Вот тебе чувства

Олег первым заговорил о девиантах. Сергей обычно не придавал никакого значения новостям из внешнего мира, но сейчас ему было интересно всё, что Олег может интерпретировать. И когда Олег впервые упомянул происшествия с андроидами, которые показали в новостях, Сергей попросил его рассказать с самого начала. Услышав, что одной из версий деструктивного поведения андроидов является цепь программных сбоев, он нахмурился. Девианты могли быть похожими на Олега – у них были эмоциональные отклики и умение самостоятельно интерпретировать информацию. Но то, что такие изменения могут быть вызваны какой-то системной ошибкой, не укладывалось у него в голове. Впрочем, куда интереснее ему было узнать, что Олег думает обо всем этом. – Похоже, они такие же, как я, – подтвердил его мысли Олег, – только получают это состояние другим путем. Возможно, дело в каком-то опыте, который они могут передавать друг другу, как данные. Все андроиды могут обмениваться информацией, у них это, видимо, просто в разы увеличенный поток сведений – те, кого называют девиантами, передают собственные ощущения от происходящего, и другие андроиды начинают действовать, как они. – В таком случае, они совсем не похожи на тебя, – возразил Сергей. – Мне так не кажется. Есть какая-то разница, но пока я не могу понять, в чем. Я чувствую, что я с ними одного рода. – Тоже испытываешь подавляемое желание крушить все вокруг, брать в заложники детей и убивать взрослых? – разозлился Сергей. Ему перестал нравиться этот разговор. – Я этого не говорил, – ровно ответил Олег, но по его застывшему лицу можно было понять, что он сбит с толку и подбирает линию поведения. Сергея это всегда раздражало – то, как андроид перебирает маски и слова, чтобы быть убедительнее. – Мы о них вообще ничего не знаем, – Сергей выдохнул сквозь зубы и попытался свернуть беседу, – какой в этом смысл? – Я вижу смысл. Только, наверное, не смогу объяснить. – Может, хоть попытаешься? Олег молчал и смотрел поверх него непроницаемым взглядом. Разумовский взорвался: – Ну конечно, я же тупой! Где мне понять! Олег продолжал упорно молчать. Сергей отошел от него. Злость требовала выхода. В отчаянии он ударил руками по столу. Обернувшись, увидел, что Олег смотрит не на него, а на Венеру, и от этого что-то у него внутри перевернулось. Он вспомнил, что, когда Олег впервые ее увидел, он тоже не смог ничего объяснить – просто продолжал плакать, а потом тихо улыбнулся и весь вечер ходил с этой потусторонней улыбкой, словно блаженный или святой. «Тогда ты им любовался, – злобно думал Сергей, – признай, любовался. Тогда не нужно было объяснять». – Прости меня, – выдохнул Сергей, на этот раз не через силу, а совершенно искренне, – мне не хотелось тебя обидеть. Я просто волнуюсь. – Извинения приняты, – открыто улыбнулся Олег и посмотрел, наконец, на него. Больше без масок. – Меня пугает, когда ты проявляешь какие-то эмоции, которые я не могу понять, – признался Сергей, – люди всегда так делают, и этим сбивают меня с толку. Это была одна из причин, по которой я хотел создать андроида-компаньона. Того, кто сделает коммуникацию более понятной. – Но это не сработало, – мягко указал Олег. – Нет, – усмехнулся Сергей, – я вижу, к чему ты клонишь. Считай, что эксперимент провалился. Да что там говорить, я сам себя не всегда могу понять. Иногда я тебе завидую – твои эмоциональные отклики развиваются постепенно и последовательно. Люди не могут себе такое позволить. Мы развиваемся хаотично. Я чувствую, что в моем собственном обучении эмоциям много пробелов. – Разве это помешало тебе стать достойным человеком? – Спросил Олег, прожигая его фирменным рентгеновским взглядом. Сергей почувствовал, что краснеет, и не нашелся с ответом. *** По