THORN LILY (Gashiyeon)

Как же так?.. Мой брат и Ким Джеджун, так сильно нравившийся мне... Им просто было о чём поговорить, раз они стояли здесь рядом, ведь так? — Ынхо-хён. — ... — Я же красивый, правда?.. — ... — Ты ведь не отвергнешь меня? Они стояли друг напротив друга. Глядя на спину Джеджуна — единственное, что попадало в поле моего зрения, — я чувствовал, как ноет сердце, словно его пронзили тысячей иголок. Ким Джеджун. Тот самый парень, который мне так нравился — нет, которого я любил. Ким Джеджун, изводивший меня почти две недели, заставлявший думать о нём даже во сне... Нет, все эти вполне естественные чувства я не считал чем-то странным, и именно поэтому с самого начала принял решение просто следовать зову своего сердца. Он был моей первой любовью — скажете вы, но какая мне была разница, если он стоял перед моим хёном и говорил ему слова, что я так боялся услышать. Ослеплённый своей любовью, я словно забыл о том, что хён был моим дорогим братом, и ненавидел его за ту мягкость, с которой он смотрел на Ким Джеджуна. — Ты мне нравишься. Ложь. Почему?

***

Пот скользил по лицу. Ноги, будто налитые свинцом, не слушались меня. Я со всей силы ударил по боксёрской груше, но даже это не помогло мне успокоиться. Тренер был встревожен моим поведением, но в тот момент ничьи слова не могли принести мне утешения, и, в конце концов, я решил, что мне лучше побыть одному. Я гнал на велосипеде в надежде, что вскоре мне полегчает, но углубился в мысли о своих запутанных чувствах и в итоге лишь поздним вечером вернулся домой... Где в тёмной гостиной меня поджидала тень. Сидя на диване, он приветствовал меня каким-то французским фильмом, тихим и утомительным. В окружении этих размытых, нечётких теней мне так много хотелось ему сказать... Оставив сумку в коридоре, я перевёл дыхание и предстал перед хёном с глупым выражением лица. Брат поднял голову и улыбнулся мне. Вздохнув, я рухнул на диван и вскоре почувствовал себя странно и непривычно, тупо разглядывая профиль смотревшего телевизор хёна. Худой с рождения, в последнее время он стал ещё тоньше, отчего его скулы и переносица стали только заметнее. И тогда я подумал, что, хоть я никогда и не переносил сердечных приступов, моя боль была сродни его. Как жаль. Чувствовавший мою обиду хён наверняка знал, какие слова вертелись у меня на языке, но тем не менее был спокоен и совсем не напряжён. Возможно, он хотел уступить Джеджуна мне, — хотя всё могло выглядеть иначе, — но в тот момент я был крайне зол на брата, не придавая значения тому, какими были мотивы его поведения. — Джеджун... — Да... Юнхо. Когда я назвал его имя, догадливый хён даже не удивился, уже зная причину моих слов и моей злости. Сердце Ким Джеджуна было занято хёном, а не мной — неоспоримый факт, сломавший меня. Лучше было не упоминать увиденную мной этим утром сцену, и я уставился в одну точку, не в состоянии вникнуть в содержание фильма. — Ненавижу тебя, хён. — Хорошо... — Бля!.. Не любовь Джеджуна к моему брату вызвала эту вспышку гнева, а выражение искренней печали на лице хёна, при виде которой моё сердце сжалось от боли. — Хён, не будь таким... Почему ты не можешь вести себя как все нормальные люди, а? Нахмурься, разозлись — выплесни всё, чем недоволен! Но хён не был так мелок. Пусть он и ослабел, но сохранил свою красоту и мягкосердечность. Девятнадцать лет — возраст, в котором люди преисполнены силой жизни. Возраст, в котором моего хёна словно тень поджидала смерть, вынуждая делать всё возможное ради счастья других. Он не умер от остановки сердца, но поддался своей болезни, и теперь она лишала его воли к жизни. — Мой единственный младший братишка... — ... — Я всегда буду заботливым хёном... Раздавленный своей болезнью, он всё равно продолжал думать обо мне, а мне хотелось, чтобы он прекратил говорить такие слова... Но — чего отрицать — я был благодарен. И в то же время ненавидел. Ненавидел его по-настоящему искреннее сердце, сломавшее мою твёрдую решимость не лить слёз. Вернувшись в свою комнату, я долго плакал, пряча лицо в подушку. Ревность и ненависть заставили меня потерять над собой контроль, и я рыдал, выплёскивая все наболевшие чувства, пока не смог спокойно вздохнуть. Погружённый в себя, я не отозвался и даже не взглянул на хёна, когда он сказал: — Пойду прогуляюсь. Я слышал, как закрылась входная дверь, и почувствовал небольшую тревогу, но всё равно не двинулся с места. Последуй я за ним, предал бы свои эгоистичные чувства. Думая о том парне, ставшим причиной моей ревности к хёну, я ещё долго лежал без движения. Мысли о его молочной коже и светлой улыбке, предназначенной только мне, полностью заняли мою голову. Но вот прошло много времени, а хён так и не вернулся. Атмосфера в комнате давила так сильно, что мне было трудно дышать, и я всё-таки вышел на улицу. На самом деле, я не собирался искать хёна, но ноги сами несли меня к тем местам, куда он мог пойти. И всякий раз, когда впереди возникала тонкая тень, я думал: не хён ли это? Но искать брата наобум было трудно, и, в конце концов, я устало потащился обратно домой. Не считая нескольких случайных машин, на дорогах было тихо и крайне пустынно. Подходя к пешеходному переходу, я думал о том, что, скорее всего, так устал потому, что было уже поздно, ну а хён, быть может, уже вернулся домой. Когда я как раз собирался перейти дорогу, вдалеке показался свет фар, а следом и сам автомобиль. Водитель нёсся с опасно высокой скоростью, — видимо, был пьян, — и, не сбавляя хода, пересёк сплошную линию... Когда на его пути неожиданно оказался мой брат. — Хён, хён!!!.. Мой крик прозвучал как предвестник смерти, но я не смог пошевелиться. Будто кто-то силой удерживал мои лодыжки и руки, сковывая все движения. И в тот момент я понял: на то была моя воля. По телу побежали мурашки. Я хотел уйти, но не мог, в глубине души зная, что это последние минуты его жизни. На моих глазах... Как в замедленной съёмке старого кинофильма, кадр за кадром. Ослеплённый светом, хён прикрыл рукой глаза... Машина приближалась... Высокая худая фигура задрожала... И в ту секунду, когда я сморгнул подступившую слезу, его тело упало и прокатилось по земле. Машина взвизгнула тормозами, и лишь тогда я понял, что всё случилось в один миг. Остановившись, водитель не спешил выходить — наверное, боялся. А мне хотелось броситься к нему, распахнуть дверь и сломать ему шею, ведь это было всё, что я, единственный свидетель и дорогой младший брат, мог сделать для моего смертельно раненного хёна, лежавшего на асфальте. Я мог спасти его. Мог подбежать и уберечь его от смерти. Но мои ноги не слушались меня, и вместо шага вперёд я отступил. По щекам текли слёзы, и я продолжал качать головой, не в силах поверить. Нет, не в то, что случилось с хёном, — я начал презирать себя в тот самый момент, когда не сделал ничего, чтобы помочь ему. По иронии судьбы я подумал о Ким Джеджуне и утренней сцене. «Ты мне нравишься». То нежное признание и авария слились воедино, захватив мою волю, управляя мной словно марионеткой. Я мог спасти его. Но я выбрал побег. Оставив хёна лежать в луже собственной крови, я убежал... И мне было так больно. Неужели этот парень действительно пробуждал во мне тьму? Неужели мои чувства к нему были настолько глубоки? Мой кровный брат только что умер на моих глазах, а в моей голове вертелась лишь одна ужасная мысль: «Это мой шанс. Хорошо, что ты умер». Испытывая отвращение к самому себе, я бежал домой, желая спрятаться. Сжавшись в клубок на краю кровати, я был скован виной, но не мог вернуться. Мне бы не хватило смелости пойти туда и увидеть остывающий труп хёна. Никогда в жизни я не смог бы возвратиться на то место.

