Clinch

Каково это — выпасть из собственной жизни на целых шесть лет? И не только из своей, из всей жизни в целом. — Я… — Чимин вытер рукавом больничной рубашки капельки пота над верхней губой, а после громко сглотнул. — Мм… Он не знал, сколько именно людей прямо сейчас смотрят на него, но пока Джихён распинался о проблемах с медосмотрами и допингом, он успел подсчитать четыре разных по тону и типу стона с правой стороны, несколько скрипов стульев слева, и, разумеется, голос куратора, что всегда сидел во главе этого идиотского клуба израненных, покалеченных и заблудших спортивных душ, а именно — напротив. — Не торопись, это всего лишь наша последняя встреча перед твоим отъездом, — с издёвкой сказал голос слева и Чимин снова почувствовал, что потеет. Он словно снова находился на ринге, а свет прожекторов освещал только его. Этот свет был слишком ярким, чтобы можно было разглядеть людей в зале, но у Чимина было стойкое ощущение, что их там более чем достаточно. И что им вряд ли удастся понять его. — Простите, — его губы дрогнули, когда он выдавил из себя неловкую улыбку. Он уже наловчился улыбаться так всякий раз, когда кто-то в холле просит его идти быстрее, когда каша соскальзывает с ложки, так и не успев дойти до его рта, когда кто-то спрашивает, сняться ли ему сны или там тоже кромешная тьма. — Ничего страшного, Чимин, — чья-то рука ложится на его плечо, и он вздрагивает от неожиданности. Тёплые пальцы никуда не исчезают через пять секунд и даже через десять. Чимин борется с желанием одёрнуть плечо, отсесть в другое место, а лучше как можно скорее вернуться в свою палату, но он не может себя заставить быть грубым с Тэхёном. Он делает всё, что в его силах, и не только по отношению к Чимину, но и ко всем остальным, обделяя только себя. Когда Чимин впервые пришёл в этот класс самостоятельно, он был очень горд своими успехами. Для того, кто шесть лет не подавал как таковых признаков жизни и просто лежал в кровати, он достаточно быстро научился заново ходить, улыбаться и говорить «Спасибо» каждый раз, когда кто-то что-то делал для него, а значит, каждые две минуты. — Тэхён, раз ты заговорил, — куратор Мин был готов говорить с кем угодно, только бы говорить, — может, расскажешь, как идут твои дела? Чимин выдохнул с облегчением, когда Тэхён отпустил его плечо и откинулся на спинку стула — она из-за этого скрипнула. — Вчера мой врач перевёл меня с Трамадола на Адвил, — он говорил медленно, словно взвешивал каждое произнесённое слово, — сказал, что будет часто менять препараты, чтобы не допустить привыкания. Снова. Он заёрзал на стуле. Поначалу было сложно говорить о своей зависимости или об обезболивающих, потому что, в отличие от Чимина, Тэхён не только чувствовал, но и видел взгляды других. Они молчали, но наверняка в их мыслях проскальзывало что-то вроде «И как он докатился до такого? Зависимость от обезболивающих?», а вот куратор Мин в открытую спрашивал, как так вышло и что планирует с этим делать Тэхён. — А что с фантомными болями? Тэхён прочистил горло. — Колено болит, — его голос изменился, стал тише и ниже. — Мне помогают отвлечься только занятия спортом или Хеджу. Иногда мы просто лежим в кровати и обнимаемся. Думаю, она гораздо лучше Адвила. Кто-то из присутствующих шумно выдохнул, а кто-то зачем-то начал хлопать, и только Чимин нахмурился. С тех пор, как он пришёл в себя после комы, которая длилась шесть долгих лет, заново научился ходить и практически свыкся с мыслью, что больше никогда не увидит заплаканное лицо мамы или седую щетину отца, он ещё ни разу не думал о НанИ. Все два месяца, что он провёл в больнице, к нему не приходил никто, кроме родителей и медсестёр. Конечно, в какой-то степени Чимин был счастлив снова чувствовать себя живым, пусть и отставшим от всех остальных на несколько лет, слышать разговоры