Любимые (Lovable)

Зуко проснулся посреди ночи и посреди собственной смерти. Ему снилась Азула. Он не видел её лица, но знал, что она была в его сне. Зуко лежал на спине, скривившийся и жалкий. Кожа на левой части его лица пузырилась и слезла вплоть до мяса, как и в центре грудной клетки. Он не мог дышать, и его лёгкие рассыпались в пепел. — Зуко! — кричала сестра. Он всё ещё не видел её. Она стояла над ним, но он не мог повернуть голову. — Зуко, помоги мне! Зуко попытался поднять вверх ладонь, чтобы дотронуться до Азулы, но его руки слишком отяжелели. Сколько бы он ни пытался, он не мог пошевелить и пальцем. — Помоги мне, Зуко! Он попытался перевернуться на бок и сдвинуться с места, но каждый раз, когда он думал, что повернулся, то снова оказывался на спине. — Помоги мне! Крики Азулы превратились в душераздирающие вопли: пугающе злобные, помешанные вопли, требующие его помощи. Она ревела, как дракон: «Помоги мне, Зуко. Помоги мне. Помоги мне. ПОМОГИ МНЕ…» Очередной рывок всё же позволил Зуко встать на ноги. Он поднял руку вверх и взял ладонь сестры в свою. Зуко отчаянно вцепился в её пальцы, пытаясь сделать образовавшийся замок как можно крепче до того, как на их руках сомкнутся чьи-то чудовищные челюсти. Наконец, он увидел её лицо. Не колеблясь, она обожгла его руку. Его ладонь пронзила жгучая боль, и Зуко отшатнулся назад. Мысли наполнились ужасом, и он попытался убежать, но его ноги оказались тяжелы как камень. Азула рассмеялась и двинулась к нему, а затем Зуко увидел Озая, стоящего позади неё, а позади Озая стоял Азулон, а позади него… — Пожалуйста... — прошептал он. Озай поднёс свою пылающую огнём ладонь к лицу сына, и сердце Зуко остановилось. Услышав рёв пламени в ушах, он проснулся. Зуко лежал неподвижно, пытаясь отдышаться и напоминая себе, что ему больше не тринадцать лет. В первые полминуты после пробуждения он даже не понял, что теперь был дома в безопасности, и что ни Озай, ни Азула больше не смогут внезапно ворваться в его жизнь, чтобы причинить боль. Зуко с опаской дотронулся до своего шрама. На ощупь кожа была сухой и зажившей. «Я любим», — подумал Зуко. Он зажмурился. Озай больше не мог обжечь его, но мысли об отце сжигали его изнутри. Кроме того, его могли бы ранить многие другие. «Мой отец обжёг мне лицо, но я любим.» Он задумался об Айро, который оставался рядом с ним со времени того злополучного Агни Кай. Об Аанге и Катаре, которым он принёс столько боли — и всё равно они его любили. О Тоф, Сокке и своём народе, которые доверились ему несмотря на всё то, что он наделал. Он подумал о Лу Тене и своей матери. «Он обжег моё лицо, но я был любим даже тогда. И сейчас я любим», — повторял себе Зуко до тех пор, пока ритм его дыхания не совпал с ритмом биения сердца. Он вовсе не походил на шёлковый отрез, ставший бесполезным из-за того, что его разорвали или подожгли. Отец не имел силы сделать его таким. Зуко закрыл глаза, вдыхая и выдыхая новую правду или веру. Он лежал так несколько минут, а затем набросил подушку на голову и издал стон разочарования сквозь сжатые зубы. Всё это должно было помочь ему уснуть, но тот день был одним из дней, когда поверить в подобные открытия было особенно трудно. Прежде чем злополучный сон стёрся из памяти, он услышал голос сестры, пронзивший его голову до боли. «Зуко, помоги мне.» Зуко зажмурился, крепче прижимая подушку к лицу. «Я пытаюсь.»

