Полуночный отдел

Ноа всегда знал, что ждет от жизни и, что сама жизнь максимально готова дать ему. По крайней мере он так думал. Он был счастлив жить в старой видавшей виды хижине, ходить в школу и охотиться в лесах раз в неделю, когда сопротивляться своей сущности было уже невозможно. Конечно, он и многого не хотел. Например, не хотел быть волком, не хотел, чтобы нежить, проходя мимо него по улице, воротила нос от одного только его вида, притом что его самого до тошноты воротило от всех запахов этого грязного города, ведь в отличие от многих у него был идеальный нюх. Он ненавидел Шам почти также сильно, как и любил. То, что ликантропов не любят он узнал еще в детстве. И причина была не в том, что, быть может, они были агрессивными в дни, когда выходила луна, или же были нелюдимы, а в том, что были сильны и, как и вампиры, могли с легкостью считать эмоции, и поэтому их было не обмануть. Хотя, в общем-то уж кто-кто, а вот вампиры неплохо смогли прижиться в этом городе и притом занять неплохие позиции. Но они были хитры. Что же до ликантропов, то они просто не хотели выделяться. И скорее всего именно благодаря тому, что пытались быть незаметными выделялись больше всех. Семья Ноа никогда не были какими-то изгоями. Вовсе нет. Например, его мать даже состояла в совете, хотя и не имела особого голоса. Да в совете вообще кроме вампиров едва ли кто-то мог что-то решать. Поэтому Ноа и презирал вампиров. Из-за них когда-то процветающий Шам превратился в самую настоящую сточную канаву. К тому же вампиры даже не являлись нежитью в том понимании, которое он закладывал в это слово. Он считал, что нежить – это те, кто родился ими: вырос в утробе нежити и рос в семье нежити. Но вампиры были другими. Они были людьми, забравшие и сохранившие от них самое плохое, самое омерзительное и гнусное. Им было не понять настоящую нежить. Никогда. А еще, как он считал, ни один вампир никогда не хотел быть тем, кем стал. И проявлению этого нежелания он был сам не раз свидетель. В лесах время от времени он видел тех, кто по глупости или самоуверенности, или же из-за омерзения к самому себе, стал упырем. Точных причин этому Ноа не знал. Они бродили по лесам, лишенные разума и даже какой-либо крупицы воли, былых чувств и ощущений. Они хотели есть. И это был их основной и единственный инстинкт. Когда-то в детстве, когда его отец задержался на работе, и Ноа решил пойти ему навстречу, хотя и это было строго-настрого запрещено, он увидел первого в своей жизни упыря. Он потом снился ему почти в каждом кошмарном сне: с вывернутой шеей, с какими-то кусками кожи, свисающими с плеч, и с оторванной нижней челюстью. Но даже если не брать во внимание всю эту ужаснейшую картину, страшнее всего было то, что у этого существа были совершенно дикие глаза: налитые кровью, безумные и без капли какой-то былой человечности. Это были уже не люди, и это были еще не вампиры. Это были кто-то, кого со страхом в дрожащем голосе жители Шам называли упырями. Ужаснее их Ноа не знал никого. Но, несомненно, Ноа любил Шам. Это был город, в котором он вырос и в котором, как он знал и был уверен, что проживет всю жизнь. И, хотя многим казалось ужасным прожить до старости в одном месте, не побывав нигде, кроме затхлого и душного городишки, где за тобой следят, где о тебе говорят, и где, в особенности, тебя не любят, но Ноа считал его лучшим местом для себя. По крайней мере, других он не знал, да и думать, что этот город самый прекрасный на свете, было вполне удобно. Больше всего Ноа любил зиму. Именно в эту пору на город опускались вечные сумерки, а дымка уходила куда-то за горизонт к стене, за которой находился уже не их мир, унося с собой все то плохое, что за год в достатке накапливалось в воздухе Шам, в его окрестностях и в самих жителях. Это было своеобразным очищением и, наверное, поэтому имело какое-то особое значение для всех. Первые сумерки праздновали громко и ярко с каким-то маниакальным желанием забыться. Это был определенный ритуал, в который были вовлечены все, и это были единственные дни, когда абсолютно все жители Шам чувствовали себя одной большой и крепкой семьей. И, наверное, поэтому в эту пору совершалось больше всего глупостей. Шла вторая неделя зимы. Ноа, который всеми силами старался отвертеться от необходимости идти за водой, под крики и угрозы матери вышел на улицу, причитая и в уме вереницей бранных слов ругая всех своих недалеких членов семьи. Хотя, в общем-то, и он это вполне осознавал, в его крови бурлила та энергия альфы, которая то и дело проявляла себя, стоило его матери начать приказывать ему, что делать. Это его злило и раздражало. Потому что после смерти отца именно он должен был стать главой семьи, пусть и был самым молодым и как говорила мать - неопытным. Но, на его взгляд, это не имело значения. Да и как он думал, он уж точно был куда умнее многих. А в некоторых ситуациях и разумней. Ноа понял, что что-то не так сразу, как только его босая нога ступила на прохладную траву. Отставив ведра, он замер, напряженно вглядываясь в чащу леса и пытаясь навострить все свои органы чувств. Но все было спокойно. Он даже успел подумать, что его странное предчувствие и ощущение чего-то непривычного вызвано ничем иным как нервозностью от легкой ссоры, но, когда он опустился к ведрам и обхватил их железные ручки, чтобы продолжить свой путь к колодцу, неожиданно кое-что услышал. Это было дыхание. Всего один хриплый, еле различимый вздох, за которым тут же наступила тишина. Ведро, которое он успел зацепить пальцами, с глухим стуком упало на землю и, столкнувшись с камнем, громко звякнуло. Ноа вздрогнул и, когда подумал, что своей неосторожностью уж точно спугнул того, кого засек, услышал еще один тихий и болезненный вздох все в том же месте. Он двинулся туда, где предполагал должна была находиться явно раненная или нездоровая нежить, но, когда подошел к первому ряду кустов, уловил странный запах. Это несомненно была кровь. Но кому она принадлежала он понять не смог, хотя и обладал прекрасным обонянием и знал запах крови, наверное, всех существ, населяющих Шам. Этот запах отдавал чем-то приятным, похожим то ли на тростниковый сахар, то ли на свекольный десерт. И Ноа даже назвал бы его приятным, если бы не та нотка гниения, что ярко чувствовалась во всем этом дивном аромате. Он обошел кусты, расправив когти и с усилием оскалив зубы, готовый в случае необходимости напасть в любой момент. За кустами лежал вампир. И Ноа был уже точно уверен, что именно он, потому что сквозь странные запахи, неизвестные ему, ясно ощущалась вампирская вонь: смердящий запах чего-то не очень свежего в безумном сочетании с каким-то терпким запахом цветов. Подойдя ближе, он увидел, что это