Clinch

— Зрительный нерв берёт своё начало от сетчатки глаза и является проводником видеоимпульсов между сетчаткой и корой головного мозга. — Повреждённый — или, как у Чимина, разрушенный — зрительный нерв становится неспособным свободно доставлять сигналы в мозг, — доктора спешили дополнить друг друга, и в их голосах отчётливо слышалось возбуждение. Чимин был искренне удивлён, потому что после долгой поездки в машине, в ходе которой его сильно укачало, а ещё двух с половиной часов ожидания под кабинетом, откуда доносились такие же взбудораженные голоса, он всё равно заразился этим странным волнением, витающем в отделении офтальмологии. Поначалу он был убеждён, что настолько устал, что едва ли может слушать, но оказавшись на кушетке, покачивая ногами на каждом третьем слове того или иного врача, он вздрагивал про себя и пытался внимать всё, что говорили. Мамина рука периодически опускалась на его плечо, легонько поглаживая его и как бы напоминая о том, что в кабинете он совсем не один. — В Сеуле мы уже обсуждали степень повреждения зрительных нервов, — Чимин прогулял последний сеанс с Мёнки, за что был принудительно доставлен в больницу на следующий день и с горящими от стыда щеками выслушивал папины возмущения, а также очередные высказывания доктора Квон СуРока о том, что это нужно самому Чимину и что его зрительные нервы буквально порваны к чертям. Прямо как канат, с торчащими в разные стороны тоненькими ниточками, которые крайне сложно соединить вместе, и даже самому искусному хирургу это не удалось бы. А вот стволовым клеткам это может быть под силу. — Да, — Чимин был слегка на нервах, потому все старались игнорировать его скрещенные ноги, которые немного подавались вперёд, а потом упирались в железные прутья под кушеткой, пока он ими махал. — Сосредоточимся на клеточной терапии, — голос второго врача Чимин сегодня слышал впервые, но уже запомнил, что он отличается повышенным восторгом и не срывается даже спустя столько часов болтовни. — Основные эффекты клеточной терапии достигаются за счёт возможности замещения погибших нервных клеток. То есть мы буквально вырастим новые зрительные нервы. Разве не замечательно? Ни мама, ни папа, ни сам Чимин ещё не знали, действительно ли всё так замечательно, но все, как один, положительно кивнули. — Вы должны понимать, что клеточная терапия подразумевает лечение стволовыми клетками — особым типом клеток, имеющими способность специализироваться в любые клетки человеческого организма. Наше лечение сосредоточено на мезенхимальных стволовых клетках, которые представляют собой мультипотентные и самообновляющиеся стволовые клетки, способных к быстрому делению. Среди различных типов стволовых клеток, мезенхимальные отлично подходят для трансплантации при оптических нейропатиях, поскольку обладают сильными иммуномодулирующими, нейропротекторными и регенеративными свойствами. У Чимина слегка голова кружилась от такого количества непонятных слов. — Не усложняй, студент, — Чимин как никогда был согласен с доктором Квоном, — достаточно понимать, что эти самые клетки, о которых мы говорим, буквально всё, что нужно, и за ними не придётся далеко ходить, их источником служит костный мозг. Мама уже поглаживала Чимина по плечу с одной стороны, а папа подключился с другой стороны, накрыв своей ладонью руку сына. — Таким образом, проведение клеточной терапии включает в себя несколько этапов: забор стволовых клеток из костного мозга путём пункции, оценка главных параметров, очистка клеточного материала, после необходимое количество препарата вводят в определённые области глазницы вблизи зрительного нерва. Через один-два месяца возможно повторное проведение сеанса, с целью закрепления результатов лечения. — Кхм, — отец Чимина прочистил горло, — и как скоро будут заметны результаты? Этот вопрос в первую очередь волновал Чимина, но он слишком нервничал для того, чтобы что-то спрашивать. — Через несколько дней после сеанса терапии стволовыми клетками активизируются иммунные силы организма, ресурсы которых направляются на восстановление поврежденных тканей. На этом этапе пациент может чувствовать дискомфорт и происходит обострение основного заболевания, которое вскоре идёт на спад. Уже спустя две недели неприятные ощущения уходят. Через месяц начинается фаза регенерации недостающих нервных волокон и нейронов, которая длится шесть месяцев. «Шесть