__________

Бывали дни, когда ожог от молнии Азулы болел особенно сильно. И этот день оказался одним из таких. К большому облегчению Зуко, это дало ему повод провести вечер в одиночестве. Прошла лишь половина его встречи с представителями Северного Племени Воды, прежде чем он, извинившись, внезапно удалился в свой кабинет и свернулся там калачиком, обхватив себя руками за плечи и сотрясаясь всем телом. В дверь постучали. Зуко глухо застонал, упёршись лбом в пол. — Зуко? Катара. Ох, обезьяньи перья. — Что? — крикнул он в ответ. — Что значит «что»? — она была в своём репертуаре. — Что? — Пакку сказал мне, что ты прервал встречу. — Это что, преступление? Ты теперь следишь за графиком моих совещаний? — Он сказал мне, что ты едва ли не выползал из комнаты для приёмов. Зуко почувствовал, как боль от уязвлённой гордости становится сильнее, чем от ожога. — Он собирается сказать мне это в лицо? — Я вхожу. Зуко не успел встать с пола раньше, чем она открыла дверь, и гнев на её лице тут же сменился беспокойством. — Так сильно болит, да? Я могу провести больше целительных сеансов. — Всё нормально. Просто немного ноет. Катара опустилась на колени рядом с Зуко, помогая ему сесть прямо, и он прислонился головой к стене, глубоко дыша. Взгляд Катары был устремлён на его грудь, на шрам под всей его одеждой и доспехами, и под её взглядом шрам стал таким же горячим, как в тот раз, когда он поглотил целый заряд молнии. — Ложись, — сказала она. — Я найду тебе подушку. — Чего? Нет, мне не нужна подушка. Это кабинет, а не спальня. И не важно, что ещё минуту назад он валялся на полу. — Я принесу тебе воды, — продолжила Катара. — Нет. — Я позову Айро. — Нет. — Ты так и собираешься всё время глупо упрямиться? — Ты так и собираешься всё время психовать? — Это я-то психую?! — воскликнула Катара с жаром. — Что я… что ты… не будь идиотом! Из-за чего я должна психовать?! — Понятия не имею, но тебе не нужно. Я вроде не умираю, ничего страшного не происходит. И это не твоя вина. Плечи Катары напряглись, и Зуко замолчал. Катара прочистила горло, но ничего ему не ответила. — Ты… ты ведь уже знаешь это, да? — сказал он. — Ты мне ничего не должна. — Как ты можешь так говорить? Из-за меня ты сильно пострадал. — Из-за тебя я жив. Постарайся это понять. Катара отвела взгляд и стала перебирать волосы. Зуко немного помедлил, но затем всё же неуклюже положил ладонь ей на плечо. — Если бы я действительно на тебя злился, я бы изгнал тебя или что-то типа того. — Я даже не подданная Страны Огня. — А. Ну, да. Уголок губ Катары слегка дёрнулся. Она села рядом с Зуко, вытянув перед собой ноги. — В любом случае, мы скоро перестанем тебе досаждать. — Правда? — Да. Как только переговоры с обоими Племенами Воды закончатся, нам придётся вернуться домой. Южному Племени Воды предстоит долгое восстановление. Зуко кивнул. Он знал, что будет скучать по Катаре и Сокке. Он просто хотел, чтобы ему не приходилось думать об их отъезде раньше времени. — Дядя возвращается в Ба Синг Се, — сказал Зуко. — В самом деле? — Да. Его чайная всё ещё там. По крайней мере, я надеюсь на это. Наверное, он уедет вместе с Тоф. — И как ты себя чувствуешь? Зуко неловко отвёл взгляд. — Я буду в порядке. — Я знаю, что будешь. Но что ты чувствуешь? — Я не знаю. Столько всего, что я совсем не знаю, что делаю. И я не... в последние три года он всё время был со мной. Если он уедет, это будет как-то неправильно. Я… мне будет плохо, я думаю. Катара кивнула и накрыла ладонь Зуко своей. — Я понимаю, как тебе трудно и тревожно. Но, надеюсь, ты знаешь, что даже тогда ты будешь не один. Ты говорил с ним об этом? — Нет, — ответил Зуко. — Я не хочу, чтобы он беспокоился. Я очень рад за него. Он заслужил свою отставку, и так он будет ближе к Лу Тену. Он всегда к этому стремился. Я просто хотел