание. Гарри, не питающий особой любви к пожирателям, но и не оправдывающий убийство, предпочел забыть часть полученной информации, сообщив начальству лишь о необходимости тотального контроля трупов на зелья и посторонние составляющие. Возможно, это помогало.       Хотя после войны Гермиона чувствовала себя в безопасности. После скитаний по лесу, бессонных ночей и питания лесными грибами и малосъедобными ягодами, мирная жизнь стала казаться в самом деле мирной. Гермиона даже забывала запирать дверь, уходя. Началось это еще весной, когда Гермиона была слишком раздосадованная ожиданием и его тщетностью, и то и дело пропадала из дома туда, где ее никто бы и искать не додумался. Гарри и Рон как-то навестили ее, но обнаружили лишь незапертую дверь и пустоту одинокого дома. Вот тогда-то они так перепугались, что взяли с нее обещание — быть осмотрительнее в своей безопасности. И она подчинялась. Только не сейчас.       В моменты раздумий и тотального одиночества она выбегала из съемного жилья как кипятком ошпаренная и трансгрессировала сюда. В бывший дом ее родителей. Точнее, на порожки их бывшего дома. Внутрь она не заходила — ее душили воспоминания. Она оставалась — неизменно — на каменных ступеньках, не заботясь о мнении соседей, смотря в пустоту и думаядумаядумая.       Рон после рассказа Гарри о его аудиенции с младшим Малфоем даже пошутил, что тот снова ступил на кривую дорожку. Гарри пожал плечами, достаточно флегматично, чтобы выглядеть заинтересованно:       — Их семья под надзором. Палочка Люциуса отслеживается. За Мэнором приглядывают, и они редко покидают его пределы, не говоря уж о каких-то темных делишках.       Гермиона в темные дела тоже не верила. Малфой выглядел достаточно уверенным в выбранной им стороне. Интуиция подсказывала: он не лгал. Только было ли теперь ей там место, на этой его стороне?       Все выглядело слишком зыбко, и Гермиона сама сомневалась, что ей это не приснилось. Ну, те самые сны, когда бежишь, бежишь и не догоняешь. Плод твоей цели растворяется, исчезая. Все, что было с Малфоем, стало похоже на этот сон.       Поэтому Гермиона и не взяла дело в свои руки. А это надо было сделать — она понимала. Ведь чем дальше, тем сложнее. А сейчас, когда она была готова уже сорваться и, наплевав на женскую гордость, на сомнения потребовать ответов, он сделал то, что тогда, после Битвы. Он пропал.       Сначала Гермиона ожидала, что он появится где-то неподалеку: как было в прошлый раз, и вся ситуация спишется на трансгрессию, внезапное путешествие или что угодно, но не то, что после проверки особняка и окрестностей, опроса друзей и родителей — не выяснилось ничего.       Это было жутко и это было неправильно.       Малфой растворился, а Гермиона осталась одна.       Требовать ответов было ни у кого. Пропала даже мотивация что-либо делать: будь то карьера или остальная жизнь. Будто глаза Драко всегда наблюдали за ней и подталкивали становиться лучше, стараться ему соответствовать, стараться не разочаровать. Гермиона была из тех женщин, которыми нужно гордиться, иначе они вянут.       Так вот — Гермиона завяла. Потому что цветы не растут на камне.       Было холодно.       Лето не хотело уходить: оно все еще правило балом. Но там, где обычно должно быть тепло, даже жарко — было холодно.       Гермиона держала себя в руках: она до последнего верила в лучшее. В первый день она мечтала, чтобы он появился неподалеку и пришел именно к ней и остался. Во второй она была готова достать его из-под земли и оставить его себе, даже если он сам не захочет. А потом она просто хотела его возвращения и хотя бы мимолетного присутствия в своей жизни. А сейчас одного: чтобы он просто был живым. Даже если абсолютно и полностью далеко от нее. Пусть будет жив, а она обойдется. Но и этой крупицей она похвастаться не могла.       