месяцев!» — Чимин чуть не вскрикнул это. Целых шесть месяцев каждый день надеяться, что что-то происходит, пытаться что-то увидеть, а главное — быть прикованным к Пусану. Будет ли нормально встречаться с Мёнки лишь по выходным на протяжении полугода? — Полгода, мам, — беспомощно прошептал Чимин. — Всего полгода, ЧимЧим, — ответила она. Конечно, это ничто в сравнении с их долгим ожиданием в шесть лет, но даже за такой короткий промежуток времени многое может измениться. Чимин сошёлся с Мёнки в считанные недели, а теперь мог расстаться с ней на куда больший промежуток времени. — Хорошо, и как скоро мы сможем приступить к лечению? — папин голос звучал серьёзно, но задумчиво. Он не прекращал проводить расчёты в голове и от этого она уже немного болела. В кабинете на пару секунд повисла тишина, которую Чимин расценил как паузу на размышления. — Лечь в больницу и начать проходить все необходимые анализы перед основной процедурой лучше завтра с семи утра, — Чимин не ожидал, что всё будет так скоро и даже выпрямился на кушетке, расправляя поникшие плечи, — с вещами и документами можете подъехать в этот же корпус без пятнадцати семь и, пока будете оформляться, отправить Чимина на анализ крови. Нужно также убедиться в отсутствии каких-либо инфекционных заболеваний и в ближайшие три дня взять на пробу стволовые клетки. При лучшем раскладе уже к концу следующей рабочей недели сможем провести операцию. От волнения сердце Чимина забилось в груди очень часто, воздух в кабинете показался каким-то горячим и спёртым, и в ушах зашумело. Всё выглядело так, словно с лечением торопятся, но разве это не было лучшим вариантом? Так полгода пролетели бы скорее, и, возможно, первые улучшения позволили бы Чимину самостоятельно добираться до Сеула. Но страх снова оказаться запертым в больнице одному, довольствуясь исключительно телефонными разговорами и жидкой кашей, никак не успокаивал. Вот если бы Мёнки была здесь, с ним, он бы не был так напуган. — А заселиться в палату уже сегодня нельзя? — Чимин так резко повернул голову в папину сторону, что шейные позвонки хрустнули. — Было бы куда удобнее отправиться на анализы с утра прямо отсюда. — Документы и вещи у вас с собой? — Да, мы прямо из Сеула к вам приехали. Всё в машине. Чимину так и хотелось спросить, какого чёрта отец творит. Он не хотел оставаться здесь сегодня, но никак не мог дать понять это родителям, не выставив себя полным идиотом перед врачами. Мама наверняка сказала бы что-то вроде «Ты уже взрослый, ЧимЧим», а потом все эти действительно взрослые люди посмеялись бы над его страхами. От этого его даже передёрнуло. — В таком случае, да, можно заселиться сегодня и завтра утром отправиться на анализы уже отсюда. Мама выдохнула с каким-то облегчением, и Чимин поджал губы, стараясь сдержать обиду. Они ведь даже не заезжали в новый дом, а теперь неизвестно, как скоро он сможет его оценить. — Чимин успевает на ужин или лучше привезти ему что-нибудь? — папа додумался позаботиться хотя бы об этом. — Как хотите, но ничего тяжёлого и жирного кушать не стоит, также важно соблюдать часы посещения в отделении. До обеда только с восьми до одиннадцати, при условии, что на это время никаких процедур не назначено, а после обеда с двух до шести. Итого семь часов в день, но Чимин отлично понимал, что родители не станут кататься к нему до обеда и после, и сидеть слишком долго с ним вряд ли будут, поскольку новая работа не позволит им отлучаться на несколько часов. Папа встал с кушетки, и мама поспешила повторить за ним. Один Чимин остался сидеть, но ногами дрыгать перестал. — Я бы хотел чуть подробнее поговорить об оплате после того, как мы заселим Чимина, — когда они вот так говорили о нём, словно его здесь не было или его присутствие было настолько незначительным, что он начинал чувствовать себя совсем крохотным, а никак не взрослым двадцатишестилетним парнем. — Сейчас у нас ещё несколько встреч, но если вы задержитесь у Чимина до ужина, мы сможем всё детально обсудить. По крайней мере, благодаря этому у Чимина был шанс немного оттянуть одиночество, непременно сопровождающее заселение в больницу в другом, практически чужом городе. Время, когда они жили здесь, даже для Чимина, прожившего шесть лет как один день, казалось далёким. Он был уверен, что набьёт немало шишек, изучая собственную палату и направляясь в одиночку на завтрашний анализ.