был мужчина. Его одежда была изорвана, обнажая бледную кожу, платиновые длинные волосы были разбросаны по траве, спутавшиеся и грязные, а на лице, перекошенном от видимо еще недавно выступающих клыков, была кровь. Та самая, которую и учуял Ноа, и тут же предположил, что скорее всего это была кровь человека, потому что это была единственная кровь, запаха которой он не знал. Он оглядел мужчину, пытаясь понять, что же с ним случилось. Но на первый взгляд все было нормально. И, когда он присел на корточки, чтобы осмотреть его, кто-то сзади неожиданно дернул его и оттащил. - Ты в своем уме! – это была Джейд – его мать, смотрящая на него с таким ужасом, что все внутри у него похолодело, тут же подкинув в голову ту самую картину впервые увиденного им упыря. Ноа не ответил, а лишь во все глаза уставился на тело вампира, которое по-прежнему не двигалось и не дышало. Хотя, как он знал, у вампиров дыхание было скорее привычкой, чем необходимостью. Его мать, поколебавшись, опустилась на траву и втянула носом воздух. А потом откинула светлые волосы мужчины в сторону, обнажив тем самым его разодранную шею. Она затаила дыхание и заметно занервничала. Ноа услышал ее неслабое волнение по бешено бегущей по венам крови и тут же вскочил с земли, обходя мужчину с другой стороны. - Это упырь? – прошептал он, присев, чтобы иметь возможность лучше разглядеть раны, которые судя по четким вертикальным полосам, несомненно, этот мужчина оставил себе сам. А, когда Джейд подняла его руку и продемонстрировала ладонь, насквозь пронизанную длинными когтями, Ноа по-настоящему стало жутко. - Он пытался покончить с собой, но у него не получилось. Это не упырь, - выдохнула она и рукавом вытерла со лба пот. – Несчастный юноша. - Зачем они это делают? Как вообще можно не убить себя, если так хочешь? – тихо спросил Ноа, пытаясь разжать кулак мужчины, чтобы хотя бы как-то суметь вынуть из ладони когти. Но его попытки не увенчались успехом. Джейд как-то странно посмотрела на него, а потом, поджав губы и, сочувствующе окинув взглядом мужчину, сказала: - Тот, кто обращает их, не разрешает умереть. Но они не знают, что умереть не так-то и просто. Им дают кровь человека, а не каждый может справиться с такой ношей. Ноа сглотнул. Конечно он знал, что упыри — это те вампиры, кто в бесполезных попытках убить себя, умудряются так искалечить свое тело, что теряют всякий разум, ну или просто-напросто сходят с ума. Но он никогда не был так близко к ним, точнее - к их пониманию. Да и никогда не пытался их понять, а уж тем более испытать жалость или сострадание. Но его мать, кажется, была знакома с этим не понаслышке. - Помоги занести его в дом, - сказала она и поднялась на ноги, закатывая рукава рубашки. Но, когда они приподняли мужчину, он неожиданно открыл глаза. - Отпустите, - голос его хрипел и скорее всего виной всему было разодранное горло, потому что из него, хлюпая и свистя, тут же начало выливаться что-то темное и особенно вонючее, отчего Ноа тут же захотелось зажать нос. - Мы тебе поможем, - попыталась вразумить вампира Джейд, но он дернулся и повалился на землю, явно не желая принимать никакой помощи. - Мне не нужна помощь, - голос его ослабевал и Ноа, прислушавшись, понял, что он снова не так далек от обморока, хотя и держался, если так можно было вообще сказать, весьма стойко, несмотря на то, что остатки его крови, выливаясь с каждой секундой все больше и больше, иссушали тело. - А тебя никто и не спрашивал, - хмуро заметила Джейд и, снова подхватив мужчину, помогла Ноа взгромоздить его на плечи, чтобы можно было удобнее передвигаться. Мужчина ничего не ответил и судя по тому, что снова перестал дышать, все-таки потерял сознание. Да и это было к лучшему, так как Ноа даже боялся представить, что будет, когда он придет в себя. Ну, по крайней мере, он будет явно не в восторге, что его спасли. И, несмотря на то, что еще минуту назад он совершенно точно был уверен, что, если бы не мать, то не стал бы помогать этому незнакомцу, глядя на его измученное выражение лица, изодранное и болезненно белое, даже можно сказать, синее, Ноа по-настоящему стало его жаль. Все-таки вряд ли кто-то заслуживал нечто подобное. С того вечера он перестал ненавидеть вампиров. Во всяком случае – не всех. И перестал бояться упырей. Неожиданно и поразительно, но после того дня его жизнь кардинально поменялась.

***

Часы над старинным камином протяжно пробили полночь, разнося по небольшой гостиной звон, показавшийся Гермионе безумно громким в тишине, которая наступила стоило Люциусу закончить свой явно затянувшийся, но вполне доходчивый монолог. Она прикусила губу и покосилась на него, попутно обводя взглядом небольшое семейство, которое расположилось за столом, обставленным едой так, что даже не было места поставить тарелку. Джейд выглядела пораженной и, быть может, даже испуганной словами Люциуса, а вот Ноа, наоборот, смотрел на него будто тот был гуру и то, что он сказал было самым правильным на свете. - Ты ведь осознаешь риски? – понизив голос, спросила Джейд, сжимая пальцами скатерть и глядя на Люциуса уже с явно читаемым на лице страхом. - Более чем, - спокойно ответил он, выразительно посмотрев на Ноа, которому, судя по всему, не терпелось выразить и свое мнение относительно этого вопроса. – Как никогда сейчас важно действовать. Айлин кашлянула и, судя по немного раздраженному взгляду Люциуса, кинутому в ее сторону, он предугадал ее слова. - Чем так плоха идея объединения? Как я знаю, магические существа в вашем мире вполне неплохо живут с людьми, - заметила она, ловя укоризненный взгляд матери. - В клетках только если, - злорадно усмехнулся Люциус, и под его мрачным и зловещим взглядом Айлин стушевалась, в надежде подсмотрев на Гермиону. Но в этот раз его слова, пусть и сказанные в грубой форме, показались Гермионе вполне разумными. - Люциус прав, - она подала голос, ощущая легкую хрипотцу, так как за последний час не сказала ни слова. И по большей части из-за того, что несмотря на сотни вопросов о ней, которые задавал Ноа, он видимо со свойственным ему юношеским максимализмом сам же на них и отвечал. А Гермионе оставалось лишь сидеть, улыбаться и кивать, при этом жутко смущаясь от довольно странных вопросов. Взглянув на Люциуса, который сидел по левую руку от нее, она отметила по его по-прежнему полной еды тарелке, что он ничего не съел, хотя какой-то напиток: что-то между кофе и какао, пил вполне охотно. И Гермиона задумалась о том, - едят ли вампиры вообще, но не смогла вспомнить ни один такой эпизод, когда была с Винсентом. Поэтому, в лучших традициях магловской литературы, предположила, что есть им кроме крови ничего не нужно и, быть может, - даже смертельно. Джейд, услышав