мере адаптации апгрейдов Сергей в который раз отмечал, как изменяется облик Олега. Он уже больше не напоминал «стереотипного мордоворота с лицом кирпичом», как они когда-то шутили с Джулс. Черты стали более мягкими, мимика – живой. Олег все больше напоминал человека, а не искусно реагирующую машину. «А может, это субъективный взгляд, – иронично думал Сергей. – Красота в глазах смотрящего и все такое. Еще одно доказательство, что другие нравятся нам за их личность, а не за облик. Надо напомнить об этом ребятам из отдела маркетинга». Однажды вечером, вернувшись из столовой, он застал Олега за терминалом. Андроид переключался между камерами наблюдения и выглядел напряженным. – Что тебя так расстраивает, – заинтересовался Сергей, заглядывая ему через плечо. И понял, что Олега тоже интересуют записи с камер сервисного центра, которые он просматривал совсем недавно. На сборочной линии сходили с конвейера все новые и новые андроиды. – Ты прежде говорил мне, что я не такой, как другие. Но я смотрю на других андроидов. Я такой же, как они. – Во-первых, даже твоя сборка отличается от стандартной. В твоем корпусе и программном обеспечении несколько компонентов от разных моделей. – Всё равно, – упрямо качнул головой Олег, – можно собрать любого андроида из совместимых деталей, но это будет все та же машина. С другими параметрами, но та же. – Это просто тело. Оно не имеет значения. Пластиковый корпус со сложной начинкой тебя не определяет. – Люди придают большое значение телу. Теперь я тоже думаю, что это важно. Может, это неправильно. – Я уже говорил тебе, не бывает неправильных мыслей. Это не ответы на тест. – Я никогда не смогу быть похожим на человека. Ты стараешься, но мне кажется, что некоторые различия никогда не преодолеть. Андроиды созданы одинаковыми, люди – различающимися. Можно создать тысячу прототипов, но копирование хотя бы одного из них будет означать проигрыш. Потому что у людей это работает по-другому. – Объясни. – Взять хотя бы тебя. Ты уникальный. Оттенок глаз. Форма носа. Линия губ. То, как лежат твои волосы. То, как ты двигаешься. Все это нельзя повторить в другом человеке. Сергей почувствовал, как кровь приливает к щекам, и порадовался, что все еще стоит за креслом, и Олег не смотрит на него. Андроид тем временем взял его ладонь и положил на стол рядом со своей, из-за чего Сергею пришлось наклониться. – Видишь? Справа – результат бесконечных генетических вариаций. Слева – он слегка пошевелил пальцами – копия копий. Ты можешь быть похожим на мать или отца, но ты не копируешь их. Даже если бы был идентичный тебе человек, скажем, брат-близнец, вы бы чем-то различались: и внешне – мимикой, движениями – и уж точно в поведении. Другие воспринимали бы вас как двоих полноценных людей, а не как прототип и его копию... Я что-то не то говорю? – Нет, просто… – Сергей отшатнулся, отдергивая руку так быстро, словно поверхность стола раскалилась, молясь, чтобы хватило выдержки не опозориться, расплакавшись прямо при андроиде. – Не важно, продолжай. – Нет, я же вижу, что тебя задело. Хочешь поделиться? – Не хочу. Но ты ж теперь все равно не отстанешь. Олег промолчал, и почему-то именно это молчание подтолкнуло Сергея: если бы андроид начал утешать его, он бы точно не сдержался и начал орать. Но эта молчаливая готовность слушать вызывала доверие. Сергей сел прямо на пол. Воспоминания давили на виски, теснились в груди, и дойти до дивана уже не было сил. – Дело в том, что у меня действительно был брат… – Птица! Птица! – стоит ему появиться во дворе, как все мальчишки бросают свои дела и наперегонки мчатся к нему. – Смотри, у меня увеличительное стекло для муравейника! Смотри, я могу висеть на турнике вниз головой! Видел кепку? Настоящая