***

Зря Чимин уповал на далёкий ужин и компанию родителей — они сперва были слишком заняты документами, потом вместе уехали в суши-ресторанчик в порту, чтобы привезти что-нибудь Чимину, а на саму трапезу даже не задержались из-за того, что обсуждение оплаты никак не могло ждать. Они упорхнули из его палаты даже скорее, чем Чимин успел разобраться сколько шагов ему потребуется, чтобы добраться до уборной и в каком кармане сумки лежит его зубная щётка. К счастью, из-за всей это спешки он даже не успел как следует обидеться на них. Поездка и нервы сильно вымотали его, но предстоящее лечение и планы не позволяли просто упасть на свежее постельное бельё и уснуть. Он долго возился с переодеванием в больничную одежду, и к концу, когда уже решал, стоит ли заправить рубашку, обнаружил довольно большую дырку на штанах ниже копчика. И как бы высоко он их не подтягивал, вряд ли ситуация становилась лучше. Паршиво, что он понятия не имел, какого цвета нижнее бельё на нём и нормальное ли оно. Что, если оно какое-то детское? С рисуночками? Или ярко-красного цвета, который будет отчётливо виден через дырку в белых или голубых штанах? Он высунул нос из палаты, попутно оттягивая низ рубашки, который, фактически, должен был скрывать дырку. Прислушиваясь к женскому бормотанию слева, он прикинул, что где-то там должен находиться сестринский пост, а уж там-то наверняка смогут выдать ему новые штаны. Уверенный в больничной плитке настолько, насколько никогда не был в сеульском асфальте, он без белой трости двинулся вдоль стеночки. На своём пути он дважды натыкался на двери и задевал плечом дверные ручки, которые в трёх палатах — включая его собственную, — находились на разных уровнях. — Стой! — он был уверен, что не было никого поблизости, потому немного дёрнулся, услышав требовательный женский голос в полуметре от себя. Вряд ли кто-то в этом отделении стал бы прогуливаться по коридорам в такое время, потому Чимин решил, что это одна из медсестёр, и, слегка нервничая, выпалил быстро и тихо: — Простите, мне выдали порванные штаны. Я могу их поменять? Женщина молчала по меньшей мере десять секунд. Чимин даже успел усомниться в способности собственных ушей и всё гадал, могла ли она уже уйти, когда вдруг кто-то схватил его за руку. Точнее, не совсем за руку — сначала за кисть, но потом тёплая рука быстро скользнула к его пальцам и очень уверенно потянула вперёд. — Нянечка, которая отвечает за форму, уже ушла, но в десяти шагах кладовка, там чистые полотенца, простыни и больничная одежда, в том числе и штаны, — голос незнакомки звучал как-то резко, словно она постоянно говорила на повышенных тонах, торопилась и чуть ли не кричала. Чимину захотелось напомнить ей, что он слепой, а не глухой, но она опустила его ладонь на дверную ручку, вместе со своей рукой забрав немного его уверенности. — Кхм, — он попытался опустить ручку вниз, а потом понял, что надо не опускать или поднимать, а прокручивать в сторону, и, о чудо, дверь приоткрылась с тихим скрипом, — а штаны?.. — Должны быть на предпоследней полке сверху, я не дотянусь, — предупредила девушка. Чимин, нервно сглатывая и в очередной раз оттягивая низ рубахи, попытался ощупать стеллаж и понять, где находится предпоследняя полка. Его не слишком высокий рост не позволял ему отыскать самую верхнюю, а мысли были чересчур зациклены на дырке, которую прямо сейчас могла созерцать медсестра. Она долго молчала, только усугубляя его глупые мысли, так что он, не найдя никакого другого выхода, решил, что лучше дать понять, что он в курсе масштаба дырявой катастрофы, и спросил: — Дырка большая, да? В следующее мгновение девушка прыснула, а уши Чимина покраснели от кончиков и до мочек. — По секрету, — начала она, а Чимин затаил дыхание, боясь продолжения, — я ничегошеньки не вижу. Думала, в этом крыле все такие. У него от сердца отлегло и он, привстав на носочки, нащупал верх стеллажа, а потом очень быстро нашёл сложенную больничную одежду. Отобрав штаны, он быстро ощупал их по