22 правила

Райт вот уже как полчаса проводил полный инструктаж о том, как вести себя в отсутствии взрослых дома — то, что Труси уже аж почти четырнадцать и она, вообще-то, очень взрослая и серьёзная девочка, которая вполне себе самостоятельно проводит, например, представления, для Феникса аргументом не было. В таких случаях он любил смеяться — он, если честно, в принципе любил смеяться, даже когда всё было очень плохо — и повторять, что Труси навсегда останется его маленькой девочкой. Мысленно перебрав, все ли наставления прозвучали за эти полчаса, Феникс прекратил мерить широкими шагами комнату Труси, которая уставилась на него в ожидании чего-то ещё. — И не спи даже летом с открытым окошком, — он высказал глубокомысленно, почесав щетину и отметив про себя, что надо бы её сбрить, иначе спонсор его билета в Европу будет долго ворчать касательно его внешнего вида. — Хорошо, пап, — Труси падает на кровать, всем своим видом будто бы пытаясь дать понять Фениксу: я всё поняла, можно оставить меня наедине с ночником? Однако смотрит на прикрытое окно с лёгким интересом, думая, что же такого страшного в том, чтобы оставить его открытым на ночь. Феникс садится на краешек кровати Труси, зачёсывая её каштановые послушные волосы широкой ладонью под тихое хихиканье и вялые попытки оттолкнуть от себя большую отцовскую руку. Райт картинно прекращает теребить её и складывает руки на груди в будто бы обиженном жесте — она тут же спохватывается и кошкой лезет ему под локоть, в итоге падая на его колени и переворачиваясь на спину. — Пап, а почему окно надо держать закрытым даже летом? — спрашивает Труси, протягивая руку вверх, к лицу Феникса, но тот каким-то чудом уворачивается, и она не достаёт до носа, чтобы щёлкнуть его. Летний и тёплый ветерок слегка бьёт в стекло, которое скрипит в пластиковой раме — порыв недостаточно сильный, чтобы распахнуть окно, но его хватает, чтобы нагнать парочку-другую воспоминаний. Когда Майлз впервые после того, как они с Фениксом подружились — а было им тогда едва ли по девять лет, и это был почти конец учебного года и целое лето вместе впереди — не пришёл в школу, Райт не на шутку перепугался и даже заставил родителей позвонить в дом Эджвортов, чтобы выяснить, всё ли с ним хорошо. Когда Майлз на следующий день всё же пришёл на уроки (всё ещё с немного красным носом и время от времени шмыгающий в носовой платок), Феникс узнал, что Майлз любит спать с открытыми окнами, что иногда чревато лёгкой простудой. Узнал и мысленно запомнил — и не прогадал. Когда Майлз неожиданно исчез из его жизни (в этот раз — без зацепок), Феникс испугался ещё сильнее; но выдохнул спокойнее, когда впервые получил ответ на своё письмо и ещё долго сидел с измятым конвертом в руках, то и дело прижимая его к груди и отнимая снова, чтобы ещё раз вчитаться в аккуратно выведенные каллиграфическим почерком буквы. Феникс знал, что Майлз вернётся с каникул в конце лета, но всё равно писал ему бесконечно много и преданно — и с таким же настроением читал каждый его сосредоточенный ответ и время от времени настойчиво гулял мимо дома Эджвортов и всё рассматривал закрытые окна с западной стороны строения, где была комната Майлза. Феникс знал: если обычно сокрытые в тени высокого дерева (к которому Райт уже успел оценивающе приглядеться) окна на втором этаже оказываются открыты, значит, Эджворты уже вернулись. Они упустили много летних пор, которые Майлз проводил за границей с отцом, но едва ли это было проблемой, пока у них были ручки, конверты и разноцветные почтовые марки с привкусом клея на обороте. Когда их переписка стала… стала каким-то откровением, какой-то несколько даже постыдной тайной, когда их переписка наполнилась тоской и нежностью, когда простое желание общаться превратилось в устойчивое чувство — к тому времени прошло уже достаточно времени, достаточно лет. Они оба неспешно начинали готовиться к выпускным классам и экзаменам, когда Майлз вернулся совершенно неожиданно в августе, а не ближе к первым числам сентября, как обычно. И если бы Феникс не гулял допоздна с Ларри и по привычке