родителей, чувствовать, что о нём переживают и заботятся, но в глубине души он был абсолютно несчастен. Да и как он мог избежать этого? Он больше не видел. Доктор сказал, что оба зрительных нерва повреждены, а удары по затылку имели действительно тяжёлые последствия не только для мозга, но и для зрения. К сожалению, они были слишком глупы, чтобы обратить на это внимание раньше, списывали отсутствие реакции на мозг, а не на глаза, беспокоились о других травмах и лечили тоже другое. Но кто-то, кто сидел с Чимином в очереди на осмотр к хирургу, по секрету сказал, что после такого избиения было практически невозможно выйти целым и невредимым, и что потеря зрения — далеко не худшее. Хотя Чимин мог бы поспорить. На групповой терапии было достаточно бывших спортсменов, которые повредили связки, потеряли руку или были зависимы от наркотиков. Был даже один боксёр, который потерял обоняние, но разве может сравниться невозможность распознать по запаху какого вкуса рамён — с морепродуктами или говядиной — с невозможностью увидеть его? Чимин ещё никогда не чувствовал себя настолько беспомощным. Его кормили с ложечки, ему помогали в душе, водили за руку по врачам и даже усаживали на стул, на котором он прямо сейчас сидит. Иногда ему хотелось сбежать куда-нибудь, но он понятия не имел куда, да и просто не мог этого сделать, потому что не видел земли под ногами и потому что как только его голова показывалась из палаты, со всех сторон сбегались медсёстры. — Хорошо, что твоя семья тебя поддерживает, — куратор Мин улыбнулся. — Ты часто видишься со своим сыном? — Да, ДжинУ постоянно остаётся у нас с ночёвкой, — Тэхён хмыкает. — Мой папа в восторге от него. Хотя я, если честно, не знаю ни одного человека, которого бы ДжинУ не покорил. На какое-то время повисает тишина. Чимину даже кажется, что ко всему прочему, он ещё и слышать перестал, но потом Тэхён вдруг вскакивает со стула, заставляя не только ножки скрипнуть, но и других тяжело вздохнуть. — Точно, — Тэхён возится с чем-то, стоя прямо напротив Чимина. Он слышит, как расстёгиваются и застёгиваются молнии на карманах и как Тэхён тихо ругается, путаясь в наушниках и нечаянно роняя коробочку с леденцами. Звук такой, словно кто-то играет на маракасах. — Если кому-то из вас будет интересно, — он всучивает что-то Чимину в руки, похоже на визитку, но с выпуклыми буквами, видимо, специально для него, — я хочу попробовать себя в качестве тренера. До этого я только обучался смешанным единоборствам и боксу, но один мой знакомый из компании, в которой я работал, владеет спортклубом, где можно проводить тренировки. Я хотел бы заниматься с такими как… вы. Он избегает этого слова, но каждый, кто думает о том, чего лишился, из-за травмы, зависимости или ещё чего, и без конкретики понимает, о чём речь. Им уже не вернуться в профессиональный спорт, и вряд ли они смогут поучаствовать в любительских чемпионатах или соревнованиях, а Тэхён предлагает им отличную альтернативу, место для занятий и себя в качестве тренера. Как-то Чимин, когда ждал начала терапии, слышал, как медсёстры обсуждали Тэхёна. Они говорили, что он красивый и очень добрый. И что у него есть девушка. А ещё ребёнок. Но Чимину почему-то казалось, что именно к таким люди и тянутся — приятным, дружелюбным, у которых есть семья и которых хочется поддерживать. — И ты можешь тренировать людей на колясках? — Я… — Тэхён замолчал на время, наверняка жевал губу или одаривал всех улыбкой, потому что когда он снова заговорил, Чимину показалось, что он улыбается. — Хочу попробовать. Могу подобрать тренировки с нагрузками только на определённую группу мышц. — А что по цене? — Чимин повернул голову в ту сторону, откуда доносился голос. Из той части комнаты сегодня ещё никто не говорил. — Бесплатно, — казалось, улыбка Тэхёна стала ещё шире. — Я буду рад видеть вас