шву, желая убедиться, что дырок там нет, а потом прижал одежду к груди и развернулся к выходу. — Значит, ты не медсестра? — с долей облегчения в голосе спросил он. — А что, похожа? — она всё ещё веселилась. — Представляю, как ты испугался, когда решил, что я пялюсь на твою дырку. А, кстати, где она находится? По привычке она вытянула правую руку, собираясь ощупать порванную ткань, если ей позволят, но стоило её пальцам случайно задеть грудь парня, как тот сразу же отпрянул, прижимаясь плечом к стеллажу с выглаженным постельным бельём. — Прости, поскольку ты не видишь, я унесу её месторасположение с собой в могилу, — Чимин попытался протиснуться в дверной проём и не столкнуться снова с девичьими руками. Она весело и громко хмыкнула, заграждая ему путь. — На попе или… — они столкнулись плечами, а потом громко стукнулись лбами, когда одновременно отскочили в одну сторону. Девушку это ужасно рассмешило, а Чимин смутился ещё больше. Если бы он хоть раз в жизни видел лицо Мёнки, наверняка в его воображении сейчас всплыло бы именно оно и как-нибудь укоризненно поглядело на него, но всё, что могло появиться в его голове в данный момент, ограничивалось назревающей мигренью и чересчур серьёзным и напряжённым голосом Мёнки, к которому она прибегала крайне редко. Ей бы не понравилась вся эта ситуация, прямо как самому Чимину. — Прости, — он извинился снова, потирая ушибленное место и кое-как протискиваясь в коридор, — мне пора возвращаться в палату. Спасибо за помощь… — Я Ким ВонСу. — Да, спасибо, Ким ВонСу, — он слегка кивнул головой, как бы кланяясь, а потом вспомнил, что она этого не увидит. Это одновременно успокоило и расстроило его. Он не впервые разговаривал с инвалидами, потому что в предыдущей больнице был этот дурацкий клуб, который заставлял его чувствовать себя максимально ущербным, но сегодня он впервые говорил с кем-то, кто максимально понимал его, потому что сам не мог видеть ничего вокруг. — А ты любишь гонки? — вдруг спросила она. Чимин задумался на секундочку, не над гонками, а над трезвостью её мышления. — На колясках. В половину девятого медсёстры сдают смену и в коридоре целых полчаса никого. Чимин постоял ещё пару секунд в раздумьях, а потом сделал большой шаг в ту сторону, из которой изначально пришёл. — Нет, спасибо, — вежливо ответил он, проходя мимо ВонСу, — не охота убиться до начала лечения. — Тогда хочешь сделать это после? — в её голосе он различил улыбку. — Если ты здесь, как и я, ради сверх-крутого эксперимента по взращиванию новых нервных клеток другими твоими клетками, которые высосут у тебя огромным шприцом с толстенной иглой прямо из костного мозга, самое время прокатиться на коляске. После процедур будет не так весело и крутить колёса не сразу сам сможешь.

***

Мёнки весь вечер поглядывала на телефон, ожидая, что вот-вот он зазвонит. Несколько раз она уколола палец иголкой, стараясь поскорее зашить небольшую дырочку, которую продавила пальцем в правом кармане куртки во время сегодняшнего собеседования. Следуя собственному желанию попробовать что-то новое, она сходила на два собеседования за день и поняла две очень важные вещи: колл-центр совершенно не для неё и без высшего образования устроиться можно только в колл-центр. Завязав двойной узел и обрезав ниточку, она сунула иголку в поролон и схватилась за телефон, в то же время засовывая указательный палец левой руки в рот и легонько посасывая крохотную ранку. Она набрала номер Чимина дважды, но он ни разу не поднял трубки. «Неужели спит?» — задалась вопросом она, а потом, не найдя другого решения, зашла в Какао и попробовала впервые в жизни записать голосовое сообщение. Писать текстовые она не видела смысла — во-первых потому, что Чимин сам может не знать, как его перевести в речь, а во-вторых… ну, она банально не хотела, чтобы кто-то другой читал её сообщение, особенно судья Пак. Так что она задержала большой палец на микрофоне, поднося телефон ближе к лицу и говоря: — Привет, Чимин, — она отпустила микрофон, и