бы, чтобы Царство Земли не было так далеко. — Оно всё ещё ближе, чем Южное Племя Воды. — Это так. И это тяжело. Они сидели в тишине. Зуко хотел спросить, есть ли у Катары друзья в родном племени, которые скучали по ней и никогда не предполагали, что их юная подруга вернётся мастером покорения воды и героиней. Но ему стало грустно от этой мысли, и он предпочёл сменить тему разговора. — Тебе нужно увидеть Фестиваль Огненных Лилий до отъезда. — Что это такое? — Праздник с огненными лилиями. Катара бросила на него раздражённый взгляд. — Я серьёзно, — сказал Зуко, — так и есть. — Тебе придётся постараться, если ты хочешь таким образом убедить меня остаться подольше. — Ты когда-нибудь видела огненную лилию? — Да. Они очень красивые. Но… в смысле, это было ближе к концу сезона. — Что ты имеешь в виду? Ты не так давно в Стране Огня. — Во время Фестиваля устраивают садовые вечеринки? — спросила Катара. Зуко поднял бровь, но уступил.* — Проводят художественные выставки, — ответил он. — В чайных выставляются картины и проходят поэтические чтения. В Столице повсюду открываются цветочные лавки: в порту, на всех улицах, и даже в твоей ванной, и у тебя появляется замечательная возможность утонуть во всевозможных чаях и десертах. Люди выезжают загород, чтобы посмотреть, как цветут дикие цветы. Всё это длится целую неделю. — И когда состоится этот фестиваль? — Следующим летом. Тебе просто нужно немного подождать. — Ты сейчас говоришь прямо как мой брат. Знаешь, мне ведь хватает и одного Сокки. Зуко усмехнулся. — На самом деле он на следующей неделе. Вам, ребята, стоит на него сходить. — Тебе тоже, — сказала Катара. Зуко вздохнул, и она продолжила. — Сокка поможет тебе заболеть пентакорью, и ты сможешь пропустить все свои встречи. — Это определённо порадует Народ Огня. Что может быть лучше Лорда Огня, который отлынивает в первый же месяц своего правления? — он покачал головой. — Я был там пару раз. Моя мама всегда покупала картины у каждого встречного художника, независимо от того, насколько они были хороши. — И где они сейчас? — Понятия не имею. Мой отец снял их всех со стен после её исчезновения. Наверное, выбросил. Катара закусила губу. Зуко знал, что за вопрос был готов слететь у неё с языка. Он лишь хотел, чтобы он смог ей на него ответить. — Ты посещал его? Ну, с момента приговора? Зуко замолчал. Этот вопрос сразу же заставил его почувствовать себя не в своей тарелке, будто он был здесь не в то время и не в том теле. И ответом на него было «нет»: Зуко не приближался к той тюрьме с момента вынесения приговора. Он хотел бы сказать, что с тех самых пор вовсе не думал об отце, но тогда бы он солгал. Ему должно было быть легко ответить «нет», ведь он никогда не умел врать. Но когда Катара задала свой вопрос, Зуко понял, что такой ответ его пугал. Потому что какой ребёнок, независимо от его отношений с родителями, бросит собственного отца? — Ещё нет, — ответил Зуко, запнувшись. — Хорошо. «Скажи мне больше не приходить к нему. Скажи мне больше не видеть моего отца. Скажи мне, что это нормально, отказаться от него. Я весь перед тобой.» — У меня ещё не было на это времени. Азуле, наверное, сейчас нужно больше внимания. Она... я даже не знаю, что именно с ней происходит. Я хочу ей чем-то помочь, но... — Зуко, ты ей не врач. — Даже и близко нет. — Знаешь, что? Может, тебе и правда стоит поехать в горы, с Тоф, как ты и хотел? Это было бы полезно для вас обоих. Вообще, мы все могли бы поехать. Вся команда Аватар. Это было бы весело, Зуко. Катара очень редко столь внезапно меняла тему разговора, но Зуко не в чем было её винить. Обсуждение Азулы вряд ли могло доставить кому-то удовольствие. — И правда, звучит весело, — ответил он. — Видишь? Тебе понравится, я уверена. Они оба улыбнулись, и их улыбки предназначались друг другу.