вне этих стен. Чимин плотно сжал челюсти. Видеть. Это слово всегда звучало как насмешка в его присутствии, но он не имел права злиться. Раньше он тоже так выражался, и ничто его не смущало, так почему это должно смущать других? — Спасибо, Тэхён, — куратор Мин похлопал по чему-то рукой, возможно по плечу Тэхёна или плечу того, кто сидел возле него. — Так… Чимин, хочешь рассказать нам что-нибудь? О прошлом или о нынешнем? Чимину хотелось сказать «нет», но в итоге он снова неловко улыбнулся и быстро кивнул. Оттягивать это не было смысла, потому что уже сегодня он должен был уехать домой и не собирался возвращаться в эту комнату, пропитанную запахом сырных снеков и апельсиновой содовой. — Меня врач перевёл с маленьких круглых таблеток на другие маленькие круглые таблетки, но по моим наблюдениям они на миллиметр больше в диаметре и способствуют не улучшению кровообращения, а сонливости. А ещё они горькие. Также я ем пять раз в день, но по факту два — три из пяти порций оказываются на моей кровати, потому что, ну, знаете, я даже не сразу замечаю, что пролил суп, — Чимин облизал пересохшие губы. — И, если вам интересно, но вы не решались спросить, я не всегда попадаю в унитаз. Струя иногда как уда-… — Чимин. Ему правда не хотелось вести себя подобным образом, но так получилось. Никто из присутствующих не был виноват в его слепоте или дурном настроении, но поблизости в целом не было никого, кто заслуживал выслушивать это. Чимин вовсе не злился на врачей, и не злился на НанИ или даже Джисона, он злился на себя. Если бы он не был таким глупым тогда и думал своей головой, он бы ни за что не пошёл на ринг, и он бы остановился, когда понял, чем всё закончится. Он бы не пропустил шесть лет своей жизни и сейчас видел бы все эти лица, которые были повёрнуты к нему. Наверное. Он ведь не мог знать наверняка. — Простите, — его плечи опустились и он почувствовал, что его щёки понемногу краснеют. Зачем он начал говорить про струю? Потянувшись руками к лицу, он потёр подбородок, а потом и вовсе попытался спрятаться ото всех, отвернувшись, но наверняка в итоге уставился на кого-то своим мёртвым взглядом, и теперь этому кому-то было крайне неудобно. — Ты правда не попадаешь? — тихо спросил кто-то. — Это паршиво, чувак. А что насчёт… — ДжуЁн, прекрати, — куратор Мин встал со стула, в его голосе отчётливо слышалось раздражение. — На сегодня, думаю, закончим. Спасибо, Чимин, что поделился с нами. Нам было… приятно слышать твой голос. Ну, хотя бы не «видеть тебя». Комнату наполнили стуки, скрипы и бормотание. Кто-то, кто успел подружиться, болтали между собой, а Чимин продолжал сидеть на стуле. Он всегда уходил последним и никто не возражал, но сегодня Тэхён нарушил это негласное правило и снова опустил руку на плечо Чимина. Вскоре оказалось, что он пытается поднять его, оттягивая больничную рубашку. — Было бы славно, если бы ты решил помочь мне и поднялся со стула, — он говорил мягко, с улыбкой, и вовсе не был раздражён. — Это правда то, о чём ты хотел поговорить? Наверное, некому было рассказать об этом. Мой папа ненавидит слушать о моём лечении, хоть и очень старается выглядеть заинтересованным. Чимин встал со стула и Тэхён сразу же подхватил его под руку. Тэхён был гораздо выше, судя по всему, и крупнее. — Ты же сейчас не пытаешься похитить меня и затащить на свои занятия? — Тэхён рассмеялся. У него был приятный смех, да и он в целом был приятным. И Чимин ему доверял. — Ты не должен приходить, если не хочешь, — он пожал плечами. Чимин почувствовал это. — Знаешь, что моя девушка — травматолог? Она работает здесь. Я думаю сделать ей предложение. На этих выходных. Чимин медленно плёлся по больничным коридорам, но Тэхён не торопил его. Он шёл даже чуточку медленнее, позволяя Чимину чувствовать, что именно он ведёт. — И зачем ты мне это говоришь? — Просто