сообщение тут же отправилось. На всякий случай она его переслушала, прежде чем браться за второе сообщение. — Ты уже в новом доме? Спишь? Я позвонила дважды, но ты не взял трубку, так что я надеюсь, что уведомление и это сообщение ты не пропустишь. Мне… собственно, особо нечего рассказывать и я чувствую себя очень неловко, разговаривая сама с собой, пока в соседней комнате мама ухаживает за отцом. Уверена, что ему лучше, но он пользуется положением и вынуждает маму кормить его с ложечки, — она громко фыркнула в микрофон. — Позвони мне, как будешь свободен. Я лайкнула наше селфи. Она, по сути, уже закончила, и говорить было не о чем. С Чимином было очень просто найти новые темы для разговоров, но без него в качестве собеседника разговор становился бессмысленным и каким-то пустым. И всё же, прежде чем убрать палец, она быстро добавила: — Ужасно скучаю по тебе, — и нажала кнопку питания, отбрасывая телефон на подушку. Её жизнь всегда была не очень-то насыщенной и интересной, но до встречи с Чимином её это ни капельки не беспокоило. Теперь же она мысленно возвращалась в те дни, что они проводили вместе, в то невероятно уютное время. Растянувшись на кровати, она убрала руки под голову, закрыла глаза и стала думать о Чимине. Немного о том, что было, немного о том, что только будет. И в радужных мыслях о нём, она провалилась в сон.

***

Чимин сжал и разжал кулак трижды подряд. Затянутый на плече жгут больно сдавливал кожу, но он всё равно почувствовал, когда к коже прикоснулась холодная спиртовая ватка, а затем иголка проткнула вену. Он немного качнулся на стуле, закусывая нижнюю губу и мысленно отсчитывая про себя секунды. Вынимать иголку было даже как-то больнее, и он тихо шикнул, следуя указанию девушки, что брала у него кровь, и сгибая руку в локте. — Помочь перейти на кровать? — шурша пакетиками, спросила девушка. Утром оказалось, что идти никуда не нужно, потому что к таким немощным, как Чимин, кровь приходят брать прямо в палату. — Нет, спасибо, — Чимин, по-прежнему сжимая руку, самостоятельно добрёл до кровати и с громким стоном опустился на неё. Прошлым вечером он с ВонСу всё же выбрался покататься на колясках. С нескрываемым скептицизмом он сопровождал каждое её действие, и за это она, пытаясь прокатить его, нарочно вкатила коляску в стену. Вчера боль так не ощущалась, но сегодня, нечаянно прикоснувшись к колену, он понял, что там образовался болезненный синяк. Дверь в палату открылась, и сначала Чимин решил, что медсестра с его кровью уходит, но оказалось, что это пришёл ещё один человек. — ВонСу? — медсестра уже знала эту девушку, потому что она находилась в больнице уже четыре дня и к концу этой рабочей недели ей должны были впервые ввести препарат. — Я уже брала у тебя кровь. — Каждый день берёте по чуть-чуть, словно у вас в подвале какая-то тайная организация вампиров, — она прошмыгнула в комнату и села на кровать Чимина. Хотелось бы ему в тот момент одарить её недовольным взглядом, но он понятия не имел, действительно выглядит его взгляд таковым или он всё такой же безжизненный и устремлённый куда-то вниз, а ещё ВонСу всё равно не смогла бы его увидеть. Это немного выравнивало их шансы. — Ты принесла что-то с собой? — с подозрением продолжила медсестра, игнорируя вопрос о вампирах. — Ага! — воскликнула ВонСу, подпрыгивая на кровати Чимина. — Избегаете прямого ответа. А у меня просто мазь от ушибов. У Чимина болит колено. Чимин задался вопросом, откуда она, чёрт возьми, знает, но противиться не рискнул. Когда ВонСу открутила крышечку, и мятный запах наполнил палату, он добровольно подтянул штанину и позволил девушке жирным слоем нанести мазь. Она качественно втирала её до тех пор, пока медсестра с пробирками не ушла. После она скривилась и попыталась вытереть жирную от мази ладонь о штанину Чимина, а он вовремя успел остановить её, сдвинувшись на самый край постели. — Откуда ты знаешь, где моя палата? — спросил он, пока ВонСу забиралась на его постель с ногами, ощупывая чистой