Всё как у людей

      Я собрал вещи за двадцать минут. Когда у тебя мало одежды, это занятие оказывается на удивление простым и быстрым. Оставив спортивную сумку у двери комнаты, я уселся на стол, сжимая в руке тот самый конверт. Я вчитывался в буквы, я просвечивал бумагу в поисках тайных знаков. Я надеялся хоть немного больше понять о том, что происходит, но все было тщетно. Ни скрытых посланий, ни даже своего имени я не нашел. Бумага оказалась абсолютно обыкновенной, принтерная краска не стиралась пальцами, и не было даже малейших тайных узоров. Это просто письмо. Отложив бумагу в сторону, я стал разглядывать браслет, но и на нем не нашел ничего необычного. Просто резина, или, может, латекс. И маленький экран, на котором велся отсчет до вылета. Много вопросов и мало ответов. Даже будь это розыгрышем — вряд ли кто-то стал бы так запариваться. К тому же это незаконно.       Поднявшись с места, я начал обходить свою, уже совсем опустевшую комнату кругами. Шаг левой, шаг правой, шаг левой — стена. Два шага вправо — снова стена. И так вновь и вновь. И с каждым новым шагом все больше вопросов в голове. «Дельта» — об этом нигде не сказано. Ни на сайтах, ни на форумах. Об этом не говорили люди, об этом не упоминалось в слухах. Никто не знает точно, но если я вброшу эту информацию в сеть — наверняка будут строиться теории. Теории, приближающие меня к смерти. Нет, это бессмысленно. У меня уже нет права что-либо сообщать, у меня нет права отказаться, у меня нет права ни на что.       Сон в эту ночь оказался ужасно нервным и чертовски коротким. Бóльшую часть ночи я просто ворочался на кровати, сжимая в руках жесткую подушку, и много думал. Я слушал заунывную песнь ветра за окном и молча ждал рассвета. За полчаса до звонка будильника усталость все-таки взяла верх, но стало только хуже. Во сне я умирал в жутких муках, сжимая в зубах тот самый браслет.       Утро я почти не запомнил. Смазанные силуэты прохожих, сонная физиономия сожителя, тонкие пальцы, сжимающие сигарету. Я даже не знаю, кто это был, но отчего-то мое сознание посчитало это невероятно важной деталью моего путешествия от дома до аэропорта.       Аэропорт я никогда не видел вблизи. Лишь издали я, как и все жители севера, имел полное право рассматривать это серое здание, огороженное бетонным забором с колючей проволокой. У каждого входа военные, на блокпосту полицейские с собаками. У каждого въезда пост досмотра — и ни одного гражданского по всему периметру. Северным не позволено путешествовать самолетами. Если, конечно, они не блюстители закона и не такие же «счастливчики», получившие письмо, пропуск и трекер.       Внутри здание оказалось на удивление просторным и приятным. Стены были покрыты большими плитами, похожими то ли на гранит, то ли на кафель. В главном зале ожидания под потолком уместилась большая, наверное, бумажная модель пассажирского самолета. Окна, перекрытые решетками, виделись бесконечно большими. Они занимали почти все стены и выходили на взлетно-посадочную полосу или на сторону города. И все так же ни одного гражданского лица. Я устроился на своей сумке у одного из окон и снова принялся разглядывать ламинированную карточку. Лишь обозначение документа, имя и печать. Ни единого тайного знака, как и прежде. Обидно. Я совсем теряю смысл происходящего.       Спустя полчаса трекер отдал вибрацией по запястью, заставляя меня выпутаться из крепких лап собственного сознания и поднять глаза. Взгляд наткнулся на большое табло. Один самолет, один пассажир, один рейс. По громкой связи монотонный мужской голос, наверняка также принадлежащий военному, назвал мое имя и пригласил на посадку. Приглашением это, конечно, не было, скорее приказ, но это не самая важная информация. Одна стойка регистрации, один человек в маске, военной форме, с тяжелой кобурой на поясе. Он выпотрошил мою сумку, а после собрал все обратно, будто и не произошло ничего. Дальше еще один пункт досмотра, за пожелтевшей от времени ширмой. До этого я не так уже часто раздевался перед людьми, особенно под четкие указания «снимай», «расстегивай», «одевайся». Но это даже оказалось интересным опытом.       На борту самолета также находились военные и лишь один стюарт, встретивший меня печальным взглядом. Все места, кроме одного, помечены красными крестами. Они прикрыты пленкой и слоем давно не убиравшейся пыли. Даже военным не так часто позволяют летать, видимо. Все, кому нужно, — прилетели. Все, кому нужно, — остались дома. А кому не нужно — даже не думают об этом. Запрещено летать — значит запрещено, видимо и на то есть своя причина. Так говорят многие на форумах. Так говорят многие в реальности. Так просто говорят многие. И слишком часто подобные фразы мелькают в моем маленьком блокноте.       Заняв единственное свободное место, я устроил сумку под сиденьем предо мной и откинулся на спинку, стараясь руками нащупать ремень безопасности. Все как в автомобилях, но немного сложнее. Застегнуть ремень и подтянуть под свою фигуру оказалось простым делом, даже для такого неопытного в полетах, как я. Из кармана сумки я вновь выудил блокнот и ручку, дабы излить на бумагу все свои мысли о происходящем. Я писал много, я много зачеркивал. Обводил и соединял стрелками. Я слушал рев лопастей и завывание ветра где-то за пределами туловища этой огромной железной птицы. Я наблюдал.       Во время полета лишь один раз ко мне подошел стюарт. Он сообщил, что мы прибудем на место через полтора часа и половина пути уже пройдена. Отдал мне маленький сэндвич и стакан яблочного сока, после чего скрылся за черной шторкой со стороны выхода. Кажется, ему и двадцати лет нет от роду, однако в таком возрасте невозможно получить военное разрешение на полеты. Оно выдается после тридцати лет военным, а также детям богатых и правительственных лиц. Те, кто всегда будут в законе. Те, кого можно отправить на другую сторону континента, к тому же получить похвалу от начальства. Потому что богатые, военные и правительство — и есть их начальство. Потому что так надо.