Если бы Высшая сила услышала ее, то Гермиона попросила о новой жизни. Той, что она прожила бы правильно. Не ошибаясь, не труся и держась подальше от Драко Малфоя, потому что без него вся ее жизнь была бы правильной, пусть скучной, неинтересной, душной, как надоевшее на календаре лето, но она была бы расчерченной, понятной и правильной, как и сама Гермиона. А сейчас, когда сердце билось набатом и заходилось в умоляющем крике его ей вернуть, шансов на спасение от этого наваждения не было. Любовь? Это зовут любовью? В таком случае, не случись она, Гермиона, возможно, прожила бы с другим. Например, с Роном. Она бы бесилась от его лени и ненавидела бы готовить, но искренне давала бы их отношениям миллионный шанс. Она не смотрела бы влюбленными глазами Лаванды, но она бы смогла подстроиться и принять это как данность — что рациональность ничем не хуже бури чувств и урагана эмоций, когда ноги подкашиваются, а голова не соображает. Она бы честно жила так. Ей иногда (часто) было бы больно, но обычно в романах не пишут о том, что бывает после свадеб, и Гермиона тоже о многом умалчивала.       Но теперь этот сценарий был невозможен. Рон уже женат на Лаванде и сейчас они, кажется, в Египте? В Индии? Да кто ж их разберет. А она одна — с полностью и непоправимо разбитым сердцем, которое вырвалось из ее груди и бежало, и бежало за пропавшим Малфоем, потому что Высшая сила была абсолютно и неисправимо глухой на оба уха и дополнительных жизней не давала.

***

      Драко Малфой понял, что голова может болеть от многих вещей: от бессонной ночи, надоедливой болтовни, волнения, подхваченной болезни, от перебарщивания сна без сновидений и с похмелья. Драко гадал, какой случай выдался сегодня и со стоном оторвал раскалывающуюся голову от подушки. Увидев себя в том же самом месте, где и находился перед началом безумия, Драко ощутил, что та жидкость, которой он планировал напиться и претворял планы в жизнь, разлита по полу, образуя желто-охряную лужу, переливающуюся от проникающего сквозь окно света и будто подмигивающую ему.       — Что, дурачок, ты правда поверил, что можешь путешествовать во времени и исправлять свои и чужие ошибки?       Драко прищурился. Пусть голова и болела, но верить в возможность говорить пролившуюся жидкость, пусть и с большим содержанием алкоголя, было нерационально. Скорее, это его больное воображение все еще играет с ним, издеваясь.       Но Драко и сам понимал, как происходящее близко к истине. Он оказался снова дома, в своем доме и в этой ужасающе, пугающей, траурной тишине. Драко в исступлении отказываясь верить и вспоминать о том, что он остался совершенно один, что мать мертва, отец в тюрьме, а Грейнджер вовсе недосягаема, молил сознание пощадить его и дать еще пару минут насладиться исправленной Битвой, другой стороной, карими глазами, что в восхищении глядели на него и верили ему.       Драко сглотнул. Слюны во рту стало чересчур мало, будто в горле пересохло от долгого бега. От бега от самого себя. Но от себя не убежать — и вот оно, это доказательство.       В самом деле, вечно это не происходило бы, Драко понимал, что однажды все бы закончилось, и он сам виноват, что позволил себя воспринимать происходящее как правду. Теперь ему принесли счет. Давай, Малфой, расчехляй кошельки и плати — у тебя же много денег. Плати за то, что ты возомнил себя человеком, за то, что надеялся стать счастливым.       Давай, ну.       Сквозь пронзительно-оглушающую тишину Драко услышал всхлипы. Плакали тихо, и Драко не сразу смог локализовать источник звука.       — Минки?       Его домовиха сидела в дальнем углу и, периодически всхлипывая, усердно ковыряла себе ножки старым гвоздем.       — Что ты делаешь? — прошипел Драко. — Ну-ка, немедленно прекрати!       Домовиха растерянно оглянулась, не ожидая никого увидеть, и расширенными глазами уставилась на Малфоя, словно на призрака.       — Хозяин? — удивленно произнесла она.       — А кого ты еще ожидала тут увидеть? Дементора? — ответил Драко.       При детальном рассмотрении эльфийка была не в лучшей своей форме: от ее помпезного наряда, что он помнил, не осталось и следа: на плечах вновь висела порванная наволочка, руки были перебинтованы, точно она прижигала их в наказание, колени были счесаны и разодраны, на коже пестрили синяки разной степени давности: от ярко-синих, до желтых, успевших сойти.       — О-о-о, хозяин, — заголосила Минки, падая ему в ноги и хватаясь за них маленькими ручками, — вы в порядке!       Минки от стиснувших ее грудь рыданий не могла промолвить не слова, хотя ей было что сообщить Драко.       -Ну-ну, — неумело успокаивая домовиху, произнес Драко. Было такое ощущение, что он попал на собственные похороны — до того трагичен был вид и плач эльфийки. Он знал, что Минки терпеть не может алкоголь. Ну, подумаешь, выпил хозяин (напился до беспамятства и осознанных галлюцинаций — заключил Драко), так что теперь — убить себя что ли?       — Ты не будешь себя наказывать, — строго произнес Драко, с трудом отцепляя ее со своей ноги и ставя ровно, — это приказ. И я… в порядке.       Слово «в порядке» далось с трудом, но для домовихи это было важно, и она вновь пролепетала:       — Простите меня, хозяин, я не должна была…       — Что за шум? Минки? — послышался снизу голос матери, и Драко замер.       Нарцисса? Она была здесь?       — Мадам! — закричала осипшим от слез голосом Минки. — Хозяин появился!       Снизу послышался стук каблуков и глухие, более тяжелые приближающиеся шаги. До того, как они появились в дверях, Драко успел подумать: получается, что мать жива? Иначе — кто еще может быть?       Она возникла в проходе поспешно: заплаканное припухшее лицо было в новинку для всегда идеально выглядящей Нарциссы Малфой, но Драко сейчас это не волновало. Она была здесь, он был здесь, и разве могло быть что-то важнее?       Следом за матерью появился отец. Он слегка неуверенно заглянул в комнату и шумно втянул носом воздух.       Драко все еще не понимал, в чем причина такой бурной его встречи и такой скорби на их лицах, но он был рад их видеть так же, как и они его, и он выдохнул:       — Мама.       Нарцисса подошла и поспешно обняла его. За ней вошел Люциус.       — Отец.       Он обнял их обоих, прижимаясь щекой к волосам жены и громко дыша. Даже если отец еле сдерживает слезы и совершает не признаваемые им объятия — значит, дело действительно непростое.       Голова перестала болеть сама по себе. Даже если все происходившее и происходящее с ним было алкогольной интоксикацией, то Драко согласен быть вечно пьяным. Он даже не будет трезветь, потому что — зачем оно? Мать пригладила ему волосы и поцеловала в обе щеки. Отец сжал плечо и отошел. На фоне плакала Минки, но больше себя не наказывала.

***

      Минки не отходила от него ни на шаг. Драко, конечно, знал, что его домовиха очень его любила, но сейчас она превосходила сама себя. Драко удалось выяснить через слезы матери, что он пропал больше недели назад. Его искали — как же иначе? Министерству помогали герои войны, даже сам министр магии Бруствер приложил руку к расследованию, но все было тщетно. Они делали все возможное. Блейз вернулся в Англию и вместе с Тео, Пэнси и Крэббом обивали пороги ликвидаторов заклинаний, зельеваров и даже ясновидящих. Приезжал Снейп — лично проводил анализ огневиски. Нарцисса запретила приближаться к луже на полу — ее берегло заклятие сохранности, потому что Снейп обещал повторить пробы с другими реактивами, но намекал, что особо рассчитывать не на что. Глаз Трелони затуманился и ничего не показывал, даже не намекал. Сами родители обыскивали Мэнор и оставались в замке на случай, подобный этому, если Драко объявится. Хотя и они, признаться, уже отчаивались.       В голове Драко обломки головоломки медленно, но верно вставали на место. Его путешествие во времени, бесспорно, было заметно на настоящем: он образовал пустоту своего присутствия, причем в предыдущие разы было понятно, что Драко существовал ровно таким, каким его оставляли там. Если мнение исчезающего Малфоя менялось, то менялся этот, конкретный аспект того Малфоя, что оставался. Он мог совершать даже запланированные дела Драко, стоило тому точно решить это. Окружающие, если и видели эти изменения, не считали их слишком значимыми. А сам Драко летал как фанера над Парижем, исправляя то, что ему позволялось исправить. Рядом, на протяжении всего путешествия, бесспорно, была Грейнджер, связь с ней не прерывалась, и было странно, почему сейчас она не тут, ожидающая его.       — А Грейнджер? Что насчет нее? — спросил Драко.       Отец скривился, но почти незаметно.       — Она… Она взяла на себя опрос возможных свидетелей, — ответила Нарцисса, поставив чашку чая на блюдечко и выпрямляя спину. — Она тоже очень переживала.       