рукой скомканное покрывало. — Наши палаты напротив, я узнала у медсестры Чо, — её плечо коснулось плеча Чимина и они оба одновременно немного отстранились друг от друга, — она здесь на смене четыре дня в неделю по утрам. — Понятно, — Чимин так отчаянно пытался отсесть подальше, что приземлился попой на край тумбочки и наверняка поставил ещё один синяк. — Слушай… Э-э, спасибо за мазь и всё в этом духе, но я и сам могу с таким справиться. Мазь приятно согревала колено, отчего боль при движениях и прикосновениях была не такой сильной, но запах в палате теперь стоял убийственно мятный. — Отвергаешь меня? — спросила ВонСу, кое-как слезая с кровати и ища свои тапки на ощупь. — Или мою помощь? Чимин задумался. — И то, и другое? — спросил он, всё ещё оставаясь на краю кровати. — Я имею в виду, правда спасибо, но давай сосредоточимся на том, для чего мы здесь. Он имел в виду лечение. Все его последние действия и принятые решения были направлены на это лечение. — И для чего же мы здесь? — с насмешкой поинтересовалась ВонСу. — Хотя, наверное, лучше спросить «Почему?» Чимин звонко цокнул языком и сложил руки на груди. Он ведь буквально попросил её уйти и не беспокоить его, так для чего всё это? Очевидно, нет смысла распыляться на каждого, кто встречается на его пути, и тем более нет смысла каждому рассказывать свою постыдную историю становления слепым. — Я не хочу… — начал он, а ВонСу сразу же его перебила. — Я тоже не хочу, — она быстро прошла от кровати к двери, шаркая ногами по полу и плотно запирая за собой дверь. Чимин даже не успел спросить себя, какого чёрта происходит, но понадеялся, что больше не будет чувствовать себя неловко в этой больнице. Ему очень не хотелось оставаться одному, но он продолжал мастерски отталкивать людей, так же, как поступали родители с ним. Поджав губы и стараясь сдержать раздражение, навеянное вопросом ВонСу «Почему?», он потянулся рукой, которую прежде пытали иголкой, к тумбочке и нащупал на ней свой телефон. Прошлым вечером у него не было времени созвониться с Мёнки, а после езды на колясках он был ужасно вымотан и уснул в считанные секунды, даже не думая о Мёнки. Зато сегодня, в этот самый момент, вспомнив о ней, он почувствовал, как быстро все неприятные ощущения развеиваются, уступая место трепету. Обнаружив в мессенджере голосовое сообщение, он переслушал его трижды, прежде чем перезвонить Мёнки. Её сонный голос в трубке взбудоражил его ещё больше её «ужасно скучаю по тебе» в конце голосового. — Я тебя разбудил? — он сполз на подушку, заодно подтягивая смятое покрывало к себе. — Я даже не помню, как уснула, — её последнее слово перешло в сладкий зевок, отчего Чимин тоже зевнул. — Ты не брал трубку вчера. — Да, прости, много чего случилось. — Помимо переезда? — поскольку ещё было раннее утро, она говорила тихо и медленно, плотно прижимая телефон к уху. — Ага, думал, что переезжаю в Пусан, но переехал в пусанскую больницу, — в конце он издал что-то среднее между фырканьем и стоном. — Мы заехали на приём, чтобы составить какой-нибудь минимальный план лечения, а в итоге меня сразу же заселили в палату. А сегодня утром у меня брали кровь. Когда он заговорил об анализе, голос его стал более робким. — Ты остался совсем один? Больно было? — в её голосе различил чуть больше участия, чем до этого. Кажется, она окончательно проснулась. — Ага, один, — поддакнул он, — а насчёт больно… судя по тому, что ждёт впереди, это было совсем не больно. Жаль, что тебя здесь нет. У Мёнки заскрипела кровать, когда она, слегка подпрыгивая на ней, села и подобрала под себя ноги. — Обещаю, что как только устроюсь на работу и получу аванс или хоть что-нибудь, первым делом куплю билет на поезд и мы с тобой увидимся, — разумеется, только она могла его увидеть, но Чимин в кои-то веки был рад такой формулировке. Полностью забыв о ВонСу и тех противоречивых чувствах, которые вызывало её присутствие, Чимин не смог подавить улыбку, сосредоточив свои мысли на Мёнки. — А ты тоже одна? — он повернул