***

До самого рассвета я захлёбывался собственными слезами, ощущая, как их солоноватость жалит щёки, пока не зазвонил телефон — это был Джинхо-хён. В семье передавали новость о смерти хёна в автомобильной аварии. Я пытался быть невозмутимым, но сердце вновь заныло после слов утешения Джинхо-хёна. Закончив разговор, я окинул комнату тупым взглядом. И в тот миг мне показалось, что с наступлением утра всё закончилось. Возможно, слёзы смогли смыть чувство вины и отвращения к себе, забрав и мысли о произошедшем, а несколько часов пыток были той ценой, что я должен был заплатить. Длинный французский фильм, который вчера смотрел хён, закончился, оставив после себя рябь на экране. Выключив телевизор, я вышел из дома.

***

Мне не хватало мужества смотреть на мёртвое лицо брата, и на протяжении похорон я стоял в стороне. Моя семья думала, что я поглощён собственным горем. К счастью, они не расспрашивали меня о деталях вчерашней ночи, — я сказал только, что хён вышел прогуляться, и всё. Все видели во мне лишь сбитого с толку парня, бормотавшего себе под нос, и больше никто не расспрашивал меня ни о чём. В тот момент я до скрипа зубов ненавидел себя за своё позорное поведение и понимал, что мне нужно было подавить в себе эту беспричинную ревность, если я хотел отпустить с миром воспоминания о своём брате. Я же не знал, что он уступит мне ценой собственной жизни. Не знал, что он до самого конца останется добряком, думающим о других. Я не чувствовал себя виноватым. А должен был? Похороны прошли довольно тихо, даже плач не доносился. Те, кто был готов к смерти хёна, говорили: чтобы проводить его в иной мир, не нужно слёз, достаточно добрых мыслей. И всё же пережить потерю близкого человека было очень тяжело. Своего горя не скрывал только Ким Джеджун, вызывая моё беспокойство, — я не думал, что он придёт. Он стоял передо мной, и я не знал, что делать. Глядя в его заплаканное лицо, я мог лишь выкуривать одну сигарету за другой. Платок, что я подал ему, насквозь пропитался его слезами — видимо, ему и правда сильно нравился мой брат... При мысли об этом я снова почувствовал укол ревности. Моё терпение было на исходе, но он прекратил плакать именно в тот момент, когда я ещё мог контролировать себя. Его лицо просветлело, едва исчезли слёзы; глаза и нос немного покраснели, а губы чуть надулись — и вот он снова стал привлекательным. Чем больше я смотрел на его лицо, тем меньше меня мучила совесть. И стоило мне сбросить с сердца груз вины, как он показался мне ещё симпатичнее. Вот. Вот теперь у меня появился шанс сделать его только своим.