Они сидели в главном зале и пили чай. Минки, периодически всхлипывая, осталась сидеть под столом, категорически не желая отходить далеко. Драко и с ней бы поговорил, уточняя причину ее такого сильного переживания, но она сквозь свои слезы была не очень хорошим собеседником, и он дал ей время прийти в себя и не стал приказывать удалиться. Грейнджер была права — все существа заслуживают жалости, и Драко надеялся, что Добби ждала лучшая, чем была у Малфоев, жизнь, потому что домовики ее заслуживают.       На языке крутились, умоляя спрыгнуть с него и озвучиться, еще тонна вопросов: Она с Уизли? Что ей известно обо всем происходящем? Где она сейчас? И — самое главное — не опоздал ли он?       Драко нужно было явное доказательство того, что у него получилось. То, что можно потрогать в руках и ощутить. Сидящие родители были таким, но картина была неполной, пока еще один важный человек не вернулся в его жизнь.       — Знаешь, мы думали, что ты успокоился, — произнес отец, — ты так долго не говорил о ней. До того, как все случилось.       Под «все» отец, видимо, имел в виду его пропажу.       — Люциус, перестань, — засмеялась Нарцисса, — это был всего лишь вопрос времени. После того случая в маггловском Лондоне, — Драко сообразил, что «тот» случай был ничем иным, как ее неудавшееся убийство, — когда мы ее не застали дома, Драко ждал лишь удобного случая.       Драко посмотрел на мать. Она снова потянулась к чаю, будто ничего не произошло. Нарцисса Малфой умела быстро брать себя в руки и поэтому для него она являлась примером сильной, но любящей женщины.       Оказывается, тот раз Грейнджер просто не было дома. А он ведь действительно успел бы испугаться, если бы не резкий рывок во времени. Видимо, тот визит, законченный ничем, продолжился без него, а мать даже не заметила его пропажи: Малфой из прошлого сработал оперативно.       Вспомнилось обещание о честном рассказе.       Вспомнилось так много, что имела права знать и Нарцисса, и Гермиона. И отец.       Драко вновь посмотрел на них. Мать шептала на ухо Люциусу что-то, видимо, забавное, раз тот улыбался, наклонившись к ней и поглаживая ее руку. Родители выглядели счастливо. Драко давно уже не видел эту картину. Однажды он начал вовсе сомневаться, что его отец с матерью любят друг друга. Возможно, виной тому была не располагающая атмосфера, взаимные обиды и много чего еще, что было антонимами любви. Только сейчас они выглядели так, как Драко помнил в своем детстве: нормальной семьей, чьи узы были сильнее запрета развода в чистокровных семьях. Стоит ли им рассказывать? О пожизненном заключении отца и смерти матери, о сомнительном и непонятно кем устроенном путешествии Драко, чтобы те вновь потеряли так необходимое спокойствие и стали сомневаться в себе, в сыне и реальности происходящего?       Драко сомневался.       А вот Грейнджер была другим делом. Он был виноват перед ней за свое прошлое и за всю ту боль, что причинил ей тогда и причинял снова. Ему нужно было ее увидеть. И как можно скорее. Увидеть, убедиться, что она в порядке — выкинуть Уизли, если это понадобится — в этой жизни Драко не собирался молча смотреть, как ее будут затягивать пеленки и дети, вместо реализации ее планов и идей, всего того, что эта умнейшая голова способна дать обществу. Убедиться, что он ей нужен настолько же, насколько она нужна ему. Нужно было отправиться к ней, пока родители не сообщили, что Драко Малфой нашелся, и его не окружили колдомедики, аврорат, «Ежедневный пророк» и кто-то еще, расспрашивая, что с ним случилось и кто за этим стоит. Драко и сам пока этого не знал. А так же не знал то, грозит ли ему перемещение вновь. И это были те вопросы, ответы на которые еще предстояло найти.       — Минки! — отойдя на расстояние от родителей, что так же ворковали, оставшись в столовой, произнес Драко. — Ты можешь перенести меня к Гермионе Грейнджер?       