Лотоса лепестки

«Шисюн!» Цзян Чэн проснулся от собственного же вскрика и резко сел на постели. Долгие мгновения диким взглядом он буравил окно на стене напротив, кажется, даже почти не дышал, пока не осознал, что кровавая резня и пустой, будто бы невидящий взгляд названного брата — всего лишь сон. Что это уже было. И даже не вчера, и не месяц назад. Глава клана потёр ладонями лицо в попытках прогнать следы кошмара, одного из многих, преследовавших его не одну неделю, а потом поднялся. Задерживаться было никак нельзя. Он бы и от завтрака отказался, но из-за торопливого обеда и отсутствия ужина накануне от голода начинало сводить желудок. За едой Цзян Чэн перебирал в памяти места, где он уже побывал в этот раз. Здесь ничего, и тут тоже. А там одни слухи да кучка лютых мертвецов. Нужно двигаться дальше. Цзян Чэн опустошил чашку с чаем, бросил на стол серебряный слиток и вышел за дверь, чтобы минуту спустя улететь прочь на клинке Саньду. Могильный холм становился всё ближе, Цзян Ваньинь кутался в плащ и всматривался вдаль. Он снова летел к Илину — выискивать в нём последователей Вэй Усяня или какие-либо следы тёмной энергии. Многие стекались к окрестностям могильного кургана, позарившись на славу Старейшины Илина. Не раз и не два уже находились смельчаки, которые называли себя Вэй Усянем, рассказывали о том, как удалось выжить после бойни в Безночном Городе или стращали нашествием лютых мертвецов, если горожане не будут подчиняться. Почти каждый раз Цзян Чэн срывался из Пристани Лотоса, едва только слышал об этом. Себе самому он твердил, что просто хочет поквитаться с вероломным Вэй Усянем — ведь смекалки тому не занимать. «С него сталось бы одурачить всех снова, спрятаться, как он уже делал, а потом…» Но, отчего-то, всякий же раз при воспоминании о Вэй Усяне что-то болезненно тянуло в груди. Цзян Чэн поджимал губы, крепче сжимал рукоять Саньду и убеждал себя, что это всё из желания поскорее самому добраться до него. Но «вернувшийся отомстить Старейшина Илина» оказывался либо просто тёмным заклинателем, возомнившим о себе слишком много, и тогда ему была прямая дорога в темницы Юньмэна, откуда не возвращались. Либо, чаще всего, прохвостом, желавшим просто одурачить местных жителей. Едва ли несколько из них всех умели играть на флейте, остальные же дули, что было сил, и перебирали пальцами, как попало. Цзян Ваньинь однажды застал явление одного такого, и от его пронзительной «игры» в виски будто впился десяток иголок разом. Раздражённый, глава клана тогда от души приложил вруна Цзыдянем пару раз и сдал местной страже. В нем не было и следа тьмы, поэтому тащить в Ляньхуа не было нужды. Спустился Цзян Чэн уже перед самыми воротами города. Завис над землёй, спрыгнул с меча, спрятал его в ножны и прислушался к окрестностям, нет ли опасности? Но Илин отвечал привычным гомоном, криков о помощи не было, значит, мчаться, сломя голову, не придётся. И Цзян Чэн окунулся в городскую суету. Здесь торговали овощами, тут громко обсуждали последние вести из других мест — чем ещё горожанам отвлекаться от рутины повседневных дел? Оттуда пахло какими-то уличными лакомствами, мимо носились детишки… Илин жил своей жизнью. Всякий раз глава клана удивлялся тому, насколько здесь всегда было спокойно, даже когда Вэй Усянь обитал на горе, в такой близости. «Как будто око бури», — всплыли в памяти слова шисюна, оброненные им, когда Цзян Чэн приходил в поселение остатков клана Вэнь. Цзян Чэн хотел было свернуть к постоялому двору, чтобы снять себе комнату на ночь, но его отвлёк крик. Он резко повернулся к источнику звука, готовый в любое мгновение выхватить меч, однако, это не потребовалось. От какого-то из горожан отлетел от удара на землю прицепившийся к нему минутой ранее ребёнок. Мальчонка, но сколько лет — разобрать было сложно, он был худой, в изрядно поношенной одежде, которая показалась Цзян Чэну даже смутно знакомой. Наверное. Он не был уверен, лохмотья были ужасно грязные. Мальчик едва ли попытался подняться, как шлёпнулся обратно, свернулся в клубок и так и замер на обочине. Похоже, от истощения. Мужчина повернулся к нему спиной, намеренный продолжать свой путь к постоялому двору… Но не смог сделать и шага. Снова взглянул на ребёнка и что-то внутри дрогнуло. Раз, другой. Вспомнились вдруг огромные загнанные глаза на лице совсем другого мальчика. Того самого, которого отец принёс на руках много лет назад. Такого же тощего, оборванного и грязного, со спутанными волосами, который панически боялся собак. Цзян Чэн судорожно вздохнул и сжал зубы, пережидая острую вспышку. Мимо по своим делам ходили люди, обходя «важного господина», бродячий пёс подбежал к беззащитному ребёнку, обнюхал его, не встретил страха, и, отрывисто тявкнув, побежал дальше, потеряв к побирушке интерес. Этот громкий звук словно стал последней каплей. Цзян Ваньинь подошёл к торговке, купил у неё ароматную лепёшку, ещё обжигавшую кончики пальцев, пересёк улицу и присел перед мальчонкой, протянув ему еду… Глубокой ночью, когда отмытый, переодетый и накормленный ребёнок перестал напоминать оборванца и спокойно спал в постели, приготовленной для Цзян Чэна, сжимая край одеяла, сам глава клана сидел за низким столиком и думал. И ни на минуту не сомневался в принятом решении: завтра же он полетит обратно в Ляньхуа и заберёт мальчика с собой. Пусть с последователями тёмного пути, если они тут объявятся, в этот раз разбираются другие заклинатели.