__________

С момента последнего посещения запах Азулы в её палате усилился и стал перебивать запах пионов, увядавших в заменявшей им вазу бутылке. Волосы Азулы выглядели настолько сальными, будто кто-то налил чернила на её бледную макушку. Она не сдвинулась с кровати при появлении Зуко, и он знал, что сестра пролежала там всю неделю. Стараясь не ёжиться, Зуко глубоко вздохнул. Если Азула и обиделась, то по крайней мере она никак этого не показывала. — Привет, — сказал он. В ответ Азула лишь неприлично растянулась на своей койке. Зуко привык к тому, что сестра начинала их встречи с молчания; всё равно, если она и говорила, то только с целью посильнее зацепить его своими словами. Но он тем не менее не любил эту тишину. Зуко не знал, как на неё реагировать, а его семья любила отвечать ему именно так. Он поставил принесённый с собой таз с водой на прикроватную тумбу, и на неё же положил тонкую расчёску и бутылочку ароматного мыла. Азула бросила на брата косой взгляд, и её взор ожесточился. — От этого тебе станет лучше, — сказал Зуко. Азула сжала челюсти. — Я думал, тебе нравилось мыть голову. Царапины вокруг едва заметных пятен на её коже стали более глубокими и красными, чем раньше: она никогда не сдавалась без боя. — Врачи говорят, что ты не выходишь из палаты. И я подумал, что, ну, я могу просто принести ванну прямо сюда. А то ты уже пахнешь прямо как Дядя. Ох. Это оказалось единственным, что заставило Азулу вздрогнуть. Зуко подтащил кресло из угла комнаты к тумбе и указал на него рукой, в ожидании смотря на сестру. — Вот. Мыло и всё такое. Азула не сдвинулась с места. Зуко почувствовал, как его скальп начал нагреваться от разочарования. — Я помню, что ты терпеть не можешь быть настолько грязной. Когда-то ты принимала по три ванны в день во время лета. Азула перевернулась на бок спиной к Зуко. Он закрыл глаза и сосчитал до пяти. Может, она и не осложняла ситуацию специально, но он не знал, как ещё истолковать её молчание. — Мыло с ароматом цветка-яичницы. Тебе нравился этот запах.** Азула скрестила руки на груди настолько плотно, что даже ссутулилась. Зуко едва сдерживался, чтобы не закричать; он знал, что намного больше злился на себя, чем на сестру, но всё же его эмоции были направлены на неё. Он схватился за спинку кресла, надеясь, что та окажется достаточно крепкой и переживёт его хват. — Вот, — сказал Зуко. Он взял Азулу за руку. Она не сопротивлялась, но её пальцы сжались в кулак. — Давай же. Я помогу тебе. Просто сядь в кресло. Азула свирепо уставилась на него, но не отстранилась. Зуко поднял её на ноги и подвёл к креслу. Он понятия не имел, как мыть волосы сестры, которые были её тайной гордостью и радостью. Они все свалялись в колтуны, и мысль о распутывании хотя бы одного из них внушала беспокойство. — Хорошо, — сказал Зуко. Интересно, сколько ему понадобится времени, чтобы пожалеть об этом всём? Он обхватил ладонями таз и подождал, пока от воды не пойдёт пар. Азула молча уставилась вперёд, её взгляд изучал нарисованную на стене длинную извилистую реку. Зуко неловко толкнул кресло так, чтобы его спинка оказалась напротив стола. Он взял её волосы в ладони и, удивлённый их весом, опустил в таз с водой. — Откинь голову назад. Азула не ответила. Зуко тяжело вздохнул, а затем поднял её подбородок пальцами, и её голова откинулась назад, намочив верхнюю часть волос. Он согнул ладонь лодочкой и плеснул воду до корней, а потом принялся расчёсывать волосы тонкой костяной расчёской. Зуко не был аккуратен. Он расчёсывал волосы сестры крайне неловко: гребень то слишком глубоко зарывался в них, то едва их касался. Когда расчёска натолкнулась на первый колтун, Зуко захотел взять в руки ножницы и обрезать все эти волосы к Коховой матери. Но, по крайней мере, ему хватило ума оставить эту мысль при себе. Никто из них не сказал ни слова. Впервые за всё время это не вызывало чувства неудобства. В какой-то момент Азула всё же откинула голову назад полностью, и все её волосы погрузились в таз, заставив воду помутнеть. Это напомнило Зуко о том, как он мыл кисточки для каллиграфии: когда он опускал их в стакан с чистой водой, она тут же окрашивалась в грязновато-чёрный. Пальцы Зуко втирали душистое мыло в корни её волос, а рукава его туники, свисавшие в таз, намокли. Всякий раз, когда вода остывала до чуть тёплого состояния, Зуко глубоко выдыхал, и пар от таза полз вверх, заполняя собой комнату. — Всё нормально? Азула глубоко вздохнула. Зуко счёл это за согласие. Когда Азула злилась из-за него, она умничала, толкала его, дразнила и смеялась, когда он падал на спину. Эта безжизненная, ни на что не реагирующая девочка не была его