Пушистый газовый свет

      «Умные мальчики так не поступают, ты в курсе?» — думает Ренджун.       Продолжать говорить гадости, только теперь в лицо. Он не может понять: Донхёк выводит его на эмоции, или что? Добивается того, чтобы он разозлился, начал кричать? Возненавидел его окончательно? Джонни пока был не в курсе, Ренджун не сказал ему. И даже зачем-то пытался сохранить подобие нормальных отношений с Донхёком, но, видит Бог — долго это не продлится. Ренджун совершенно не мог понять, чего Донхёк добивается.       — Разве не ты назвал меня пубертатным подростком? Вот я и веду себя соответствующе, — он самым бессовестный образом зажимает Ренджуна у стены коридора.       Джонни вышел в гараж, забрать оставленный там телефон, и его не будет всего пару минут. Но пара минут — время вполне достаточное для того, чтобы успеть наговорить друг другу колкостей, чем они сейчас и занимаются.       — Разве было такое? — ренджунова кривая ухмылка притягивает взгляд Донхёка, словно магнит с противоположной полярностью. — Ты выдумываешь, Хёкки, — Ренджун скользит рукой по чужой шее, чтобы запустить пальцы в волосы и отодвинуть подальше нависшую над ним голову.       Донхёково лицо слишком низко, и это наглое нарушение личного пространства. И если раньше это было нормальным, то теперь Ренджун просто не может не думать о всех тех мыслях, что появляются в чужой голове, стоит им оказаться чуть ближе. Похоже, Донхёку даже нравится: он прикрывает веки, и Ренджун видит, как глаза беспокойно бегают под тонкой кожей. О чём он думает? Об очередной колкости или о том, не привиделось ли ему и в самом деле? Скользнув языком по сухим губам, Донхёк глухо шепчет:       — Да, в моей постели пусто. И там будет пусто, пока там не будет тебя.       — Меня там не будет. Разве может привлечь кого-то такой, как ты? Ты — удел неразборчивых, мальчик на одну ночь, — Донхёк поджимает нижнюю губу, вцепляется в неё острыми зубами так сильно, что кожа на ней бледнеет. — Сплетник, отвратительный и мерзкий. Тебе так нравилось поливать грязью за спиной? А теперь появились силёнки делать это в лицо, — он выглядит неожиданно раненым, но всё равно жёстко отвечает:       — Я не буду извиняться. Твоя вина в этом тоже есть.       — Неужели? — Ренджуну горько и противно, но не то, чтобы он ждал чего-то другого от такого гордого человека. У Донхёка никогда не получалось уступать, признавать свои ошибки, извиняться, и, наверное, именно поэтому Ренджун продолжает:       — Знаешь, если бы ты сейчас попросил прощения, я ещё мог бы подумать о том, что наши отношения наладятся. Ты разочаровываешь меня всё больше, — ему доставляет странное садистское удовольствие наблюдать за тем, как под пушистыми ресницами, пробиваясь, поблескивают слёзы. Донхёк шумно, надсадно вздыхает и выдаёт:       — Прости. Я не знаю, зачем делал всё это, — и слеза срывается. Она попадает прямо на ренджуново запястье, и он чувствует странное жжение в том месте, где влага коснулась кожи. Донхёк шмыгает носом и часто моргает. Эти слезы продолжают сыпаться, он мажет по ним ладонями, трёт мокрое и жалкое лицо. — Прости меня. Прости. Я люблю тебя.       «Серьёзно? Даже сейчас, когда я обо всем в курсе, говорить такие вещи…».       Ренджун думает, что Донхёку просто наплевать, что такие ситуации никогда не оканчиваются хорошо. И, если честно, его пугает всё это и то, как он сам реагирует на нового Донхёка: острого на язык, эмоционального, полного прорвавшейся наружу боли. Но именно Донхёк заварил всю эту кашу, не придумав ничего лучше, чем начать распространять лживые слухи.       — Пожалуйста, будь поспокойнее. Разве это нормально, плакать в такой ситуации? Разве не мне полагается расстраиваться? — каких сил Ренджуну стоит попытаться унять это нервное возбуждение сейчас, при виде чужого раскрасневшегося лица, влажно блестящих глаз и дрожащих пальцев.       Донхёк выглядит красиво и сладко, и Ренджун не знает, откуда вдруг взялась эта странная внимательность, почему ему так хочется запечатлеть это лицо в своей памяти так точно, насколько это вообще возможно. Откуда это? Откуда эти чувства? Берут они своё начало в удовлетворяемой мести, или корень их лежит где-то глубже и ниже, в тщательно отодвигаемом, игнорируемом бессознательном?.. Ренджун не хочет думать об этом — потом, не сегодня и не завтра, когда он разберётся со всей этой внезапной, грязной и горькой суетой. Донхёк шмыгает носом и шумно дышит, и старается смотреть куда-то в сторону, и Ренджуну, правда, становится смешно. Взрослый парень? Да нет, уж точно. Донхёк мог пытаться казаться крутым и серьёзным сколько угодно, но с ним он превращался в жалкое, мягкое, чувствительное. Вот уже второй раз наедине заканчивается слезами.       — Малыш, ты что-то выдумываешь, — Ренджун покачал головой. — Лучше подумай о том, что ты делать теперь будешь. Ты разочаровал нас, не оправдал доверие и моё, и Джонни.       Внизу хлопает дверь, и Донхёк, словно разбуженный, вздрагивает, отшатывается в сторону. Ноги его смешно подгибаются, когда он подымается вверх по лестнице, похожий на новорожденного олененка — дрожащего, тонкого и нескладного, путающегося в своих непослушных конечностях.       — Так что, это правда? То, что ты зовёшь его папочкой?       На Ренджуне пушистая белая кофта и светлые джинсы, и он думает, что похож на облачко. Они втроём гуляют по парку, и Джонни только что отошёл, чтобы поговорить по телефону, оставил их на лавочке: «Пять минут, это по поводу моей стажировки». Стоит ранняя, удивительно тёплая весна, и солнце ласковое и мягкое, и когда перед Ренджуном мороженое — он не может быть в плохом настроении, но Донхёк прекрасно справляется с тем, чтобы его испортить.       — Ты что-то сказал? — Ренджун переводит на него тяжёлый взгляд, неосознанно сжимая пальцы на вафельном рожке.       — Ты зовешь его па-поч-ка? — по слогам проговаривает Донхёк, и Ренджуну вдруг хочется размазать холодную молочную сладость по ухмыляющемуся лицу.       Кто виноват в том, что ему хочется сказать ответную колкость? И есть ли его вина в том, что когда достают, он не соизмеряет сил? Ренджун говорит высоким, мягким голосом, глядя в чужое лицо:       — Да, папочка, ещё! Твоему сладкому малышу так нравится, — его язык бесстыдно скользит по губам, а донхёковы глаза забавно округляются, по щекам и шее ползёт яркими пятнами румянец. — Успокойся уже, наконец. Чего ты добиваешься? Вечно выводишь на постельную тему, но как я могу воспринимать тебя серьёзно? Не надо переносить свои фантазии на окружающих, — Ренджуну доставляет удовольствие наблюдать за тем, как чужие руки сжимаются до побелевших костяшек пальцев, губы дёргаются, и между бровями пролегает горькая складка.       Нравится? Донхёк сам напрашивается, и Ренджун не будет сдерживаться, когда его задевают за живое: не стоит портить настроение тогда, когда защитные шлюзы вежливости и симпатии заклинило намертво. Бесполезно. Ренджунов мозг абсолютно не фильтрует речь, и он высказывает именно то, что думает:       — Папочка? Да не смеши меня. Кто из нас здесь малыш и детка? Ты младше, а ещё эти пухлые щёки. У тебя нет шансов.       Джонни немного задерживается, и когда всё же приходит, с удивлением спрашивает, где Донхёк. Ренджун качает головой, улыбается, пожимает плечами, выражает беспечное удивление:       — Что-то буркнул и убежал. У него всё в порядке? В последнее время он какой-то дёрганый.       Забытое мороженое растекается по асфальту нежно-зеленой лужицей.       Фисташковое.       И Ренджун задумывается: насколько сильно Донхёк отвлекся, что даже не заметил, как уронил его?       «Разве не ты виноват во всём? А сейчас пытаешься выставить себя жертвой. Разве так поступают нормальные люди?»       Ренджуну плевать, что Донхёк вот уже месяц, как ничего про него за глаза не говорит. Влюбленность? Что за глупости. Ренджун не собирается решать эту проблему, он не хочет выслушивать Донхёка и его истерики.       А истерики бывают.       Первая случается, когда Ренджун, в порыве эмоций, не отвечает на сообщения целый день. Это случается как раз после того вечера на кухне, и у Ренджуна раскалывается голова и болит всё тело, он нормально не спал всю ночь от нервного возбуждения и роящихся в голове мыслей. Ему не нужны донхёковы извинения, поэтому пусть тот будет добр засунуть их себе в задницу. Но Донхёку всё это не интересно, намного лучше продолжать закидывать тоннами сообщений, одинаковых, словно близнецы: «Я всё исправлю, я не хотел. Не злись, пожалуйста».       Ренджун отвечает лишь тогда, когда ему приходит плаксивое аудиосообщение, где на протяжении целых пятнадцати минут слышны сбивчивые оправдания и всхлипы. Это совсем не похоже на привычного Донхёка, и это не то, что Ренджун хотел бы делать в свой выходной.       «Будь поспокойнее. Зачем ты так реагируешь?»       Ему думается, что раньше Донхёк молчал. И почему бы ему не продолжить делать это сейчас? Донхёк выглядит жалким и, в то же время, какое-то иррациональное облегчение читается в его глазах: «Вот, я рассказал. Теперь это не только моя проблема». Но нет, хоть эта ситуация и включает их всех, их троих — Ренджуна, Донхёка и Джонни, она всё ещё остаётся донхёковой личной.       «Ты ведёшь себя неадекватно».       Ренджуну, и правда, не понятно. Донхёк видит его вместе с Джонни, и разве что-то изменилось? Кажется, Ренджуну стоит целовать своего парня почаще: «Смотри — у нас всё хорошо, забудь об этих глупых выдумках и начни вести себя, как взрослый человек». Он просто хочет, чтобы всё было, как раньше. Или не было вообще никак. Донхёкова ревность открытая и глупая, он пытается ужалить, использует нечестные и странные приёмы, и Ренджун даже не знает, кому от этого хуже и больнее — ему или самому Донхёку.       Ренджун привык следить за своей жизнью, чтобы в ней происходили только нужные вещи.       Сдать вовремя эссе. Успеть подготовиться к контрольной работе. Ответить на вечернюю смс от Джонни с пожеланием спокойной ночи. Поздравить его родителей с днём рождения. Когда Ренджун собирается спать, то чистит зубы, наносит увлажняющий крем и мажет губы бесцветным бальзамом. Это такая же привычная рутина, как и всё остальное — маленький вклад в большое будущее. Вся его жизнь — это череда подобных маленьких вкладов, и внезапно влюбленный Донхёк в эту картинку никак не вписывается.       Вечером Ренджун всегда слушает спокойную музыку. Так и сейчас он закрывает глаза, пытаясь провалиться в сон, но… С некоторых пор у него периодически всё идет не так. Как он может не соскальзывать, не размазываться мыслью по нерациональным, абсолютно непонятно как и зачем так и норовящим залезть в его голову воспоминаниям?..       Донхёк, Донхёк, Донхёк.       Вот, он сидит близко, рядом с ним на диване. Случайно Ренджун касается его локтем, задевая мягкий и тёплый бок с задравшейся футболкой. Чужая смуглая кожа покрывается мурашками из-за сквозняка (или от прикосновения?..). Донхёк преувеличенно внимательно смотрит на экран.       Джон оставляет их наедине в гостиной:       — Мне надо дописать эссе. Подожди меня, это займет не больше сорока минут, — он подмигивает и отправляет Ренджуну воздушный поцелуй, перевесившись через лестничные перила. — Хёк, развлеки Джуни. Вы давно не виделись, я же знаю, что ты соскучился.       «Да уж. Неделя прошла», — думает нервно Ренджун, неловко теребя край рукава.       Они с Донхёком не переписывались и не говорили с того самого момента, как тот писал ему те слезливые сообщения. Донхёк сидит, вперившись пустым взглядом в телевизор, и Ренджун не находит ничего лучше, чем прервать молчание едким:       — Что, теперь мы будем просто игнорировать друг друга? Прекрасно. Я думал, мы хотя бы посмотрим кино.       — А я думал, ты не хочешь со мной разговаривать, — Донхёк переводит на него глаза, и Ренджун видит на дне их надежду, смешанную с острой досадой.       Донхёк сорвался на ругательства в самом конце.       «Ненавижу тебя. Я больше не напишу, вот увидишь».       — Очевидно, я говорю, — пожав плечами, Ренджун отбирает пульт, лежащий в чужой расслабленной руке. — У тебя есть снэки?       Для кого они продолжают так упорно делать вид, что ничего не случилось?       Всё ведь не будет так, как прежде.       Ренджун и сам не будет таким, как прежде. Ему словно подобрали новые линзы: вот, смотри.       И он смотрит. И видит то, чего не хотел, не должен видеть.       Донхёковы попытки приблизиться, случайно-не-случайные касания, слишком долгие взгляды, когда он думает, что Ренджун не замечает. Но почему Ренджуну так сложно абстрагироваться? Почему он продолжает, словно сумасшедший, прокручивать в голове всю эту бесполезную, бесконечную ленту Мёбиуса из отрывков впечатлений, ассоциаций, звуков? Донхёк совершенно не в его вкусе, но сердце отчего-то беснуется, а колени дрожат. Ренджун ненавидит себя за то, что внезапно становится сам не свой, теряет контроль и начинает мысленно метаться, не в силах понять, что происходит и чего он хочет.