ее голос, отвернулась от Люциуса и вопросительно взглянула на Гермиону, при этом заметно расслабившись. Все же, как предположила Гермиона, в делах, касающихся людей, ей почему-то доверяли больше, чем Люциусу. - Если совет решил объединиться, то не думаю, что вообще получится что-то предпринять. Особенно, нам, - заметила Джейд. Но то, что они начали хотя бы обсуждать возможные варианты, был уже явный прогресс. По крайней мере, поймав легкий кивок со стороны Люциуса, Гермиона решила, что действовала она явно по задуманному им плану, хоть и не знала в чем именно он состоял. Признаться, только тогда, она поняла, что совершенно не осведомлена ни о чем, а Люциус вообще не спешил делиться хоть чем-то, отвечая скупо и кратко на все ее вопросы. - Это решение не всего совета. Вин… Семейство Кваттроки к этому не имеет отношения. Хотя, как я знаю, они занимают весьма влиятельные позиции в совете. - сказала Гермиона. – При этом, те, кто за открытость вашего мира действуют весьма грубыми методами: устраивают резню на улицах! И наше Министерство Магии как-то во всем этом замешано, а уж кому-кому, но ему явно будет не интересно равноправие. Оно всегда было весьма эгоистичным. Люциус, слегка наклонившись, посмотрел на Гермиону, едва заметно приподняв уголки губ, по всей видимости, изображая благодарность. Хотя она и так понимала: он знал, что она вставит свое слово, особенно, после того, как он вполне доступно своим поведением и реакциями объяснил ей, что взял ее сюда именно за этим. Но его немая благодарность оказалась неожиданно приятной, если учесть, что он был весьма скуп на любого рода благодарности. - И что вы предлагаете?! – раздраженно спросила Джейд, разводя руками. – Не думаю, что вампиры обрадуются, если узнают, что здесь что-то затевается. И это чревато бедой не только для нас, но и для тебя, Люциус, - добавила она, вскинув брови и глядя на Люциуса так, что Гермионе без прочих вариантов показалось, что, не говоря ни слова, но она что-то попыталась донести до него. И Люциус ее посыл понял, судя по тому, как в ответ на ее невербальные слова отвел глаза и поджал губы. Глядя на все это, Гермиона предположила, что скорее всего Люциус встревает во что-то подобное в этом мире не в первый раз. Хотя для нее это было и не удивительно, потому что он так или иначе всегда оказывался в центре самых важных событий для мира. Взять хотя бы тот факт, что он «двойной агент» Полуночного отдела и Бог весть какой еще организации. Как будто проблем «вампирства» ему не хватило и надо было обязательно затевать эту опасную игру. Хотя, в общем-то Гермиона понимала, что и сама не очень далеко ушла от него. И предположила, что возможно Люциус, как и она, когда-то пошел на поводу у своих эмоций, а, когда понял, что это того не стоило, было уже поздно. Но одно она знала точно без лишних предположений, она ничего не знала о Люциусе Малфое и его целях. Абсолютно ничего. - Я могла бы поговорить с семейством Кваттроки, - предложила Гермиона, косясь на Люциуса, губы которого вновь дрогнули, и эта его реакция окончательно прояснила в голове Гермионы все относительно истинных причин и мотивов его просьбы сопроводить его к ликантропам. Несомненно, работа на Полуночный отдел с его стороны не ограничивалась, как смела наивно подумать Гермиона, опекой над сыном, с которым он даже не виделся и не списывался. И из всех работников отдела именно он вдруг неожиданно стал ее напарником тогда, когда еще несколько месяцев назад не поступало даже ни единого предложения или намека. При этом Гарри явно тоже темнил относительно всего, потому что помимо Люциуса, естественно, на отдел работали и другие вампиры, пусть и не столь тесно. Почему же тогда выбор пал на Люциуса? Гермиона была просто убеждена, что вся эта ситуация подозрительна и имеет свои подводные камни. Да и тот факт, что, не доверяя никому, Люциус почему-то доверял Винсенту был весьма странен. И скорее всего дела обстояли куда сложнее, чем Гермиона могла себе вообразить, а Люциус был хитрее, чем она могла наивно подумать о нем. - Поговоришь с семьей Кваттроки? – недоверчиво усмехнулась Джейд и, покачнувшись на стуле, отправила в рот кусок пирога. – Даже если так, то какая гарантия того, что они сами не заодно с теми, кто желает открытости? - Семейство Кваттроки не при чем. Я говорила с Винсентом не так давно, и он был совершенно не в курсе того, что происходит. Я готова ручаться за его слова, - немного смущенная взглядом Ноа, сказала Гермиона, замечая, как он, немало шокированный ее словами, разглядывал ее, будто пытаясь что-то понять. И от его чрезмерно заинтересованного и изучающего взгляда ей стало еще более неловко. Признаться, после того, как Гермиона сказала последние слова, она глубоко задумалась и с досадой пришла к выводу, что совершенно ни за что не может ручаться, если учесть, что наперекор ее мыслям и предположениям, Винсент оказалось, что знал о ней все, а также не сказал про Шам. Да и у Люциуса явно был какой-то хитросплетенный план относительно всего этого, которым он не спешил делиться с ней. После недолгого молчания, Джейд, которая в течение всей этой неловкой тишины буравила Люциуса и Гермиону испытывающим взглядом, неожиданно стукнула кулаком по столу и лучезарно улыбнулась. Этот жест заставил Гермиону вздрогнуть и в непонимании уставиться на Люциуса, который, увидев боковым зрением, что она на него смотрит, наклонил голову и пожал плечами. - Девушка не врет, и правда. Люциус, ты как всегда предусмотрительный, раз взял ее с собой, - сказала Джейд и шутливо пригрозила ему пальцем. – Я поговорю со стаями, но ничего не обещаю относительно их согласия. Ты же их знаешь. Но скажу сразу, что идея очень рискованная, и я соглашусь начать все это только, если Гермиона предоставит нам возможность поговорить с Винсентом Кваттроки. Судя по тому, что я смогла уловить, думаю, у них были весьма тесные отношения. Гермиона почувствовала, как к щекам ощутимо прилила кровь и смущенно улыбнулась, ловя странно хмурый взгляд Люциуса и совершенно не понимая причин этому. - Я договорюсь о встрече, - согласно кивнула она, наблюдая за тем, как губы Джейд растянулись в насмешке, совсем как у Люциуса, а глаза Ноа прямо пропорционально расширились, заставив щеки Гермионы пылать еще сильнее и внезапно почувствовать, что в зале ощутимо стало жарче. - Ты встречалась с вампиром? – не удержавшись, все же спросил Ноа, на что тут же получил от матери предостерегающий взгляд. - Это было больше похоже на дружбу, - смущенно проговорила Гермиона, совершенно точно понимая, что ликантропы каким-то образом, но видимо умеют читать мысли. Ну, или же ее эмоции просто-напросто были настолько очевидными, что сей неудобный факт раскусили