не знаю, с кем ещё поговорить об этом, — Тэхён шумно выдохнул. — Она говорит, что любит меня, но такое чувство, что она просто терпит. Понимаешь, о чём я? Чимин отлично понимал. С тех самых пор, как он пришёл в себя, у него точно такое же чувство. Мама говорит, что очень скучала, что любит его, а папа не скупится на объятия, но это длится уже два месяца и с каждой новой встречей Чимину кажется, что всё не по-настоящему. Вдруг они тоже терпят его? Они не девушка, которая может уйти, они обязаны находиться рядом. — Я боюсь, что в этот раз она скажет «нет». — В этот раз? Тэхён вдруг ускоряет шаг и Чимину тоже приходится ускориться. — Однажды я уже спрашивал, и она сказала, что хотела бы выйти за меня, но это было до того, как всё стало максимально плохо. Вдруг она передумала? Чимин фыркнул. Почему он должен был слушать это? У него было своих проблем достаточно, так к чему ему ещё и проблемы Тэхёна? — В любом случае, не узнаешь, пока не попробуешь. Они зашли в лифт и Тэхён сам нажал нужную кнопку. Он был не только очень милым, но ещё и внимательным. Если он ещё и такой же красивый, как о нём говорят медсёстры, тогда ему не о чем беспокоиться. Его девушка ни за что не скажет ему «нет». Чимин мысленно отсчитывал про себя секунды, которые обычно занимал подъём на лифте, а когда двери открылись, даже запах был другим. Раньше Чимин никогда не обратил бы внимание на такую ерунду, но сейчас он вынужден был полагаться на другие чувства, а не только на свои глаза, и поэтому замечал разницу в температуре или запахе. — Твоя палата… — Вторая дверь справа. Тэхён остановился чуть раньше, чем планировал Чимин, и открыл раздвижные двери. Здесь запах снова поменялся. Чимин уловил одеколон отца и аромат домашней выпечки. Пахло рисовыми пирожками. — Чимин! — мамины руки обвили плечо Чимина с другой стороны и Тэхён наконец отпустил его. Он поздоровался с господином Паком и низко поклонился. Вряд ли он надеялся на рисовые пирожки, но мама отказалась отпускать его без них, и тогда Тэхён сказал, что передаст их своему сынишке. — Какой симпатичный высокий парень, — в последнее время мама давала много ненужной информации, которая, как ей казалось, может быть полезной для Чимина. — Он из той группы, в которую ты ходишь? — Ходил, — Чимин присел на край кровати и, нащупав подушку, подтянул её к груди, чтобы позже опустить на неё подбородок. Он чувствовал себя уставшим по ряду причин. Во-первых, у него всё ещё ныли мышцы, которые успели атрофироваться из-за лежания на кровати, во-вторых, таблетки были сильными, ну и в-третьих, для того, чтобы передвигаться по больнице, полагаясь только на шестое чувство, приходилось прилагать немало усилий. В детстве ему нравилась игра в прятки, когда он закрывал глаза и передвигался по комнате на ощупь. Было весело случайно находить друзей за диваном или на комоде, но сейчас ему вовсе не было весело. Он не мог убрать ладони и открыть глаза. То есть он именно это и делал, но всё равно ничего не видел. — Мы купили кое-что из одежды для тебя, — папа опустил на кровать бумажный пакет. — Ты же знаешь, что мода не стоит на месте. «На самом деле, они выбросили мои вещи», — подумал про себя Чимин. — Да, спасибо, — он в который раз за день выдавил из себя улыбку, самую искреннюю, на которую только был способен. — Мам, а насчёт… Хм, насчёт моих друзей. Никто не приходил? Чимин отложил подушку и потянулся к пакету. В любой другой ситуации мама наверняка бросилась бы ему помогать, но сейчас она стояла на своём месте, затаив дыхание и наблюдая за тем, как Чимин вынимает синий джемпер и ощупывает его, ища бирку и так определяя, какой стороной надевать. — Ох, кажется… — Чимин был готов поспорить, что мама сейчас смотрит на отца, в поисках поддержки. — Кажется, кто-то заходил, когда ты спал. Какой-то парень. — Да, точно, парень, — папа