22 правила

      Майлзу двадцать четыре, и он чахнет на глазах.       Если появление Феникса в его жизни в своё время просто выбило из колеи (не то чтобы это что-то, к чему нельзя сходу приспособиться), напомнив Майлзу о прошлом, об истинной сути вещей и смысла жизни (довольно экзистенциально), если его появление посеяло зерно сомнений в правильности своих поступков, породило ненужные чувства к работе, то Карма умудрился сделать так, что Майлз и вовсе начал сходить с ума.       Он увядал на глазах, сидя на скамье подсудимых непривычно бледный, чуть осунувшийся — и только корсет под неизменным костюмом не позволял ему сгорбиться, пряча будто бы поседевшую голову в коленях — и даже исхудавший за эти несколько мучительно долгих дней. Даже малиновые лацканы казались более блеклыми, чем обычно, а взгляд был настолько опустошенным, что даже Райту становилось не по себе. Майлз всё бормотал что-то тревожно, ломал пальцы, его голос вздрагивал — и только тогда во взгляде влажных глаз появлялась какая-то пугающая осознанность: «Это я убил отца».       — Будь с собою нежнее, Майлз, — растерянно говорит Феникс, держа его за мелко дрожащие плечи, но тот пропускает все мимо ушей, в очередной раз отказываясь от еды, и Феникс злится, потому что совершенно не верит в то, что Эджворт мог убить отца — и тем больнее смотреть на то, как он увядает.       Фениксу двадцать пять, и он чахнет на глазах.       Моральные дилеммы ставят его в положение меж двух огней: он не может выбирать между правильным и нужным, он не хочет, это просто настолько правильно, что появляется парочка крамольных мыслей: залезть под адвокатскую стойку и пусть сторона обвинения делает с этим делом, что хочет, или залезть на подоконник — но тогда он точно вообще ничего сделать не сможет.       Он спит так плохо, что вернее сказать, что не спит вовсе, он не ест — бездумно крутит вилку в лапше до тех пор, пока она не остынет, и Майлз озлобленно хлопает по столу так, что тарелка со звоном подскакивает на месте. На Феникса это не работает: он смотрит на Эджворта так убито, он просит взглядом быстрее закончить всё это насилие и издевательство, так что даже Майлз на секунду задумывается о том, чтобы скорее избавить Райта от страданий.       Вообще всех.       — Райт, будь с собою нежнее, — Майлз ерошит и без того растрепанные волосы Райта, и тот только качает головой, тревожно продолжая винить себя во всех бедах.       Когда Феникс теряет значок, становится хуже, чем когда-либо.       Он отворачивается от Фэй, которая пытается его поддержать шутками, он никак не реагирует на Гамшоу, вообще ни на кого — и в первую очередь Феникс игнорирует Майлза. Майлз просто не верит в то, что Феникс мог использовать поддельную улику. Нет, он мысленно исправляется, использовать он мог — но только в том случае, если думал, что она настоящая. Намеренно… Просто невозможно. Эджворт даже спросил на всякий случай у самого Феникса, на что получил тихий смешок: «Ты тоже мне не веришь, Майлз?».       От Феникса веет крепким, если не креплёным вином, и Эджворт качает головой, пытаясь ворваться в его жизнь так же, как сам Феникс сделал несколько лет назад.       — Райт, прекрати это, — Майлз терпеливо убирает пустую бутылку в мусорный пакет и тяжело вздыхает, становясь напротив лежащего на диване Райта — в моменты особой меланхолии он начал находить решение в алкоголе. Слишком уж легко было забываться за второй бутылкой красного полусухого, чтобы не увлечься, и Эджворт просто не мог остановить себя от того, чтобы отчитать Райта, как ребёнка. — Ты ведь и сам не знаешь, что так нельзя.       — Я не просил тебя лезть в мою жизнь, — Райт огрызается на удивление живо и отворачивается к спинке дивана, чтобы просто не видеть удивлённого такой резкостью Майла, который смотрит с тоской в глазах, заставляющей Феникса понимать.       Майлз просто не выносит того, как увядает Феникс: как синие глаза выцветают от тоски и отчаянья, как синий костюм выцветает в шкафу и покрывается пылью, как ухоженные тёмные волосы мнутся под нелепой шапкой. Погнавшись за детской мечтой — Майлз чувствует себя отчасти виноватым, он садится перед диваном на корточки, неуверенно протягивая руку к плечу Райта, — Феникс нашёл смысл жизни и сейчас так глупо потерял его, оставшись наедине с демонами, которые объедали его безвольное тело. Никого не было рядом, чтобы отогнать их, никого, чтобы защитить.       — Я тоже не просил об этом пять лет назад.       Кроме Майлза.       — Возможно, мне и не стоило, — тихо говорит Феникс, бессмысленно разглядывая узор из трещинок на диване и время от времени прикрывая глаза, чтобы острее чувствовать мигрень от выпитого и хотя бы на время притвориться, что Майлз не стоит над душой, пытаясь его сберечь.       Эджворт одёргивает руку от плеча Феникса, так и не прикоснувшись к нему, и слова отчаявшегося Райта ранят его в самое сердце, если не глубже. Он неверяще смотрит на Феникса, который говорит такие вещи, Майлз просто… он едва ли не падает на пол, мысленно прокручивая фразу снова и снова, она звучит так уверенно, что Эджворт ни на секунду не сомневается в том, что Феникс если не винит себя за то, что он вмешался в его жизнь, то жалеет о своём поступке.       Молчание затягивается на достаточно долгое время, в котором Райт теряется — может быть, прошло несколько часов, может, даже дней; или три минуты — настолько всё было плохо, настолько Феникс “поплыл”, зажмурившись и едва ли не закрыв уши руками.       — Будь с собою нежнее, Феникс, — раздаётся у самого уха, тепло и даже несколько заботливо, и эта мысль как-то умудряется запасть в самую душу.       Разбуженный от пьяного бреда Феникс подскакивает на месте, реагируя на имя, и непонимающе и заспанно смотрит вокруг.       Но никого не оказалось рядом.