уже, наверное, все, с кем она работала. - Это все конечно очень интересно, - протянул Люциус, недовольно морщась. – Но нам нужно решить, когда мы назначим следующую встречу. И, что и от кого требуется сделать. После этой ключевой фразы последовали очередные долгие и мучительные для Гермионы обсуждения мест и людей, которых она не знала. Ноа видимо тоже заскучал и, закрыв глаза, начал раскачиваться на стуле, изредка поглядывая на Люциуса, который, то и дело хмурясь, пытался до чего-то договориться с Джейд и с встрявшей в их разговор Айлин. Джейд же, как заметила Гермиона, умело держала Люциуса в ежовых рукавицах, пресекая все его попытки язвить или же вести себя как-то неподобающе. Гермиона также подивилась и тому, как ей вообще удается не то что усмирять его пыл, но и вертеть им как угодно. Так, под действием ее особых чар Люциус согласился самостоятельно собрать совет из сподвижников отказа от интеграции, а также зайти на неделе, чтобы научить Ноа стрелять. Что было особо престранно, разглядывая Люциуса весь вечер, Гермиона совершенно не замечала в нем недовольства относительно чего-либо и даже относительно просьб Джейд. Он, разве что, мог бросить пару не самых доброжелательных слов Ноа или попутно самой Гермионе. Но, несмотря на мимолетные прозрения его сущности, Люциус не выглядел как всегда недовольным и вел себя поразительно прилично. Такой Люциус казался Гермионе каким-то другим. Как только обсуждения планов закончились, Джейд откуда-то вынула большую стеклянную бутыль со странной темной жидкостью, похожей на напиток, который был за ужином, но намного темнее. И под немалые по силе попытки Гермионы вежливо отказаться, все же налила странный на вид напиток в стакан, от которой запахло так ужасно, что Гермиона еле поборола подступившую к горлу тошноту. - Тебе не обязательно это пить, - прошептал неожиданно склонившийся к ней Люциус. – Да и тебе вообще лучше не пить, как мне помнится, - добавил он, ухмыльнувшись и вскидывая бровь, на что Гермиона лишь раздраженно закатила глаза. - Но что это? – зашептала она ему, но, к несчастью, Джейд перебила только начавшего говорить Люциуса хлопаньем пальцами по столу, призывая к тишине. - Мы очень рады познакомиться с тобой, Гермиона. За тебя и за Люциуса – нашего горячо любимого друга, - улыбнулась она и отсалютовала стаканом, что также поддержали остальные домочадцы. - Любимого? – фыркнул он, и Гермиона даже подумала, что он скажет что-то неприятное, как бывало всегда, но, повернувшись, увидела лишь доброжелательную усмешку. – Благодарю, не думал, что услышу от вас что-то подобное. Особенно о себе, - и улыбнулся так тепло, что невольно сердце Гермионы пропустило тяжелый удар. Все же, улыбка, по ее мнению, шла ему куда больше привычной гримасы. – Да и я думал вы скорее меня недолюбливайте. - Ну да. И по большей части, потому что ты воняешь просто мрачно, - обнажив зубы, отозвался Ноа. И Гермиона уже в который раз за вечер подивилась тому, насколько же странны отношения между этой семьей и Люциусом. Представляя в школьные годы, да в общем-то и на работе общение вечно холодного и хмурого Люциуса с родными и друзьями, она представляла что угодно, но только не это. - Кто бы говорил, - усмехнулся Люциус, и по этому вроде бы простому диалогу Гермиона в очередной раз удивленно отметила, что он совершенно не похож на себя. Потому что прошлый Люциус обязательно бы вставил какую-то колкость или, скорее даже, – гадость. Да что уж, прошлый Люциус вообще не стал бы водиться с ликантропами. Но этот новый Люциус был удивительный в своей странности и непохожести на себя. - Я не замечала, чтобы он как-то не так пах, - улыбнулась Гермиона, наклоняясь к Люциусу и вдыхая его на удивление приятный, почти завораживающий, аромат. - Ты что, не чувствуешь? – скривился Ноа. – Пахнет как будто… - Думаю тебе стоит прекратить, - настойчиво прошипел Люциус, который выглядел однозначно уже не так доброжелательно, как раньше. Гермиона же решила не уточнять, чем он пахнет для ликантропов, потому что, судя по его реакции, раскрывать такие личные вещи он не спешил. Да и информация едва ли была важна. Хоть Гермионе и было жутко любопытно. Но, взглянув на снова ставшее хмурым лицо Люциуса, поняла, что эта была еще одна, очередная, его больная тема, и устало выдохнула, усмехнувшись. Странная жидкость в стакане оказалась каким-то крепким и особо горьким виски, или, быть может, - ромом с легким привкусом земли и, что ужаснее и противнее всего, – крови. Но после того, как Гермиона проглотила последний глоток этой зловонной жижи, эти размышления совершенно перестали ее волновать, потому что неожиданно и совершенно шокирующе у нее отнялись ноги, и она даже повалилась, не сумев вовремя поймать координацию, на Люциуса, который тут же подхватил ее за плечи и взглянул с таким искренним беспокойством, что Гермиона даже на долю секунды забыла, что вообще произошло. - Что с тобой? – спросил он, пристально глядя на нее и с недоверием косясь на уже опустевший стакан. И у Гермионы в очередной раз создалось впечатление, что все вокруг каким-то образом знают все о чем она думает и что чувствует, потому что она почти всем телом ощущала, как их взгляды, изучая ее состояние, будто пронизывают ее насквозь. - Не чувствую ног, - прошептала она, касаясь коленей пальцами и не чувствуя абсолютно ничего. - Что вы ей налили?! – от холодного тона Люциуса Гермиона даже вскинула голову, находя его совершенно нечитаемый взгляд, пронзительно обращенный к Джейд. - Это настойка на крови бурлака. Вообще она так только на детей действует, - растеряно проговорила Джейд, склонившись над столом, и виновато посмотрела на Гермиону, которой пришлось приложить немалые усилия, чтобы после подобных пояснений содержимого напитка, не вывернуть его на ковер или стол. - Все нормально, Люциус, - попыталась улыбнуться Гермиона. – Это же пройдет? – и нервно усмехнулась, заставляя себя задышать быстрее, так как аромат, исходящий от тела Люциуса, пусть и приятный, ситуацию не спасал. - Разумеется, - отмахнулась Джейд, с усмешкой замечая, как Люциус, удивительно даже для Гермионы, точнее – особенно для нее, зловеще окинул ее взглядом. - Да и кажется чувствительность уже возвращается, - смущенно улыбнулась Гермиона. – Ничего страшного. У нас вот есть конфеты, которые делают из тебя животных, а также больным могут сделать, - добавила она, отстраняясь от Люциуса и из-за пущего смущения стараясь не смотреть на него. Хотя и знала, ей не скрыться от того факта, что она явно волнуется в его присутствии и странно реагирует на его прикосновения, да и собственными мысленными отрицаниями Люциуса не так-то просто было обмануть. - Больным могут сделать временно? – удивленно