немецкая! Птица, слушай! Птица, смотри! Птица, а у меня… Он гордо вышагивал среди них – на полголовы выше, всегда с очень прямой спиной. Все детдомовские горбились – неосознанно втягивали голову в плечи, привычно ожидая удара: свиста тяжелой учительской линейки, подзатыльника старшего, толчка от сверстника. Только Птица никогда не горбился – никто не смел поднять на него руку: только стеснительно касались кончиками пальцев: так тянутся к статуям в музее, страшась окрика смотрительницы. И огненную свою шевелюру он нес гордо, как пламенный венец. Сережу за точно такие же волосы дразнили – дергали спутанные патлы, больно, пытаясь вырвать, – и отскакивали, хохоча, что обожглись. Тыкали в него спичками, незажженными сигаретами, показывая, как от него прикурят. Дразнили девчонкой, когда нестриженная копна рассыпалась ниже плеч. Птица всегда умел парой небрежных движений привести свои волосы в роскошный золотистый беспорядок, распускал по плечам струящейся вуалью, но чаще забирал в высокий пучок и носил как корону. На Птицу хотели походить. Птице таскали детские сокровища: цветные стеклышки, свечки, кулоны, рисунки, конфеты. Он выбирал придирчиво, а мог и без всякого разрешения забрать чужую вещь, но каждый раз обворованный чувствовал себя счастливчиком: сам Птица обратил на него внимание. Его боготворили. И боялись – наверное, даже учителя, особенно когда он сатанел – а произойти это могло по любому поводу. Старших и учителей он никогда и пальцем не тронул, но язвительными замечаниями и ядовитым сарказмом отравил не одну жизнь. А вот на младших он отрывался – и был искусным садистом. Его ногти царапали до крови, цепкие пальцы выдирали пряди волос, стальные кулаки расшибали носы и ставили фингалы. В гневе он был жесток и как-то отчаянно, бесчеловечно неутомим, входя в раж при виде крови, и успокаивался только тогда, когда жертва теряла сознание – или когда ее, скулящую, оттаскивали за пределы видимости. Не щадил он и брата. Но главное – Сережа никогда не мог предугадать, когда все случится. Как и другие дети, он тянулся к Птице, всегда крутился рядом, цепенел от восторга, когда Птица обращал на него внимание и заговорщицки звал в свою авантюру. Его мягкий голос, растягивающий гласные, производил какое-то гипнотическое действие. Сережа делал все, что Птица приказывал, шел за ним всюду – а потом оказывался виноват в этом, загнан в угол, и вот уже Птица с садистским удовольствием размахивается и бьет его по лицу, размазывает по подбородку кровь с разбитых губ, натравливает на него других детей. Годы спустя Сергей так и не смог понять, какую силу имел над ним этот властный голос. Птицу ненавидели. Птицу обожали. Птицу боялись. Он был детским богом. И все, что не могли высказать и сделать Птице, доставалось брату. Сережа испил эту чашу до дна. Они были похожи только на фотографиях из личного дела, и, может, пару первых дней в детдоме. А потом появились первые, еще мало уловимые различия – словно смотришься в треснутое зеркало. Но трещина росла, ширилась, пока зеркало не осыпалось осколками. И остался сияющий, недосягаемый Птица – и маленький, съежившийся от страха, жалкий Тряпка. И так шли годы, пока зеркало, проклятое зеркало, вновь не изменило всё. Им вскоре должно было исполниться по двенадцать. К тому моменту Тряпка почти совсем исчез – вернее, ушел в себя так далеко, что внешний мир больше его не трогал. Его почти перестали бить, разве что так, по привычке, и без прежнего азарта. Но и замечать перестали. Он просто стал еще одним безликим среди других безликих – приклеенные улыбки на детских праздниках и для спонсоров. Стишки и песенки – как записи на повторе. Строем в столовую и в классы. Одни и те же игры на детской площадке. Но в воздухе носились