поддакивает. — Сонхун? — с надеждой спрашивает Чимин. — Ч-что? — мамин голос подводит её, и она всё же бросается помогать, цепляясь за крохотные белые пуговки на больничной рубашке и заставляя Чимина снова краснеть. — Нет, это был кто-то другой. Он сказал, что из какой-то там ассоциации боксёрской или… компании. Я не уверена, говорил что-то про помощь. Чимин перехватил мамины руки. В его воспоминаниях они были очень мягкими и нежными, но сейчас он чувствует что-то другое. Наверное, именно такая на ощупь старость. Говорят, из-за стресса люди быстрее стареют, и волосы седыми становятся. Вдруг мама так быстро постарела из-за него? — Я сам, — он говорит тихо, практически шёпотом, а потом отворачивается к стене, расстёгивая пуговки до конца. Он смирился с тем, что ему во всём помогают медсёстры, но ему всё ещё неловко, когда мама ведёт себя с ним так же. Словно он снова маленький. Надеясь, что они не смотрят, Чимин быстро натягивает джемпер. Следующие на очереди штаны, и с ними он тоже очень торопится. С кроссовками он позволяет отцу помочь, а мама всё равно добирается до него, когда он возится с молнией на куртке. Ему с трудом верится в то, что он выйдет на улицу и что снова окажется дома. Папа уверял, что там ничего не поменялось, только вазы мама купила другие и обои в гостиной поклеили, но это ведь совсем неважно, Чимин этого и не заметит. — Мы до этого переставляли твою кровать, но я вернул её на место, — отец очень гордится собой. — И мы купили тебе новый телефон. Ты даже не представляешь, как далеко пошёл прогресс. Ассистент может всегда быть под рукой, и он озвучит для тебя всё, что тебе нужно. Мама толкнула его в плечо, да так, что отдачу и Чимин почувствовал. Но он не разозлился, наоборот прыснул, прикрывая рот ладонью. Было приятно знать, что они всё ещё вместе, папа такой же прямолинейный и не понимает намёков, а мама всячески старается предотвратить неловкие ситуации. — А что насчёт НанИ? — Чимин по-прежнему улыбается, прислушиваясь к тому, как отец прячет пустой пакет в свой портфель. Он изо всех сил старается выглядеть расслабленным и не очень заинтересованным. Он ещё не спрашивал о ней. — НанИ? — мама переспрашивает, словно слышит это имя впервые, хотя это совсем не так. — А что с ней? — Она не приходила? — Чимин слегка приподнимает брови. — Вы же сказали ей? Прямо как в кабинете, в палате повисает тишина. Ни мама, ни папа не решаются её нарушить, а Чимин не знает, что должен сказать, чтобы они ответили ему. Только поток прохладного воздуха и щелчок дверной ручки, которую только что отпустили, обрывают молчание. — Чимин, — доктор Чхве Мунён всегда пребывает в отличном настроении, а особенно счастлива она, когда кто-то выписывается, — уже собрался? Какое счастье, что ты возвращаешься домой. Больше никакой рисовой каши и пересушенного батата. — Я люблю рисовую кашу, — он оборачивается и его пустой взгляд упирается прямо в доктора Чхве. По росту она такая же, как и он, и поэтому вздрагивает, когда он «смотрит» прямо ей в глаза, сам того не ведая. — И пересушенный батат мой самый любимый, — уголки его губ подрагивают, а после медленно приподнимаются. Даже самая фальшивая его улыбка выглядит искренней. — А по тому, как ты проливал и рассыпал еду на постель сразу и не скажешь, — она треплет его по щеке, посмеиваясь. Для него она как вторая мама, формальная, забавная и не такая неловкая. Она говорит то, что думает, и совсем не боится обидеть его. — Это потому что хорошего понемножку, — его щёки уже болят от улыбки. — Но дома ты должен хорошо кушать, — она больше обращается к родителям, нежели к Чимину. — И много отдыхать. Можно периодически гулять на свежем воздухе. Ещё месяц, и вишни начнут цвести, запах будет потрясающий. Чимин кивает, убирая руки в карманы куртки. Там тепло и пусто. Он не может себе представить каково это — гулять по парку, вдоль цветущих вишен, проходить мимо влюблённых парочек и скоплений детей, и не видеть ничего из этого. Только чувствовать запах вишен и слышать чей-то смех, но не более. — Вижу, тебе не терпится уже поскорее сбежать отсюда, — доктор Чхве, кажется, тоже плохо видит. — Ну, не буду вас больше задерживать. Заезжайте иногда на медосмотры. Мама снова берёт Чимина под руку, прижимая его к себе, и шёпотом говорит, что любит его. Она также говорит о том, что дома ему будет гораздо лучше и ещё что-то о радио, но Чимин особо не слушает, думая только о том, как и куда он ступает и как много шагов осталось до выхода из больницы. Сорок пять, сорок шесть… Ещё столько же? Или больше? В три раза? В четыре? — Ступеньки, милый, — подсказывает мама, а Чимин сбивается со счёта. — Может, заедем по дороге за чем-нибудь вкусным? — папа догоняет их, держа в одной руке портфель, а второй очень осторожно и нерешительно хватаясь за рукав Чимина. — Чего-нибудь хочется? Суши? Или гамбургеров? — А может, просто пирожков с бобовой пастой? Они же ещё продаются? Шесть лет прошло, вдруг пирожков в форме рыбок больше не делают? — Только пирожков? — мама дуется. — А как же токпокки? И печёный сладкий картофель? — А мы можем покушать у реки Хан? — Чимин оживает и впервые за долгое время выглядит действительно взволнованным и счастливым. — Конечно, — папа соглашается, придерживая двери для жены и сына, — давайте поедим у реки Хан.

***

Мёнки остановилась на ступеньках перед входом в дом. Теперь ей нужно было найти достаточно энергии и уверенности в себе, чтобы войти. Её не покидало чувство, что она не просто облажалась, а поставила крест на этой работе своей безалаберностью и глупостью. После того, как Чонгук вежливо попросил её уйти, ссылаясь на то, что Соён хочет и может заниматься уборкой сама, ей было очень сложно удержаться на одном месте хотя бы пару месяцев. Оказалось, многие уже давно не пользуются услугами горничных, либо ни во что не ставят их и приложенные ими усилия и готовы платить за уборку копейки. Благодаря Чонгуку ей удалось устроиться к другому боксёру, но он был очень занятым и вспыльчивым человеком, поэтому Мёнки была вынуждена уйти. И она сменила несколько мест, прежде чем оказалась на этом пороге и вошла в этот дом. Работа у судьи Пака и его жены прокурора была очень хорошей, и они не относились к ней, как к низшему классу общества, напротив, были очень добры и обходительны. Но когда позавчера судья Пак вызвал её в свой кабинет, она не сомневалась, что её уволят. Зачем ещё ему вызывать её на серьёзный разговор? «Плавающий график», — вот, что он предложил. Всё те же три дня в неделю, но не с восьми до четырёх, а с шести до девяти или с двух до пяти. Всего три часа работы вместо восьми, но платить он будет столько же. Чтобы избавиться от лишних подозрений, он сказал, что к ним переезжает сын, и что он не хочет, чтобы кому-то из них было неудобно. Было бы замечательно, если бы Мёнки справлялась с уборкой, пока он спал, либо когда уезжал куда-то. Условия были очень простыми и удобными, потому что так у Мёнки было время на помощь по дому маме и поиск дополнительной работы, и ей самой нравилось убираться в доме, когда никто не стоял над душой. Так как она могла проспать всё в первый же день? Судья Пак попросил сегодня прийти утром, а она проспала два будильника и даже не сразу поняла, какой сегодня день, когда открыла глаза. Она помогала маме перешивать юбки всю ночь и решила поспать буквально полчасика перед уходом, а уснула на полдня. Она еле успевала на два часа, и надеялась, что никто не заметит, что она пришла днём, а не утром. Если их сын всё равно уезжает в это время, она могла бы убрать всё до его возвращения. Закрыв на мгновение глаза и выдохнув волнение, она открыла своим ключом дверь и осторожно заглянула в коридор. Лампочка