Лотоса лепестки

— Чжулю! Уничтожь его! Восклицание Вэнь Чао в ответ на его упрямые отказы стало предпоследним, что запомнил Цзян Чэн. Пред — потому что последним было мелькнувшее в глазах Вэнь Чжулю сожаление. Первое прикосновение показалось ледяным, но уже вздох спустя низ живота обожгло. Цзян Чэн дёрнулся, пытаясь уйти от чужой руки, но вэньские прихвостни держали крепко, а ладонь Чжулю прижалась сильнее. Цзян Чэн сцепил зубы — он вытерпел пытки и кнут, выдержит и это, выстоит, пусть на коленях, но не проронит ни звука. Он не видел жертв Сжигающего Ядра, но молва о пугающей силе слуги Цишань Вэнь уже разнеслась по всем уголкам Поднебесной. Он выстоит, выдержит. Ради памяти отца и отчаянной храбрости матушки, ради а-Ли, ради… Когда раскрытая ладонь Вэнь Чжулю чуть повернулась, в даньтяне неистово забилось, а по венам хлынул кипяток. Даже горячее — они с Вэй Усянем когда-то прокрадывались на дворцовые кухни и Цзян Чэн умудрился обжечься о стоящий на огне горшок. Но тогда это был лишь миг, а сейчас невыносимый, усиливающийся жар опалял каждую частичку тела. От даньтяня горело всё, казалось, даже кости готовы были рассыпаться в пепел, а кожа — вот-вот лопнуть. И Цзян Чэн закричал, словно хотя бы так мог выплеснуть этот огонь наружу. Свет факелов померк перед глазами. А следом пришло долгое-короткое мгновение животного ужаса: вот сейчас, прямо сейчас беснующееся внутри пламя выжигало всё то, что составляло его самого — его силу, его возможность отомстить, его… Ладонь повернулась ещё, и страх, а потом и всё на свете смыло накатившей волной боли. А за ней ещё одной, и ещё, и ещё. Она пульсировала, свивалась жгутами под кожей, смешивалась с жаром, словно танцевала, скользя от живота в грудь, из груди в ноги, оттуда снова в живот, плясала в висках, отчего казалось, что голову сейчас разорвёт. Дух сопротивлялся и бился в агонии, теряя частицу себя, как билось в судорогах тело. Цзян Чэн кричал и кричал. За считанные фэнь для него прошла вечность, он рвался из рук, уже едва ли помня себя, а потом клокочущая внутри ци вдруг взвилась яркой вспышкой фестивальных огней — и мир погас… …Сознание возвращалось крайне неохотно. Сначала вокруг возник всё постепенно нарастающий шум, который слышался, будто сквозь толщу воды. Тело не желало слушаться, поэтому ни пошевелиться, ни даже подать голос не выходило. Только ждать, пока в голове не прояснится. Шум постепенно затих, превратившись в голоса, в которых почти удавалось разобрать слова. В одном из голосов Цзян Чэн узнал Вэй Усяня, и взвился бы, если бы мог хоть пальцем двинуть. Неужели этот дурень пролез в Пристань Лотоса? На кой гуй он тогда отдавался в руки Вэням, чтобы защитить, если Вэй Усяня тоже поймали? Наверняка поймали ведь… Но происходящее вокруг не было похоже на дознание или крики, и Цзян Чэн остановил свои судорожные попытки вернуть контроль над телом. Неужели Вэй Усянь умудрился пробраться в Ляньхуа и вытащить его? Неужели смог обхитрить псов Вэнь Чао?.. И тут память подбросила последние воспоминания, самые последние, и Цзян Чэн похолодел. Пристань Лотоса. Вэни. Сжигающий Ядра Вэнь Чжулю. Ядро… Он снова попытался пошевелиться, сосредоточиться и влить в свои действия хоть каплю ци… но через мяо оказалось, что тщетно. Пусть его ядро было слабее, чем у Вэй Усяня, но он всегда ощущал в себе течение ци, такое же естественное, как дыхание или ток крови. И так естественно уже было этой силой управлять. А теперь… В голове набатом забилось одно: всё бессмысленно. Он ни на что больше не годен, ни за семью отомстить, ни принять на себя клан, который нуждался в сильном главе, после того, как отец… Здесь Цзян Чэн оборвал себя сам. Нет. Бессмысленно. Не ему уже об этом думать. Не теперь. И никогда больше. В груди, где-то под сердцем запекло — не так, как тогда, немногим слабее, но до того горько, что выступило, казалось, даже на губах и отравило воздух вокруг него. Цзян Чэн почувствовал, что у него нестерпимо горят глаза, но все слёзы выжгло вместе с ядром. Да и нельзя было позволять себе эту слабость — он потерял почти всю семью, потерял дом, потерял самого себя, нужно было сохранить хотя бы остатки гордости. Объяснять Вэй Усяню о силе Вэнь Чжулю, буквально признаваться в том, что именно он теперь такой же «простой человек, который больше никогда не сумеет заново сформировать золотое ядро» было сродни ещё одной пытке. Цзян Чэн плевался ядом, говорил через силу, а внутри ему хотелось одного: не существовать больше. И, в то же время, вскипало желание мести, желание крушить, разнести к гулям речным хотя бы эту самую комнату и этого попавшегося под руку Вэня — Вэй Усянь говорил, он спас их — заодно. И он не выдержал. Сорвался. Кричал и хохотал, почти до злых слёз — но как невозможно было выпустить то самое пламя, так даже смех не помог разбавить глухое отчаяние, плескавшееся в нём теперь. — Вэй Усянь, ты…! А потом вслед за вспышкой алого солнца мир снова померк для Цзян Чэна, оставляя его один на один со всеми рухнувшими надеждами. Больше Никогда