Драко знал, что для домовиков нет ничего невозможного. Они не поддаются магическим законам волшебников, наложенным чарам и запретам. Они пользуются будто своей, особой магией, и даже не обращают на это внимание. Драко мог бы отправиться к ней сам — дом ее он помнил, если такое вообще можно забыть, но вдруг она опять бы оказалась где-нибудь вне его, как в прошлый раз, не считая нужным даже запереть дверь и ничего не боясь, когда два маньяка маячили рядом и только были бы рады ее рассеянности? Это увеличило бы время поиска и риски быть обнаруженным. По словам родителей, его действительно искали: Министерство, аврорат и друзья. И было бы нечестно вот так вот попасться на улице, вместо того, чтобы объявить все официально. Драко и так еле уговорил родителей дать ему фору в час, чтобы те пока не писали в Министерство о его появлении. Он собирался воспользоваться этим часом. А помощь Минки была бы кстати. Хотя на помощь домовики всегда смотрели по-особенному, забывая про грозящую опасность.       — Хозяин, — приободрилась эльфийка, — я буду рада, все, что угодно, все, что угодно, я так виновата, так виновата, — причитала она, протягивая хрупкую ладошку Драко и собираясь перенести его, но Драко вовремя сообразил, останавливая ее.       — Но сначала переоденься и залечи раны. А то защитницу эльфов удар хватит от твоего вида. Что она тебе там дарила? — щелкнул пальцами, вспоминая, Драко. Как давно это было, словно в другой эре, но все-таки вспоминалось. — Следки? Так вот, их надень.       Драко представились в голове уродливые головные уборы и носки, что Грейнджер агитировала в Хогвартсе, ее значки с забавным Г.А.В.Н.Э. Она была тогда такой далекой, а сейчас была такой своей, что Драко безумно захотелось вновь увидеть ее: ее заинтересованность делом, ее усердие, всю ее, из чего она была соткана. И как же Драко это нравилось. Даже тогда — раньше — нравилось. Ностальгически приятные воспоминания прервала вновь появившаяся Минки. Ей хватило пары секунд, чтобы облачиться в этот раз в красную юбку-пачку, в цвет ей кофту с рюшами и красные следки. Тельце было чистеньким, будто никаких следов увечий не было вовсе, а Драко еще раз удивился их скорости.       — Вы готовы? — спросила она, протягивая Драко свою ладошку.       Драко был готов.

***

Осень, 2001 год       Дафна сомневалась, что она здесь должна была находиться. Подобные мероприятия никогда не прельщали ее, хотя, стоит отдать должное, женщинам ее круга полагалось не только быть постоянной гостьей, но и принимать участие в их создании. Хорошо, что когда данная участь настигнет ее, то все хлопоты возьмет на себя мама, а когда настанет время Астории… Дафна подумает об этом позже.       Платье со встроенным корсетом делало и так тонкую талию еще тоньше, да и сидело идеально — не вдохнуть, не выдохнуть. Дафне нравилась ткань — это был шелк, струящийся водопадом вниз, открывающий спину в заманчивом разрезе и украшенный россыпью мелких бриллиантов. Дафна любила чувствовать себя красивой. А видеть это в зеркале — любила вдвойне.       Не зря над ее прической трудились три колдоведьмы салона «Красотка». Как же вовремя Пэнси расширила бизнес и наняла дополнительный штат — потому что иначе очередь за Дафной выстроилась бы до самой лавки Оливандера — до того много женщин решило воспользоваться услугами салона красоты. Не удивительно — ведь ожидались не только корреспонденты «Ежедневного пророка», «Ведьминского досуга» и «Придиры», но и несколько заграничных изданий.       «Самое ожидаемое событие года» — пестрили газеты, и оно случалось сейчас.       Дафна сделала пару шагов на высокой и острой шпильке так грациозно, как только умела. Она взяла с подноса одного из десятка бродящих среди гостей официанта бокал игристого напитка и, пригубив для вида, остановилась, осматриваясь.       Дафна давно разучилась сутулиться, хотя, стоит признаться, страдала этой привычкой довольно долгое время. Когда тебя бросают — самооценка портится, да еще как. Первые пару месяцев Дафне казалось, что ее самооценка поселилась вместе с Гигантским кальмаром — на дне озера. Так глубоко, что ее не достать.       И едва ли это было самым страшным.       Страшнее было другое.       Ощущение одиночества пустоты и неуместного, просто немыслимого скучания.       Сначала Дафне казалось, что все вернется и будет по-прежнему — это было ошибкой, с кем не бывает. Потом она винила себя — надо было быть более открытой, высказывать претензии и быть не тем, кем она была.       