под потолком вспыхнула, уловив движение, и продолжала гореть, пока Мёнки заходила и стягивала кроссовки, пока вешала куртку и пока затягивала волосы резинкой. В этом огромном доме практически всегда было чисто, но работа всё равно находилась. На книжных стеллажах собиралась пыль, дорогущие ковры нуждались в ручной чистке, да и Мёнки практически каждый раз пылесосила и мыла полы, просто потому что любила свежесть, которая оставалась после мятного очистителя. Направившись в ванную за щёткой и моющими средствами, она мурлыкала мелодию, что играла в автобусе, себе под нос. Песня была настолько приставучей, что она никак не могла избавиться от неё. Увлечённая своим делом, она не сразу обратила внимание на стук в коридоре и скрип половиц — вторая ступенька всегда скрипела и обычно она, да и другие старались переступать через неё. — Простите… От испуга Мёнки выронила из рук крышечку от баночки с универсального средства для мытья всех возможных поверхностей, и она закатилась между унитазом и раковиной. — Что? — она обернулась, судорожно вдыхая и быстро осматривая парня, остановившегося в дверях. — Д-да, я… Я думала, дома никого нет. Я… Понимаете… Ну неужели так сложно было сказать, что она работает здесь и что она не думала, что он будет дома? Вместо этого она намеривалась раскаяться во всех смертных грехах и попросить прощение за то, что проспала. Блуждая взглядом по мешковатым спортивным штанам с какими-то пятнами, надетой шиворот-навыворот футболке и лицу, большую часть которого занимали солнцезащитные очки, она совсем растерялась. — Думали, что дома никого нет? — он слегка приподнял брови, но этого не было видно из-за очков и густой чёлки, уложенной вниз. — Вы грабитель? Я решил, вы здесь работаете. Мама обмолвилась, что отец нанял кого-то для уборки. Мёнки часто закивала, чувствуя при этом облегчение. Она не видела его глаз и не могла судить о его эмоциях, но не похоже, что он был зол. — Кхм, — он переминался с ноги на ногу, будто ему было тяжело стоять, и иногда опирался на дверной косяк, — если вы правда здесь работаете, не могли бы вы, пожалуйста, помочь мне? Я разлил газировку, и баночка куда-то закатилась. Кажется, она под столом. Парень потянулся ко лбу, потерев ушибленное место ладонью. Он пытался найти банку сам, но в итоге влез в липкую лужу и ударился лбом обо что-то, предположительно об угол стола. — Ох, конечно, — Мёнки вскочила на ноги, оставив поиск крышечки на потом, и протиснулась в узкий проход между дверью и Чимином. Он не отошёл в сторону и лишь вжался в косяк, когда Мёнки нечаянно задела его грудь плечом. — Ваша комната с голубыми обоями? — Там дверь открыта. Чимин обернулся, прислушиваясь к отдаляющимся шагам и пытаясь угадать, куда именно она направляется. Вот она ступила на первую ступеньку, после на третью и сделала буквально пять шагов, прежде чем остановилась. — Да, я вижу. Немного пролилось и на постель. Я поменяю постельное бельё, а вы пока можете подождать в гостиной, господин Пак, — она решила, что обращаться к нему нужно именно так, хоть он и выглядел достаточно молодым. В конце концов, к Чонгуку она обращалась подобным образом. — Чимин, — его пухлые губы изогнулись в лёгкой улыбке, — просто Чимин, ладно? Не дожидаясь ответа, он ещё немного потоптался на месте, рукой ощупывая дверной косяк, а после сделал осторожный шаг в сторону гостиной. Одной рукой он продолжал ощупывать двери и стену, а другой сжимал низ футболки. Он, очевидно, не заметил, что надел её навыворот, а даже если ему мешали липкие пятна на штанах, делать с этим он ничего не собирался. К счастью, Мёнки не стала провожать его взглядом, сразу же бросилась убирать и менять постельное бельё. «Странный», — подумала она, но говорить ничего не стала. Вряд ли судья Пак платил бы ей столько, если бы она не умела держать язык за зубами.