воскликнул Ноа. – Принесешь мне? - Ноа, - укоризненно взглянув на него, сказала Джейд. – Люциус и так тебе постоянно что-то приносит. Так ты совсем разбалуешься! Гермиона все же повернулась в сторону Люциуса, замечая, как тот добродушно усмехнулся, глядя на насупившегося Ноа. - Я постараюсь, - улыбнулась она юноше. – Думаю, что смогу тебе принести что-то интересное, - и подмигнула, тут же замечая, как у Люциуса в удивлении и иронии взметнулись брови. - Какую милую девушку ты нашел, Люц. Я даже завидую. Еще и человека, - протянул Ноа, сощурившись и явно ища в Люциусе те самые эмоции, которые Гермиона также попыталась уловить, повернувшись к нему, но Люциус ловко скрыл их за плотно сжатыми губами и взглядом, которым явно хотел Ноа прикончить. – Ты обманщик, Люц, - засмеялся Ноа, а затем, покосившись на Гермиону хитро улыбнулся. - Не. Смей. Так больше делать, - зловеще прошипел ему Люциус, и Гермиона окончательно удостоверилась в том, что совершенно ничего не понимает. Особенно вот эти подобные скрытные переговоры, которыми обменивался Люциус со всем семейством. Что же такого сделал Ноа, чем неслабо разозлил его, Гермиона сколько не размышляла, понять не смогла. Она даже предприняла попытку расспросить обо всем подробнее, когда они с Люциусом вышли из хижины, но он остановил ее вопрос холодным взглядом, над смертельностью которого явно не раз тренировался, потому что от его пронзительности Гермиона даже вздрогнула и поняла, что уж точно не добьется ничего, пока Люциус в таком расположении духа. Семейство ликантропов проводило их до спуска с гор, где чуть ли, не плача Гермиону обнял Ноа, явно надеющийся подобными проявлениями чувств заработать на что-то получше, чем на блевательные батончики Джорджа. Джейд чувственно обняла Гермиону и, наклонившись к ее уху, прошептала всего несколько слов так тихо, что Люциус вряд ли смог услышать их, да и в этот момент ему что-то эксцентрично и быстро говорил Ноа, поэтому Гермиона лишь закусила губу и, взглянув на Джейд, кивнула, замечая такой серьезный и грустный взгляд, что ей стало не по себе. И, если бы не Люциус, который стоял не так далеко, то точно расспросила бы ее в чем дело. Но пока что это было невозможно, но она знала, что не была бы самой собой, если бы не поставила себе цель разузнать все. И, когда они уже давным-давно оставили семейство далеко за лесной гущей, Гермиона все продолжала раз за разом повторять одну и ту же фразу, несмотря на ее простоту и неважность, как ей показалось всего на долю секунды, но лишь до того момента, когда она встретилась со взглядом Джейд. И Гермиона была уверена, что им она пыталась передать ей все то, что не смела сказать вслух. И это что-то было определенно чем-то важным. «Позаботься о нем, будь внимательна…. прошу тебя». Хотя, Люциус едва ли вообще нуждался в какой-то защите, притом от такой слабачки как она. Но Гермиона понимала, что тут дело было даже не в ее силе или бессилии, а в том, что с Люциусом видимо случилось что-то на самом деле плохое, и, судя по обеспокоенному взгляду Джейд, продолжало происходить по сей день. И, взглянув на Люциуса, Гермиона попыталась понять, что же именно и, припомнив все его слова, сказанные за сегодняшний день, почему-то ощутила какую-то непонятно откуда взявшуюся горечь. Хотя, быть может, она и надумала все это под воздействием слов Джейд. Гермиона точно не знала. Но помочь тому, кто спас ей жизнь, она была убеждена, что обязана. Да и судя по всему, он, как и она, страдал от тех потерь, справиться с которыми было не так-то просто, даже спустя год. - Хватит! – совершенно внезапно для нее, нарушил их обоюдное молчание и тишину леса мрачный возглас Люциуса, который также неожиданно остановился и повернулся к Гермионе, которая еще не до конца успела вынырнуть из своих размышлений. Он посмотрел на нее с такой ненавистью, что ей даже стало плохо, а былое желание помогать куда-то начало медленно ускользать. – Хватит! - Что хватит? – прохрипела она, делая шаг назад и стараясь также, как и Люциус, вложить во взгляд как можно больше ненависти, хотя и понимала, что это бесполезно, поскольку в ней не было даже самой малой толики ненависти и потому что он явно уже давно заметил как нервно затряслись ее руки. Отметив, что он неплохо сдерживал свой поганый характер в гостях, Гермиона предположила, что эта долгая и мучительная сдержанность аукнулась ему, а также и ей, подобным и очередным неадекватным проявлением странной ненависти, причину которой она совершенно не могла понять. - Жалеть меня! – ей даже показалось, что он прокричал эти слова, хотя возможно, так это и было, потому что в тишине леса его голос прозвучал безумно громко и как-то неестественно. Но, полностью проигнорировав его тон, Гермиона неожиданно с удивлением и ужасом осознала, что Люциус каким-то образом смог понять ее эмоции или же сумел прочесть мысли. Конечно, она знала, что вампиры могут слышать стук сердца, но до конца была точно не уверена как именно и всегда ли, а также никогда не задумывалась о том, можно ли связать этот стук с какой-то конкретной эмоцией, помимо разве что страха. Или же дело тут было вовсе не в стуке сердца... Но Люциус каким-то образом уловил ее эмоции, как Ноа и Джейд в хижине. И это привело Гермиону в ужас. Она почувствовала себя настолько открытой, настолько оголенной, и при этом понявшей этот постыдный факт спустя такое количество времени, за которое, наверное, ее смогла изучить вдоль и поперек абсолютно вся нежить. Она сделала еще пару шагов назад, глядя на по-прежнему омраченное злобой лицо Люциуса и ощущая такое сильное смущение, что даже почувствовала, как воздух, еще совсем недавно так чисто и легко наполнявший ее легкие, куда-то исчез или же сделался вязким словно мазут, заставляя ее почти что проглатывать его с силой и всхлипами. - Ты мои мысли читаешь? – дрожащим голосом спросила она, и выжидающе посмотрела на Люциуса так, будто от его ответа зависела вся ее жизнь. Хотя, так оно и было, потому что, если он каким-то образом все время читал ее мысли, то без сомнения знал о ней все, а также о ней и его сыне, о ее странных чувствах к нему самому, а также вообще обо всем постыдном и личном. Но Люциус, последней раз сверкнув на нее недобрым взглядом, неожиданно переменился в лице и, сделав несколько широких шагов к ней, растянул губы в противной ухмылке. - А у тебя есть, что скрывать от меня? - Нет, - ответ прозвучал уж слишком поспешно, на что губы Люциуса растянулись еще шире. Гермиона же почувствовала себя будто загнанный в угол маленький глупый зверек. А Люциус, который еще совсем недавно выглядел полным ненависти, теперь же явно издевался над ее замешательством и непониманием ситуации. - Неужели? – он сделал