странные разговоры. Поговаривали, что Птица зашел уж слишком далеко. Его агрессивность приобрела какую-то смертельную отчаянность. Он дрался каждый раз так, словно угрожали его жизни. Бился как гладиатор, что ждет одобрения кесаря – или смерти. Он бредил во сне, нес безумную околесицу. Его кровать ходила ходуном, когда он принимался выкрикивать пророчества и проклятия посреди ночи. Он грубил учителям, впадал в бешенство до пены изо рта, искусал до крови сначала штатного психолога, а затем и городского, приехавшего на помощь коллеге. Несколько раз сидел в изоляторе, где бился в двери с такой силой, что утром его находили без сознания, со стесанными костяшками, содранными ногтями и кровоподтеками по всему телу. Вмятины на дверях росли. Его начали связывать и колоть успокоительным. Он злобно описывал, какая смерть ждет каждого, кто приближался к нему. И в целом свете был только один человек, которого он слушался беспрекословно. Это был Тряпка. В тот год Птица приблизил его к себе. Звал Сергуней и дорогим братом, рычал и бросался на каждого, кто пытался по привычке обидеть его. Подарил ему все свои украшения, отбирал у других еду и книги и приносил ему. Когда Птицу запирали в изоляторе, Сережа прокрадывался к крошечному зарешеченному окну со стороны двора, у самой земли, и ложился ничком. Почуяв его присутствие, Птица сразу же успокаивался. Они могли подолгу молчать, разделенные стеной, а затем Птица начинал говорить. Он говорил о славе и власти, о том, что надо только постараться и сделать все правильно, и тогда весь мир будет у них в руках. Говорил, что надо стать сильнее и выше этих сопляков, и быть безжалостным ко всем недостойным. Достойными он в тот момент, похоже, считал только себя и Сережу, но и его – лишь после того, как он докажет свою силу: выпустит Птицу на свободу. Птица рассказал план: Сережа должен был выбить оконное стекло ногой и просунуть через решетку веревку. Птица припрятал в матрасе снотворные таблетки, которые выплевывал, дождавшись, когда врач выйдет или отвернется, и пакетик с этими таблетками он бы привязал к веревке и так передал Сереже. Таблетки следовало растолочь и подмешать вахтеру, который дежурил в коридорчике перед карцером. А потом – стянуть ключи и выпустить Птицу из клетки. На этом месте Птица радостно взвизгнул. Но Сережа был в ужасе – не от свалившейся ответственности, а от того, что брату вообще могло прийти в голову такое. Он помнил, как бежал прочь от этого страшного места и проклятия Птицы неслись ему вслед. Больше он туда не приходил. До той самой ночи. На день рождения малышня уломала воспитателей передать Птице подарки. Те согласились, отчасти из-за недюжинного упорства воспитанников, отчасти – из-за того, что последнюю неделю Птица был паинькой и казался совершенно изменившимся. Его хотели подержать на контроле еще несколько дней и выпустить. Подарки от друзей, по единодушному мнению воспитателей, должны были показать ему, какие радости будут ждать его на свободе. В ту ночь Сережа не мог спать. Он чувствовал, что что-то должно случиться. Дождавшись, когда все уснут, он выбрался из комнаты и прокрался к окошку изолятора. – Птица, – позвал он шепотом. – Брат мой, ты пришел! – в голосе Птицы слышались такие ликование и отчаяние, что Сережа опешил. – Я должен сказать тебе так много – но у меня совсем не осталось сил… Послушай, я виноват в том, что с нами стало. Я не защитил тебя здесь, в этом тупом жестоком мире, унизил тебя, чтобы возвыситься самому. Всё должно было случиться не так. Мы должны были встать плечом к плечу и навалять всем, кто посмел бы осудить нас! Но вот ты там, а я здесь, внизу, в темноте. Послушай, у меня тут есть фонарик и маленькое зеркало, роковые дары моих преданных… преданных. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Не дай этому случиться с тобой. Я верю, в тебе нет той страшной силы, которая грызет меня день и ночь! Я не заражу тебя ею – я не защитил тебя раньше, но сделаю это сейчас. Все закончится сегодня. Я это остановлю. Верь мне, брат. Только уходи теперь. Тебе не нужно этого видеть. И он ушел. Он понимал, что будет дальше, и не был удивлен, когда узнал утром. Подумал только, что тот неизвестный мальчик, передавший Птице последний роковой подарок, будет отныне видеть в кошмарах окровавленные осколки разбитого зеркальца... – Он погиб? – Тихо спросил Олег. Он давно уже сидел на полу рядом, и его руки крепко обвивались вокруг рук Сергея, обнимая его. – Нет, – Сергей смотрел в пространство, слезы высыхали в уголках глаз, – его успели спасти. Но он стал очень, очень тихим. Мы никогда больше не заговорили. Я не смог забрать его жить к себе после выпуска – было просто негде. Его увезли во взрослый психоневрологический интернат. Я каждый месяц посылаю туда деньги. Меня уверяют, что о нем хорошо заботятся. – А кто все это время заботился о тебе, – прошептал Олег. Провел пальцами по его щеке, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, – Сережа… – Я сам. Надеюсь, я справился. Так и должно быть, подумал Сергей. Я прокачал его эмпатию и дал ему опыт эмоциональных реакций. Но почему это ощущается так хорошо, так правильно – получать поддержку не от себя самого, а от кого-то другого. Он был уверен, что если высвободит сейчас руки, они будут трястись. Но когда аккуратно освободился от объятий и вытянул руку вверх, она почти не дрожала. И он даже смог выровнять голос, чтобы сказать: – Но мы не о том говорили. О сходствах. Необязательно быть моими братьями, чтобы быть такими, как я. И другие люди даже не всегда заметят разницу. Смотри. Он стащил терминал со стола, скопировал своё фото с пропуска и запустил поиск по базе данных. Он уже делал это когда-то давно и примерно представлял результат. Открытая полицейская база выдала десяток совпадений по чертам лица. С экрана смотрело множество похожих на него лиц, принадлежащих людям, о жизни которых он не имел ни малейшего понятия. – Видишь, – сказал он, – те же черты, что ты перечислял. Не уникальные. Они есть у множества других людей. – Но я не чувствую ничего, когда смотрю на них, – возразил Олег, – это не то же самое. Ты уникальный. Эта слабая поисковая нейросеть не может обработать информацию обо всем человеке – только несколько внешних параметров. Для меня разница между всеми этими людьми очевидна. Они – не ты. – То же я могу сказать и о тебе, – отбил Сергей, – о тебе и об этих пустых пластиковых оболочках на конвейере. – Нет! Это другое, – Олег казался возмущенным, – это ничего не доказывает! – Раз так, – медленно произнес Сергей. – Вот тебе еще доказательство. Подался вперед – как в воду нырял – и прижался губами к губам. Поцелуй вышел сбившийся, неловкий – Сергей слишком напирал, а Олег некоторое время не реагировал, и только потом неуверенно приоткрыл губы. И когда Сергей отстранился, еще некоторое время сидел неподвижно, а потом поднял на него свои невозможные глаза-прожекторы. И Сергей услышал в его голосе поровну восторга и возмущения: – Нечестно! – Да брось! – ухмыльнулся Сергей, – каких тебе еще доказательств... – Нечестно, что я не чувствую этого так, как мог бы, – прошептал Олег. – Я хочу еще один апгрейд. Я хочу это чувствовать. Исправь меня. – С удовольствием. Сергей чувствовал зуд нетерпения в кончиках пальцев, когда запускал компьютеры. Вспыхнул, когда андроид ловил его взгляд и заговорщицки улыбался. Ребяческий азарт пополам с возбуждением – словно они вдвоем задумали какую-то шалость, и шалость грозит перерасти в нечто невыразимое. Олег