Астория посмеивалась — как можно винить себя за то, кем ты являешься.       Дафна не знала, как тут ответить, но знала одно — собой она быть не хочет.       Дафна Гринграсс, стоящая сейчас в опасном соседстве с одним из разгуливающих среди гостей павлином, явно наделенными волшебными свойствами, раз их хвосты были не просто распушенными и разноцветными, но еще и переливались, поблескивая, была вполне уверенной в себе женщиной.       Принимать и прощать себя оказалось не так просто. Жаль, этому не учили ни на одном занятии ни в Хогвартсе, ни в магической академии, где Дафна училась. И да — Дафна уже не скучала.       Она не вспоминала плохое, но и хорошее тоже не вспоминала.       Дафна любила свою семью: строгого отца и красивую мать, любила сестру и себя. В академии ей симпатизировал молодой человек — богатый настолько, что папа одобрял, приятный настолько, что мать и Астри были им очарованы. Звезд с неба не хватал, и сердце Дафны в пляс не пускалось, но он был подходящим.       Дафна усмехнулась.       Как быстро она выросла.       Сюда ее притащила Тори. Дафна отказывалась — они не были близки, но сестра уверила ее, что половина приглашенных не была даже лично знакома с виновниками торжества, так что ей вовсе не стоит переживать.       Народу оказалось и правда много. Дафна стояла поодаль, насколько это было возможно, но тем не менее, была почти в толпе. Заколдованные павлины лениво прогуливались среди гостей — они, видимо, были питомцами в саду, вроде маггловских кур, и особо не обращали внимание на происходящее и не боялись. Зато прекрасно радовали глаза гостей. Вместо забора были зеленые кустарники — и Дафне очень понравилось это решение. Это создавало уют.       Ближайшими к Дафне была пара волшебников — статный мужчина с черными волосами по плечи и ниспадающей на глаза челкой, он держал под руку молодую миниатюрную девушку, которая то и дело крутила головой по сторонам, словно мечтала увидеть так много, как только сможет.       — Не егози, — услышала Дафна спокойный голос. Мужчина наклонился к спутнице и приобнял ее за талию, отчего та, смутившись, допустила румянец на своем миловидном лице, — как только народа поубавится — мы подойдем и подарим наш подарок, — Сириус Блэк, а это несомненно был он, Дафна узнала его по фотографиям «Ежедневного пророка», когда его лицо выходило чуть ли не каждую неделю под подписями «Сбежавшего из Азкабана» — ныне — полностью реабилитированного.       — Не хотелось бы мне, знаешь, чтобы люди видели, как мой зять гонит меня от моего же двоюродного племянника старой метлой, — продолжил тот, на что девушка, укоризненно глядя на него, пояснила, как неразумному:       — Он вообще-то спас тебя в Отделе тайн. Если бы не Люциус — «Остолбеней» Беллатрисы попало бы прямо в тебя, и арка смерти была бы просто счастлива.       — Он жалеет об этом, — твердо сказал Сириус, — и ненавидит меня сильнее, чем раньше.       — Ага, — с сарказмом протянула кареглазая брюнетка, — и именно поэтому тебе прислали приглашение.       Дафне быстро надоел этот разговор, тем более, к паре подошла женщина с ярко-розовыми волосами и смеющимся ребенком на руках с не менее яркой бирюзовой шевелюрой, а потом подтянулся Поттер с Джиневрой, и Дафне рядом с ними стало душно.       Она отошла чуть вправо.       Впереди, среди кустовых роз, виднелась беседка, но места там были заняты — компания чьих-то детей-подростков оккупировала ее.       Ни Пэнси, ни Астории видно не было. Но Дафна не расстраивалась — шампанское оказалось очень вкусным — Нарцисса умеет выбирать напитки.       Слышалась музыка. Что-то светлое, чистое и медленное.       Дафна отдалась музыке, слегка покачиваясь в такт.       Все в ее жизни было хорошо. Наверное, это «хорошо» значит то, что есть, зачем вставать по утрам, есть чего ожидать и к чему стремиться. У Дафны все это было, и даже еще немного — сверху.       Она перевела глаза вниз — подол ее платья был идеально подогнан — оно было в пол, но не стесняло движений и не мешало танцевать. Да и босоножки были удобные. Дафна была счастливой. А медленная тихая музыка сменилась громкой, звучной и быстрой. И Дафна пошла танцевать.