еще шаг, на который Гермиона ответила тремя, пятясь назад и стараясь вообще ни о чем не думать и по возможности не чувствовать. Хотя бы не сейчас. Чтобы не показать ему своих эмоций, которые, как она в общем-то понимала, были ясны и без способности к их ощущению. - Нет! - она вскинула голову и с вызовом посмотрела на Люциуса, на что он лишь вскинул брови и недобро усмехнулся. И, когда Гермиона уже подумала, что он наконец отпустит ее, отстанет от нее с этими своими эмоциями и их анализом, он снова переменился в лице и, резко сократив расстояние между ними, зло прошептал. - Не смей жалеть меня! Никогда! И это была не просто угроза. Гермиона ясно ощутила в его словах страх, будто не только она была уязвима и открыта перед ним, но и он тоже. Она знала его слабости, знала его жизнь и печальную судьбу. Всегда уверенный в себе Люциус Малфой, хладнокровный и гордый аристократ, который никому и никогда не показывал свои слабости, внезапно предстал перед ней обычным человеком, способным на чувства и страх. Страх перед ней и ее понимаем. Но она не жалела его. Нет. Тут он явно просчитался со своим чтением мыслей или ощущением ее эмоций. Она увидела в нем себя — сломленного под тяжестью темного прошлого и еще больше задавленного не самыми приятными событиями и решениями. И, до того, как Гермиона успела ответить ему, что она никогда не жалела его, уловив в его взгляде немой вопрос, видимо на резкую смену ее настроения, она почувствовала, как земля под ногами ушла куда-то в сторону, а сама она начала падать. Быстро и до болезненного холода во всем теле куда-то назад. Но, когда Гермиона уже успела зажмуриться, с обреченностью поняв, что скорее всего сорвалась с одной из тех высоких скал, что окружали тропу, и почувствовать жжение в руке, которой она успела ухватиться за острые камни, то ощутила, как кто-то поймал ее, с нечеловеческой силой дернув за руку и сжал талию, так что она неожиданного перестала чувствовать вес своего тела и как будто зависла в воздухе. В ужасе распахнув глаза, первое что увидела Гермиона были серые, почти черные в ночи камни утеса, а затем ее взгляд столкнулся с красными, как в тот самый день после бала, радужками Люциуса. Она замерла, находясь в каком-то странном оцепеневшем состоянии, не моргая и наверное почти не дыша, глядя в наливающиеся с каждой секундой все больше и больше кровью глаза Люциуса. Что-то было странным в этом моменте. То ли причиной тому был предыдущий разговор и ее неожиданное открытие, которое она мысленно сделала секундой ранее, но почему-то теперь она смотрела на Люциуса иначе. Страха не было, не было и видений о той злосчастной комнате, не было ничего. Она как-будто стала его понимать, словно сама была на его месте в попытках вернуть разум и свое Я. Люциус издал какой-то свистящий звук и Гермиона опустила взгляд на его слегка выпирающие клыки, которыми он со всей силы сжал нижнюю губу, в попытках по всей видимости успокоиться. Она видела как он напряжен, точнее он словно превратился в статую, застыв лежа на земле, боясь даже пошевелиться. И Гермиона знала, сейчас он борется с темной сущностью нежити. А она просто не могла оторвать взгляда от его глаз, как будто и правда могла помочь ему этим или же была просто-напросто загипнотизирована странностью момента. Что-то холодное капнуло ей на подбородок и, опустив глаза она увидела как из губы Люциуса сочится кровь — темная густая кровь вампира, а сам он хмурится, не отрываясь глядя ей в глаза. Она сама не поняла зачем она это сделала, но ее свободная рука взметнулась быстрее чем пришло осознание абсурдности действий, и она нежно коснулась истерзанной губы Люциуса, проведя пальцами по выступающим клыкам, что тут же откликнулось яркой вспышкой в его глазах. - Не надо, - это прозвучало почти жалобно. Она знала, что не должна была. Он и так еле сдерживал себя. Поэтому повинуясь его полному мольбы взгляду, опустила руку. - Почему я не боюсь тебя ? — пораженно прошептала она. Непонятно зачем и совсем еле разборчиво, но Люциус все равно услышал. - Потому что я не причиню тебе вреда. И ты это знаешь. Я просто не могу, - прошептал он в ответ, и Гермионе почему-то не захотелось спрашивать почему, не захотелось уточнять, связано ли это только с ней, или же он просто не хочет опускаться на уровень тех низменных потребностей вампиров, которые не могут себя контролировать при одном только взгляде на каплю человеческой крови. Она предпочитала думать, что он это делает для нее, а почему именно и почему ей это так важно, так далеко она решила не заходить в своих размышлениях. Немного запоздало пришло понимание того, что реакция Люциуса должна быть не случайной, и настолько бурной она была лишь раз, когда он увидел ссадину на ее шее в день бала. В голове Гермионы промелькнула мысль о том, что возможно это была просто его реакция на испуг. Но как только череда уже более логичных мыслей пронеслась в ее голове, она резко ощутила боль в руке и спине и с ужасом перевела взгляд на свою вытянутую вверх руку, которую сжимали когти вампира. Там была кровь. Много крови. И как она до этого не почувствовала это невыносимое жжение ? Почти полностью отойдя от шока, Гермиона застонала от боли, ощущая как когти мертвой хваткой впились в ее спину. Она бы точно порадовалась тому, насколько сильна выдержка Люциуса и то, что его когти не были такие длинные как обычно бывают у охотящихся на жертву вампиров, но боль стала настолько невыносимой, что она зажмурилась, желая лишь того, чтобы ее наконец отпустили. - Люциус, - всхлипнула она, - мне больно. А когда снова открыла глаза, то уже твердо стояла ногами на земле, а Люциус, спрятав лицо руками и отойдя от нее на несколько метров, пытался окончательно прийти в себя. Боль немного стихла, но раны несомненно требовали обработки бадьяном, что Гермиона и собиралась сделать первым делом, как только они прибудут в дом Люциуса. Поэтому она завязала на поясе свитер, а больную руку прижала к нательной майке, аккуратно наблюдая за Люциусом, который стоял рядом, по прежнему не смотря на нее и, судя по вернувшимся в норму ногтям, он успешно приходил в себя. Гермиона также удивленно задумалась о том, как ему удалось так резко выйти из того оцепенения, при том, несмотря на то, что, как она ясно помнила, сдержаться ему было очень трудно. Спрашивать было бессмысленно, поэтому она решила, что она остановится на варианте, что ей просто повезло. - Спасибо, - тихо проговорила она, подходя к Люциусу, хотя и понимала, что не веди он себя как последняя сволочь, она бы не оступилась. Но тот лишь скривился и окинув ее каким-то странным задумчивым взглядом, стараясь не задерживать его на руке, прижатой к груди, кивнул в сторону леса. Пора было идти.