сестрой. И тут он вспомнил: всякий раз, когда Азула издевалась и насмехалась над ним, Озай одобрительно кивал где-то неподалёку. Быть может, все последние четырнадцать лет её жизни Азула и не была его сестрой. — Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, что происходило во время моего изгнания? Азула издала громкий стон, и Зуко прищурился. — Ну, если ты ничего не скажешь, то говорить буду я, — продолжил он. — Когда меня изгнали — отправили восвояси на корабле раньше, чем я смог подняться на ноги после Агни Кай с отцом — я неделями не двигался с места. Дяде приходилось заставлять меня есть. В груди у Зуко кольнуло. У него никогда не было причин рассказывать о тех годах кому-либо, особенно сестре, которую он знал почти всю жизнь и которой почти всю жизнь не доверял. Он предпочёл бы поделиться этим с Катарой или Аангом, или даже с Суюки, которую едва знал. И самое плохое, что случилось бы — его бы просто не поняли. Но, может, это и было ужаснее всего? — Я скучал по дому. Скучал по тому, как всё было раньше. Я только начал привыкать к тому, что мамы больше нет рядом, и я думал, что буду в порядке, а потом... ладно, неважно. Я скучал по дому. Я скучал... по чувству, что у меня есть своё место в мире. По чувству, что я достоин иметь это место. И я скучал по отцу. Руки Азулы внезапно сжали подлокотники. Зуко сглотнул, но продолжил. — Он только что обжёг моё лицо, и я всё же скучал по нему. Я даже не знал, по чему конкретно скучал. А потом я понял, что скучал по его одобрению. Азула закатила глаза. Зуко провёл расчёской по её волосам, намеренно зацепив один из колтунов. Она свирепо уставилась на него. — Я правда скучал. И я просто хотел, чтобы он позволил мне вернуться домой. И годами я готов был убить себя и всех окружающих в попытках найти Аватара, чтобы он мне это позволил. Мне никогда не приходило в голову, что, может быть, он просто так будет по мне скучать. Зуко тщательно прошёлся зубцами гребня ещё через несколько колтунов. Он не знал, как правильно руководить нацией, а ещё меньше он знал о том, как правильно заботиться о своей сестре. Мытьё волос было лучшим из того, что он сделал к настоящему моменту. Оно же было самым противоречивым. Он мыл её волосы, согревал воду вокруг её головы и старался каждым своим словом построить мост между ними несмотря на то, что на другой стороне никто не желал помочь. И в то же время он всё ещё чувствовал тяжёлый камень на душе: воспоминания о жестоких словах, которые Азула говорила ему и о нём долгие годы, о том, как она разбивала его сердце ради забавы, падали в яму, которая пожирала его душу, оставляя после себя лишь пустоту. Он говорил тихо, хотя внутри кричал от обиды за семь лет постоянной боли. Азула была творением Озая, но и Зуко был во многом творением своей сестры. «Но ты всё равно любишь её», — сказал голос Лу Тена, чьё звучание Зуко давно забыл. «Не так ли?» — Я вообще не думал, что по мне кто-то будет скучать, — сказал Зуко. — Даже с мамой… я люблю маму, но так как я никогда не знал, почему она исчезла, я просто решил... что она просто оставила нас в прошлом. И так было до тех пор, пока Дядя не подумал, что меня убило взрывом. Он скучал по мне лишь несколько часов, но даже тогда, когда он нашёл меня… он обнял меня. Я думал, он не отпустит меня. А вот отец... Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — У тебя когда-нибудь был момент, Азула, когда ты поняла, что, может быть, ты в конце концов любима? Он посмотрел на сестру и почувствовал внезапную боль в груди. Когда Азула откинулась на спинку кресла, позволяя Зуко вымыть свои волосы, она уставилась на него так, будто он был последним человеком на земле, с кем она готова была общаться. И он не мог понять, что конкретно, но что-то в этом взгляде заставляло его глаза слезиться. — Знаешь, — сказал Зуко с напряжением в голосе, — ты очень похожа на маму. Он поднял её волосы из таза и положил их на маленькое полотенце, чтобы вода с них не стекала на одежду Азулы. Зуко раньше наблюдал, как Катара заплетает свои косички, и попытался вспомнить движения её ловких пальцев. Он причесал неровную чёлку сестры и начал осторожно заплетать её густые волосы в косу, прядь за прядью, и криво остриженная часть волос скрылась в её новой причёске. — Это забавно, — Азула посмотрела на него своими широко распахнутыми золотистыми глазами, и благодаря этому взгляду она стала выглядеть почти на свой возраст. — Я могу сказать о тебе то же самое. Сердце Зуко пропустило удар, но Азула закрыла рот и больше не издала ни звука. Зуко тоже молчал, но его сердце ускоренно колотилось, и он продолжал заплетать её волосы, пока коса не достигла спины.