не совершал бы круг почёта до собственной квартиры мимо дома Эджвортов, он бы даже не узнал. Он долго смотрел в распахнутые окна, откуда на улицу лился мягкий жёлтый свет. Тёплый, почти горячий, почти оранжевый: из-за него листья дерева словно горели, но оно всё продолжало настойчиво тянуться ветвями в его, Майлза, комнату. Это точно был Эджворт: Феникс простоял под окном достаточно, чтобы успеть заметить его макушку и платиновые волосы. Выбора у Феникса не было — по крайней мере, так он решил в свои пятнадцать с чем-то там лет, — так что впервые за всю жизнь он взобрался по дереву. Получилось не с первого раза и получилось не очень хорошо: к тому моменту, как он упёрся ладонями в подоконник Майлза, часто и глубоко дыша и пытаясь перевести дух, его тощие коленки и локти были разодраны в кровь (не настолько плачевно, как вы успели, возможно, подумать). Майлз сидел за столом в наушниках и слушал, кажется, радио. Феникс не мог утверждать точно, но Эджворт точно его не заметил, так что пришлось очень звучно топнуть кедами о пол, перебираясь уже всем телом в хорошо проветриваемую комнату Майлза. Тот от шума вздрагивает, вскакивает — и замирает в растерянности. Смотрит на лохматую голову с листьями в вороновых волосах, роняет взгляд на содранную с костей кожу и вместо приветствия начинает копаться в столе, доставая пачку влажных салфеток. — Вау, я тоже рад тебя видеть, Эджи, — Феникс ухмыляется, но всё его веселье сходит на нет, когда Майлз на удивление молчаливо принимается оттирать его колени от грязи и почти запёкшейся тонкой корочки крови. Потом он принимается за его ладони, мастерски игнорируя недовольное шипение и ворчание Феникса. — Райт, без лишних звуков, — Майлз не решается поднять глаз на Феникса, но тот затихает быстро, и дальнейший медосмотр проходит в абсолютной тишине, которая не может не радовать. Эджворт смотрит куда-то за плечо Феникса. Он умудрился загореть до тёплого бронзового оттенка за лето, в то время как сам Майлз остался бел, хотя на этот раз был в Италии. Феникс окреп за два месяца, что они не виделись, и Майлз бы соврал, если бы сказал, что не ждал их встречи. Просто он не думал, что тот появится в первый же день, откуда-то узнает и придёт. Майлз хотел сам сообщить о том, что вернулся, когда он был бы готов. Но выбора у него, кажется, не оставалось. Майлз очень быстро тянется к Фениксу и жмурится: мажет губами неловкий поцелуй по смуглой щеке с редкой россыпью мелких веснушек. Райт умудряется как-то предугадать — и поворачивает голову как раз в тот момент, когда лицо Эджворта оказывается слишком близко, чтобы что-то изменить, и робкий поцелуй в щёку превращается в поцелуй в губы. В этот момент, Феникс готов поклясться, они оба оказываются так близко к тому, чтобы рухнуть от волнения прямо на пол, что ему приходится слегка отступить к окну и слегка присесть на подоконник. Майлз — следом, тянется за ним, опирается о его колени, не прикрытые летними шортами, и от его загоревшей кожи всё ещё веет теплом прошедшего дня. Каким чудом Эджворт умудряется замечать такие детали, он и сам не понимает; только голова кружится сильнее от следующего поцелуя, более осознанного. — Пааап? — Труси зовёт Феникса, вырывая того из воспоминаний. Он смотрит на колени, на лежащую на них Труси и только слегка усмехается. — Окна. Почему. Феникс помнит, как они, слишком заинтересованные друг другом, — руки в седых волосах, лёгкий укус на губах, резонирующе вдохи и выдохи, молчание и трепет друг перед другом — не слышали шаги в коридоре, проигнорировали скрип открывшейся двери. Впрочем, деликатное покашливание Эджворта-старшего игнорировать у них уже не получилось: Майлз подпрыгнул на месте от неожиданности, Феникс — и того хуже, решил отшатнуться назад, прямо в открытое окно, и именно в этот момент Майлз отпустил его коленки. — Простудишься, — уклончиво отвечает Райт, пряча от ничего не понимающей Труси улыбку в уголке губ. Феникс тогда, конечно, обошёлся только ушибами (он слишком везучий), но Майлзу с тех пор окна на ночь открывать запрещалось. Не то чтобы это стало проблемой.