***

Комната Люциуса уже привычно встретила Гермиону теплым оранжевым светом и после прогулки по прохладному лесу, это скромное жилище даже показалось ей согревающим и уютным. Спину нещадно саднило и если бы не Люциус, который, несмотря на опасную близость к ней, не помог бы ей пройти оставшиеся несколько кварталов, она бы наверное точно где-нибудь упала без сил. Он также помог ей выудить из сумки флакончик с бадьяном, потому что ее левая здоровая рука совершенно не могла схватить флакон, трясясь то ли от холода, то ли от чего-то еще. Признаться, чувствовала она себя на редкость паршиво. - Зачем ты решила взяться за такую опасную работу? - внезапно спросил Люциус, когда вернулся в комнату с чайником и разлив его по чашкам, устало упал в кресло. — Ты могла бы сидеть в офисе как все остальные. - Никто просто в офисе не сидит, - покачала головой Гермиона, обмакивая вату лекарством, - все равно нам приходится иногда встревать во что-то. - Ты поняла о чем я, - на удивление спокойно заметил Люциус, - удивительно, что тебе повезло и тебе попался кто-то из семейства Кваттроки. Вампиры никогда не слыли благородством и правильностью. - Ты знаешь семейство Кваттроки? — спросила Гермиона, радостно подмечая, что наконец получит хоть какую-то информацию и удивляясь, почему Люциус вдруг стал таким спокойным и даже вежливым. Хотя выглядел он на редкость уставшим и измотанным. И может все дело было и правда в этом, да и порцию ненависти она уже достаточно испытала в лесу и надеялась что остаток времени до утра они проведут более или менее в дружеской атмосфере. А возможно ему было просто ее жалко, так как выглядела она объективно неважно. - Не то что бы… Но мой клан не раз имел с ними дело. Да и я много слышал об этой семье. Она одна из самых старых семей аристократов, которые помешаны на правилах и кодексе. - Твой клан? — осторожно спросила Гермиона, стараясь всеми силами унять свое изумление, что в целом ей вполне удалось, так как бадьян, которым она намазала руку стал больно жечь. — У тебя есть клан? — она поморщилась от боли и подула на рану. Люциус какое-то время молчал, видимо обдумывая говорить ей что-либо или нет, но затем шумно выдохнув, усмехнулся. И Гермиона в который раз отметила, что в его взгляде нет былого раздражения на ее глупые вопросы. Он был каким-то другим. Таким же как и в доме ликантропов. - Почти у всех вампиров есть клан. До смерти создателя. - Создателя? — удивилась Гермиона, - никогда не слышала. - Мерлин, - Люциус потер переносицу, - у вас в отделе хотя бы хоть что-то знают? - Ты тоже в отделе если что, - недовольно парировала Гермиона, отмечая, что если бы Люциус был более сговорчивый и передавал бы больше информации, у них бы явно было меньше проблем. Но информацию тот по какой-то причине давал с трудом и порционно. - Создатель это тот кто обращает вампиров. Вампиры создателя как дети, ну или рабы, если хочешь… Они не могут его ослушаться. Это как зависимость от кого-то, от которой самостоятельно не избавиться, - Люциус с пренебрежением поморщился. - Но ты его ослушался, разве нет? - Не совсем, я… , - он осекся и, с недоверием воззрившись на Гермиону, криво усмехнулся, - моя фамилия еще хотя бы хоть что-то значит в этом мире. - Действительно, - прошептала она, понимая, что в этом есть смысл, поскольку стоило хоть где-то заикнуться о фамилии Малфой, как тут же открывалось множество дверей. И это несмотря на исчезновение Люциуса и несмотря на то, что вся их семья когда-то была пожирателями смерти. Наверное и частично поэтому Драко спускались все его постоянные прогулы в Министерстве. На этом словоохотливость Люциуса закончилась и он, погрузившись в размышления отвернулся, рассматривая колышущиеся на ветру листья растений на балконе. Гермиона же решила, что подобный разговор был не таким уж и плохим началом их мирного сосуществования и решила больше ничего не спрашивать, сосредоточившись на обработке ран. И, хотя рука ее была уже почти в порядке, то спина по прежнему кровоточила и болела, а любые движения приносили невероятный дискомфорт. - У тебя есть зеркало? — устало спросила она после нескольких попыток повернуться и поняв, что вряд ли ей это удастся. Она также даже не думала просить помощи у Люциуса памятуя о недавнем инциденте, да и вообще памятуя обо всех ситуациях связанных с ранами. Да и он сам не особо рвался помогать, хоть и кидал какие-то особо странные взгляды в ее сторону, но тут же отводил их, видимо боясь повторения срыва. Люциус кивнул на маленькую дверь около шкафа и Гермиона, оперевшись на кровать и с трудом поднявшись на ноги, обессилено двинулась к шкафу, надеясь, что хотя бы внутренние органы не повреждены и не нужно будет пить зелье для этих целей, вкус которого был на редкость отвратительным. Она зашла в маленькую комнату выложенную белым потрескавшимся кафелем и зажгла свет, тут же ослепивший ее своей яркостью, что в контрасте с полумрачной комнатой вызвало в ней чувство нереалистичности всего что с ней происходит, словно она попала в какой-то изощренный своими витиеватыми сюжетами сон. Слева располагалась небольшая сидячая ванна, справа маленькая раковина с тумбочкой, а напротив двери очень удачно висело зеркало в полный рост. И на удивление кругом было очень чисто. Все же Малфои всегда оставались до мозга костей Малфоями, вспомнить хотя бы их поездку в Италию с Драко, когда в его комнате был идеальный порядок, а в ее и Гарри полнейший хаос. Гермиона усмехнулась своим воспоминаниям, но тут же поморщилась, ощутив боль в боку. Снять майку не получилось, так как руки совершенно ее не слушались, а любое движение все больше и больше приносило нестерпимую боль. Отражение в зеркале также не сулило ничего хорошего. Ее лицо было мертвецки бледным, а под глазами залегли тени болезни или усталости, а может и того и другого. Закатав майку и обнажив спину, Гермиона напряженно выдохнула: там зияли четыре неровные дыры и царапины, а кожа вокруг них отдавала болезненной синевой. - «Чертов Малфой. Даже спасти нормально не может», - устало подумала она, а может и сказала вслух. Она была уже не очень уверена и обессилено облокотилась на тумбочку, понимая, что если сейчас же не предпримет хоть что-то, то просто свалится в обморок. Приказав себе сосредоточиться, она попыталась приложить мокрую вату к спине, но лишь застонала от боли, выронив ее на пол. И, когда она, уже перебрав все за и против, практически решилась позвать Люциуса, чьи-то холодные пальцы забрали у нее из рук флакончик. - Я не заметила как ты вошел, - сказала Гермиона, встретившись в отражении с каким-то особо безумным взглядом Люциуса, который оценивающе осматривал ее спину. - Я справлюсь сама. - Не говори глупостей, - хрипло ответил он, и Гермиона, повернувшись к нему лицом, поняла что он снова близок к пропасти. - Ты уверен? — это томление. Она однозначно уловила это в своем голосе, мысленно расписавшись под признанием своих явно мазохистских наклонностей. Люциус не ответил, явно поняв, что в такой плачевной ситуации, у них просто нет выхода. Развернув Гермиону за плечи и намочив ватку бадьяном, он начал медленно втирать вязкую жидкость в раны. Гермиона нашла его отражение в зеркале, поскольку теперь стояла ровно напротив