***

      Видит Бог, Блейз ждал этого дня. Он всегда знал, что это случится. Если насчет самого себя Блейз не задумывался, то с другом все было понятно — у него одна дорога. И Блейз был рад за него. Когда путешествия и приключения заканчиваются, наступает время подумать и о себе.       Правильно ли все делал Блейз?       Верно ли?       Маман осталась в Италии, солнечная Тоскана ей особенно приглянулась, но надолго ли? После возвращения в дождливую Англию, в своем особняке Блейз остался один. Несколько раз они кутили в «Дырявом котле» с Драко и Крэббом, но у тех своих забот хватало, тем более теперь.       Любая девушка была бы рада согреть холодные простыни в комнате Блейза и, может быть, даже приготовить ему завтрак, но тот сразу отказывался. Блейз чувствовал, что он устал, смертельно устал.       Стоило обвести взглядом вокруг, и он видел гостей, множество волшебников, вспышки фотоаппаратов, Криви, ставший колдофотографом, уже дважды своей вспышкой ослеплял Блейза и тысячу раз с быстротой снитча пролетал мимо.       Блейз неплохо начал общаться с Поттером после поисков друга. Поттер только недавно покинул его вместе с рыжеволосой бестией, которая славилась своим летучемышиным сглазом, чтобы найти своего крестного, который должен был прийти, но не обещал это сделать. Он перекинулся парой фраз с Уизли и его пышной женой, которая от растущего живота стала еще больше. Он видел Нотта с его многочисленной семьей, но его девочки быстро утащили слабо трепыхающегося Тео к детской площадке, что располагалась в другом конце сада, недалеко от фонтана.       Блейз хорошо знал этот сад и задний двор. Казалось, только недавно он играл здесь в прятки, когда гостил у друга. Недавно они догоняли друг друга и впереди была целая жизнь — с взрослением, с выбором. Блейз сделал свой выбор, но был ли он верным?       Блейз пожал плечами и опрокинул в себя второй шот.       Он, как цыган, кочует от одних людей к другим, но нигде не может остановиться. Он отошел от мистера Хадсона, с которым он затеял очередной проект по доставке редчайших компонентов для зелий в Англию, и на секунду обрадовался — казна пополнится еще сотней тысяч галеонов, а потом вновь помрачнел. Зачем?       Незаметно для себя Блейз оказался рядом с танцполом. Там изрядно выпившие люди смешно подрагивали своими конечностями, но выглядели так, будто урвали самый главный куш в своей жизни — Блейз даже пожалел, что не может сейчас закрыть глаза и раствориться в толпе — потому что это будет лицемерно.       Это же идеальная жизнь, верно? Никаких привязанностей. Никаких обязательств. Он принадлежит только себе и еще немного — хорошеньким и аппетитным мордашкам вокруг. Одна из которых, к слову, уже была поблизости. Словно охотница, приметив жертву, подошла так близко, что юбка ее короткого красного платья чиркнула о бедро Блейза.       — Мистер Забини, — сладко потянула она, — мы разве еще не знакомы?       Она оказалась так близко, что нарушила все личные границы одним махом.       Блейз знал ее — она была одной из журналисток «Ведьмополитена», видимо, проверяющая на себе действия по соблазнению мужчин на себе прежде, чем написать соответствующую статью       — Не сейчас, — лениво повел рукой Блейз.       Вот же — протяни руку и потанцуй с ней. Но Забини не хотелось. Ему было почти что лень, а то и вовсе неинтересно. Потому что бессмысленно.       Блейз усмехнулся сквозь зубы. Эти мероприятия делают его сентиментальным.