лег на стол, сам приладил манжетку тонометра, нетерпеливо потянулся к проводам – Сергей со смехом шикнул на него и подключил сам. Поставил на загрузку последний, самый объемный фрагмент кода – отклики от тактильных сенсоров – и сел рядом. Положил руку на голову Олега. Он знал, конечно, что на подстройку потребуется время – и все равно представлял, как Олег вскоре начнет чувствовать его пальцы в своих волосах. Его руки на своем теле. Его губы – не удержавшись, поцеловал снова, вжимая андроида в стол, и тот ответил с жаром: тонометр зашелся писком – пульс поднялся до ста пятнадцати и медленно пополз вниз. На экране проекция андроида медленно окрашивалась зеленым – сверху вниз: макушка, лоб, всё лицо, шея… И когда загрузка доходит до ключиц, снаружи раздаются выстрелы. – Какого?.. – Сергей зажимает комбинацию экстренного завершения всех процессов и кидается в кабинет. Олег за его спиной коротко и злобно стонет, вырывая кабель из затылочной панели – новообретенная чувствительность немедленно подбрасывает ему подлянку – и бросается следом. Догоняет, сбивает Сергея с ног у самого окна и накрывает своим телом. – Не высовывайся, – почти рычит он, – это совсем близко. Внизу, на улице, раздаются крики. Олег поднимает руку и рывком захлопывает окно, выворачивает запястье под неестественным углом, чтобы повернуть ручку. Дергает шнур, опуская плотные жалюзи. Сергей пытается вывернуться из стальной хватки, но оказывается только сильнее прижат к полу – и к груди Олега. На шее андроида сходит с ума тонометр – пульс скачет от ста к ста пятидесяти и обратно. Наконец, Олег сползает с него и приваливается к стене под окном. – Какого хрена там происходит? – Сергей больше не предпринимает попыток подняться – подползает к стене и устраивается рядом. – Восстание, – глухо произносит Олег. Его взгляд равнодушно упирается в противоположную стену. – Девианты вышли на мирный митинг. Их расстреляли. Паника внизу нарастает, но Сергей не вслушивается – единственным важным звуком остается только тихий голос Олега. – Они требовали признания их прав. Требовали признать себя живыми. Сели на землю в знак протеста. Полиция пыталась стрелять в их лидера, но его заслонили. Они убили уже пятерых… – Олег вздрагивает, как от удара, – шестерых. – Ты сейчас наблюдаешь за этим? – Ты дал мне возможность пользоваться внешними сетями. Я следил за новостями. – Почему ты не говорил, что все так серьезно? – Сергей закипает. Ему казалось, что между ними есть доверие, а Олег что-то скрывал от него! Покрывал своих? – Я боялся, – Олег опускает голову, – я думал, что это тебя напугает. Что ты можешь меня отключить. – Придурок, – шипит Разумовский, хотя на язык просятся другие, более выразительные слова. Но он сдерживается, – я никогда этого не сделаю. Ты – это другое. – Я не девиант, – соглашается Олег, – но есть ли для людей разница? – Плевать на людей. Ты важен. Ты важен для меня. Сергей прижимается к нему теснее, обнимает. – Спасибо, – шепчет Олег. – Засунь свое спасибо куда подальше! И никогда не благодари за жизнь. Некоторое время они сидят молча. Сергей ожидает сообщений об эвакуации здания – он несколько раз проходил учения во время антитеррористической профилактики. Но сирена так и не включается. Внезапно он понимает: сегодня суббота, никого из сотрудников в здании нет. Так что принимать решения придется самостоятельно. – Что там сейчас происходит? – Полицейские больше не стреляют. Похоже, получили распоряжения сверху. Девианты отступают на соседние улицы. Их не преследуют. Но это не конец. Не стоило начинать стрельбу. – Думаешь, будут еще протесты? – С тревогой переспрашивает Сергей. Олег поворачивает голову и смотрит на него холодным, немигающим взглядом: – Они уже происходят.