него и могла видеть с каким мучительным выражением лица Люциус помогает ей. Она видела его клыки и ловила алые вспышки его глаз, когда он наклонялся к раковине за новой порцией лекарства и не смела пошевелиться. Это было словно какое-то дежавю. Но Люциус держался. Она услышала как бьется ее сердце: тяжело и быстро и, сначала подумала, что возможно от страха, но поняла, что совсем не ощущает его. Здесь снова было что-то другое и, когда рука Люциуса в очередной раз коснулась ее обнаженной спины, а другая чуть нажала на плечо, она поняла причину. Он касался ее. С такой, как ей показалось, нежностью. Несмотря на свою силу и жажду, несмотря на то, что он вряд ли испытывал к ней какие-то нежные чувства. Или она ошибалась? Боль уходила, а на ее месте начинала подниматься волна какого-то совершенно не к месту появившегося возбуждения. Гермиона совершенно не понимала себя. Да, конечно она осознавала свою симпатию к Люциусу, пусть и поверхностную, ведь не зря же она столько думала о нем. Но сейчас он был вампиром, готовым в любую секунду наброситься на нее. Или нет… Люциус снова провел пальцами по ее спине и ей стало невыносимо душно, хотя еще несколькими минутами ранее знобило. Комната вдруг сузилась до одной точки, где посередине были они и его взгляд красных глаз и дыхание, касающееся затылка: томное и жаркое, в контрасте с его холодными пальцами, касающимися кожи. - Тебе больно ? — она не сразу поняла, что он обращается к ней. Гермиона вскинула глаза и Люциус в отражении с толикой какого-то то ли беспокойства, то ли обреченности, посмотрел на нее, словно ища ответ или же подтверждение того, что ему просто показалось. Она знала, что сдавала себя с потрохами, при том никому иному, как ему — Люциусу Малфою. Она знала, он услышал, почувствовал, прочел или что он там обычно делал, чтобы понять о чем она думает. И она уже была готова увидеть ухмылку или ждала что он оттолкнет ее, но то, что она ожидала не произошло. А случилось то, что она наверное ожидала меньше всего, хотя и было вполне логично в подобной ситуации. Она услышала как флакончик упал на кафельные плиты и с громким шумом покатился куда-то в сторону. Гермиона поймала его взгляд: безумный, полный нескрываемой жажды. Это был взгляд зверя. Она обернулась, наконец почувствовав то, что наверное должна была почувствовать уже давным давно. Страх. Люциус смотрел на нее, жадно блуждая по ее телу взглядом и от этого взгляда Гермиону забила мелкая дрожь. Она знала взгляд голодных вампиров как никто другой. Несомненно там была жажда крови, но это было не все. - Не двигайся, прошу, - его голос было не узнать, настолько он был хриплый, словно слова ему давались с большим трудом. - Я …, - она не успела договорить, так как Люциус снова, как тогда в лесу, поднес свои пальцы, испачканные ее кровью ко рту и облизал их. Гермиону словно парализовало. А что происходило с ее телом она вообще не могла понять. Возможно это были какие-то чары вампиров. Хотя такой эффект на себе она ощущала в первый раз и была уверена, что дело вовсе не в этом. Она почувствовала его пальцы на своих плечах, сжимающие их с каким-то совершенно неадекватным его состоянию трепетом. И Гермиона окончательно запуталась в том, что происходит. Она знала, что Люциус держится и, несмотря на то, что визуально казалось, что ему это удается с трудом, его прикосновения говорили об обратном. Гермиона почувствовала его пальцы на своей шее, которые прошлись совсем невесомо, отодвигая ее волосы, и она прикрыла глаза шумно выдохнув. Ей показалось, что ей уже все равно что он намеревается сделать. Она знала — он не убьет ее. Только не Люциус. Да, она окончательно сошла с ума. И еще, это мучительное резкое желание ощутить его прикосновение. Его вторая рука исчезла с ее плеч, и Гермиона поняла, точнее почувствовала, что в попытках справится с жаждой или вожделением, или она даже вообще не имела малейшего понятия с чем именно, так как все это было просто безумием, он попытался провернуть тот же трюк, что тогда в лесу после бала. И сама не понимая зачем и почему, перехватила его руку, когти которой почти впились в его бедро. - Ты что делаешь, - его рука вернулась к ней на плечо и он толкнул Гермиону к раковине, прижимаясь всем телом, - и что это за эмоции такие, - Люциус скривился, гладя на нее каким-то потерянным и непонимающим взглядом, - ты не можешь… - Я доверяю тебе, - прошептала она, сама особо до конца не веря в то, что действительно произнесла эти слова. Люциус с недоверием посмотрел ей в глаза и, когда в них промелькнуло что-то такое сродни благодарности или нежности, Гермиона резко потянулась к Люциусу и, обвив его шею руками, притянула к себе. Она чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала как его клыки касаются ее кожи, а пальцы гладят ее спину, аккуратно, боясь поранить, но достаточно ощутимо, чтобы понять, что Люциус также чувствует что-то странное как и она. И это была не только жажда крови. - Гермиона, - она почувствовала его дыхание на своей коже, - у тебя явно все не в порядке с головой. Очень не в порядке, - снова дыхание где-то в районе ключицы и она была готова поклясться, что почувствовала его губы, нежно касающиеся ее кожи. А затем Люциус отстранился от нее, глядя на нее задумчивым и томным взглядом. Его глаза приняли прежний вид, а клыки исчезли, но он по-прежнему продолжал смотреть на нее и держать за плечи, а затем его взгляд опустился на ее губы, жадно пройдясь по ним, словно воображая какого это. И это желание явно отразилось ярким блеском в его глазах. Гермиона не знала, что с ней происходит. Знала лишь то, что она не одна, кто сходит с ума. Люциус также чувствовал что-то и ей на долю секунды, и она правда почти убедила себя, что это была секундная слабость, захотела также попробовать — а какого это — целовать Люциуса Малфоя. - Ты верно шутишь, - это наверное была самая отрезвляющая фраза из всех возможных в такой ситуации, сказанная таким холодным тоном, что Гермионе захотелось резко провалиться сквозь землю, только, чтобы не видеть его взгляд полный ненависти или не дай бог отвращения. Поэтому она не подняла глаза, а осталась стоять, глядя на белую рубашку Люциуса, понимая что еще чуть-чуть и она заплачет. Это было унизительно. И судя по всему она все себе надумала. По крайней мере была такая немалая вероятность. И что все те эмоции, которые он испытал, были лишь отголоском жажды выпить ее крови и ничем большим. Его пальцы исчезли с ее плеч, а дверь в ванную с шумом захлопнулась. Он ушел. Гермиона упала на пол, в ужасе понимая, что от стыда, наверное, больше никогда не сможет взглянуть ему в глаза. И также на нее резко накатила такая усталость, что она просто легла на пол, закрыв глаза. Боль ушла, но проверять раны не было сил. Она смертельно устала. ------ Дорогие читатели. Спустя столько лет я решила вернуться к продолжению этой истории, которая не давала мне покоя все это время. Надеюсь тут еще кто-то остался и вам понравится продолжение. Я уже очень давно ничего не писала. Дальше должно пойти лучше и я, если что, потом отредактирую эту главу. Не забывайте нажать "жду продолжения", чтобы я видела сколько читателей. Спасибо! Всех с наступающими праздниками и новым годом!