***

      Когда Блейз увидел ее — что-то произошло. Грудь сдавило в беззвучном приступе кашля. Блейз пару раз моргнул, чтобы удостовериться, но зрение все еще не подводило — это была она.       — Дафна? — окликнул он. Девушка в прекрасном небесном платье покачивала бедрами в такт музыки и не услышала. — Дафна! — громче прокричал он.       Она повернулась.       И Блейз забыл, как дышать.       Она была прекрасна.       Нет, даже не так.       Она была обворожительна.       Блейз помнил, что Дафна красива, иначе он бы на нее и не посмотрел, но чтобы настолько… Высокая прическа открывала вид на тонкую привлекательную шею и острые ключицы. Струящаяся ткань платья обтягивала привлекательные изгибы, и Блейз решил никогда от нее не отворачиваться.       Дафна стала стройнее и как будто бы выше. Она, двигаясь легко и неспешно, сделала пару шагов ему навстречу — остальное расстояние преодолел сам Блейз, норовя сорваться на бег.       Он вспомнил, какая была Дафна. Та, что он знал: тихой, молчаливой и будто не от мира сего. Почему-то тогда Блейзу это казалось минусом.       — Привет, — выдохнула та.       Блейз не видел ее лет сто, но только сейчас понял, как ее не хватало.       Дафна не волновалась — ее руки не дрожали, она не выпрямляла специально спину — она просто держала ее прямой и выжидающе смотрела на Блейза.       — Ты как? — глупее вопроса просто не существовало, но мозг Блейза превратился в желе и отказывался соображать.       — Я? — тепло улыбнулась Дафна. — Я прекрасно, разве не видишь?       Дафна захохотала, покрутившись вокруг себя, демонстрируя глубокий вырез на спине. Блейз сглотнул сгустившуюся резко слюну.       — Я тоже, — с трудом выдавил он.       Он словно потерялся, не отдавая себе отчет. Его мир треснул по швам, и единственное лекарство было перед ним, она улыбалась и смотрела на него как на несмышленого ребенка. Блейз замялся.       — Потанцуем? — робко произнес он.       — Ох, Блейзи, — выдохнула Дафна, окидывая его холодным взглядом, — я уже натанцевалась, — заключила она и будто собралась уже отойти. Разговор исчерпал себя быстрее, чем рассчитывал на то Блейз. Он привык видеть Дафну той, которая всегда выбирала его. Той, которая радовалась любому его предложению. Но сейчас она была будто не заинтересована.       — Дафна, — окликнул он ее. Дафна развернулась и ожидала его дальнейших слов, чтобы потом, несомненно, уйти и потеряться в толпе, — Даф, я подумал, может нам начать сначала?       Блейз не хотел тратить время на болтовню, он был эгоистом и привык получать все и сразу. Тем более, это же была Дафна — после такого она не уйдет — пытался поверить он. Дафна и вправду уходить не спешила. Она положила руки на свою точеную талию, а потом чуть приподняла подол, окинула взглядом свои ноги, потом вновь перевела взгляд на него, присматриваясь.       Блейз замер.       Почему-то он начал волноваться.       Дафна, заметив это волнение на его лице, расхохоталась, глядя ему в глаза.       — Мне это больше не нужно.       И она в самом деле развернулась на сто восемьдесят градусов и ушла.       Блейз молча смотрел ей вслед, остолбенев.       Если бы он знал раньше, что из тихой Дафны вырастет такая роковая красотка — Блейз бы, возможно, вел себя иначе. К счастью, Блейз быстро влюбляется и разлюбливает так же быстро.       «Это все атмосфера, понапустили сюда купидонов и развесили омел», — успокаивал он себя, отправляясь искать ту длинноногую журналистку в красном платье. Лечить душу и тело.