голову в сторону двери, прислушиваясь некоторое время, а потом, от греха подальше, встал с кровати и медленно пошёл к крохотной ванной комнате, которая с трудом умещала в себя унитаз, узкую душевую кабинку и умывальник. — Родители спят через стенку, а что? — Я тоже ужасно соскучился по тебе, — начал Чимин безобидно, — а ещё по нашим телефонным разговорам. Ну, знаешь, когда я пытаюсь выяснить, во что ты одета и чем занимаешься… Мёнки выдохнула в трубку. — Ты о неловких разговорах, которые заставляют меня краснеть? На двери ванной не было щеколды, но Чимин прикрыл дверь максимально плотно и сел на закрытый унитаз. — Что именно заставляет тебя краснеть? Обсуждение одежды или, может, разговоры о сексе? — Чимин начинал волноваться, когда Мёнки слишком долго молчала, потому что ему казалось, что звонок сорвался. — Мёнки? — Второе, — она была убеждена, что родители ещё спят, но не хотелось бы, чтобы они услышали, о чём говорит Чимин, так что она немного убавила звука на телефоне и потянулась за наушниками, которые лежали в одном из ящиков стола. — Так неловко говорить со мной о сексе, когда мы не занимаемся непосредственно им? — на самом деле Мёнки было неловко и когда они занимались им. — Мне казалось, мы уже достаточно близки для того, чтобы добраться до вопросов о том, что кому нравится и… Она снова выдохнула в трубку. — Такие разговоры должны заводить, но я понятия не имею, как нужно сказать, чтобы это прозвучало возбуждающе, — её щёки стали пунцовыми и она прижалась к ним ладошками, в попытках охладить кожу. — Я не пытаюсь, чтобы что-то звучало возбуждающе, потому что ты так или иначе вспомнишь, как мой язык касался твоего клитора, — он сделал секундную паузу, — даже если я просто скажу «шестьдесят девять». Мёнки тихо хмыкнула. Чимин первым переступил черту, заговорив о куни. — Значит, ты тоже вспомнишь мои губы на твоём члене, даже когда сам скажешь «шестьдесят девять»? — она поднесла микрофон на наушниках поближе к губам и заговорила полушёпотом. — Вообще-то, хорошо бы хоть иногда забывать о твоих руках, губах и языке на моём члене, — он облегчённо выдохнул, легонько оттягивая ворот больничной рубашки, чтобы не было так жарко. — Можешь использовать «шестьдесят девять» как кодовую фразу, когда тебе кажется, что ты звучишь недостаточно возбуждающе. Хотя ты звучишь так большую часть времени. — И когда говорю о других вещах? — Мёнки возмутилась. — Ловишь себя на грязных мыслишках, даже если мы говорим о бисере или уборке? — Нет, но теперь наверняка буду, — Чимин громко сглотнул. — По правде говоря, когда были дни пылесоса и мытья полов, я особенно сильно жалел о том, что слепой. Начинаю волноваться, когда просто представляю, как ты наклоняешься с пылесосом или ползаешь на коленях с тряпкой… Мёнки тихо рассмеялась в трубку. — Скажу по секрету, что обычно мою полы шваброй, так что по полу ползать не приходится. Чимин на это издал раздосадованный стон. — Вот так разрушаются мои грязные мысли. Всё равно буду думать о тебе, стоящей на коленях на полу. Это по-прежнему было неловко, но шутки немного разбавляли напряжение и Мёнки даже чувствовала себя вполне уверенной, отвечая: — Только не думай об этом слишком часто, когда сдаёшь кровь или проходишь какие-нибудь процедуры. — Волнуешься за мой стояк больше меня, — они оба неловко рассмеялись. — Уф, это ведь не было как-то слишком? Мы только поговорили по телефону, а я уже чувствую себя максимально удовлетворённым. Мёнки вынула наушник из правого уха, во время повисшей в трубке тишины уловив стук стакана, доносившийся с кухни. Похоже, мама уже встала. — Я тоже чувствую себя так, — быстро пролепетала она в трубку, вставая с кровати и поправляя покрывало, на котором уснула, — но прямо сейчас мне пора идти. — Так скоро? — расстроено пробормотал Чимин. — Ага, — Мёнки помедлила у двери, не зная, как лучше закончить этот разговор. — Я наберу тебя позже, ладно? И не забывай про «шестьдесят девять». — Не думаю, что когда-нибудь действительно смогу забыть…