Кафедра секс-магии

      — Это был яд эльфийской пчелы, — сказал он лекарям, ловя затуманенный взгляд Росянки.       Она разжала пальцы. На ладони лежало мёртвое насекомое.       «Сияние», — едва слышно произнесла она.       Терн внутренне содрогнулся. Она почувствовала. Она, ищейка, уловила истинную природу вещей.       На этот раз переход был мгновенным. Сад с купальней, беседка под витражным куполом. И хозяин. Хеассар восседал на ложе, выпрямив спину. Хвост неподвижно обвил основание. Он ждал. Его глаза пристальны и серьёзны.       Терн молча поднялся по ступеням. Облокотившись на столб, уставился на демона. Всем видом показывая: «Говори. Я слушаю».       — Садись, это будет долго, — предложил Хеассар, рассеянно глядя вверх. Там большим диском висела их планета.       Терн не стал спорить. Молча устроился на подушках из прохладного шёлка.       — Ты общаешься с Ризаром. Значит, о Харан Алазарисе знаешь, — начал демон.       Терн кивнул.       — Всё началось с него. История демонов в вашем мире. Тогда магия древности, вроде той, что создала Барьер, ещё не была восстановлена. Знания передавались от наставника к ученику под клятвой. Алазарис был из семьи некромантов. Перед ним с детства открыты все двери. Его называли гением.       Хеассар позволил себе тень улыбки. У Терна по спине пробежали мурашки. Демон это заметил и продолжил ровнее:       — Помнишь, мы говорили о сноходцах?       — Вскользь. — Терн нахмурился, вылавливая из памяти. — Про магию разума и сны. Редкая разновидность.       — Да. — Хеассар кивнул. — Они слабее чистых магов разума. Не могут стереть память или внушить мысль. Но у них есть доступ к материи снов. Я не сноходец, но знаю теорию. Одна из экспериментальных гласит: сны материальны. Только не здесь. Они за гранью реальности. И для них нет преград. Они проходят сквозь любые барьеры. Даже сквозь Заслон.       Он выдержал паузу.       — Продолжай без полунамёков. Я не понимаю.       — Все разумные видят сны. Даже демоны. При удачном стечении обстоятельств сильный сноходец может попасть в чужое сновидение. — Хеассар хмыкнул. — Но наши сны иные. Они всегда осознанные. И мы знаем, если в них кто-то посторонний.       — Харан… вошёл в сон демона? — до Терна начало доходить. — К кому-то из вашей верхушки?       — Тогда он просто был из верхушки. — Кончик хвоста дёрнулся. — Сейчас мы зовём его Князь.       Терн резко вдохнул. Защитная поза дрогнула. В лазурных глазах отразилось понимание масштаба.       Хеассар увидел шок и позволил себе тонкую улыбку. Прорвал стену.       — Опуская детали, они нашли друг в друге то, что искали. Алазарис — знания, силу, путь к могуществу. Князь — шанс вернуться в ваш мир. И власть над теми, кто мечтал о том же. Так Харан вознёсся. А мой отец… — демон на миг отвел взгляд, — обрёл легитимность. Собрал армию мечтающих о возвращении. Стал их вождём. Получил трон. И всё началось с одного сна.       — Твой отец — прирождённый политик. — Терн протянул, опустив комментарий о схожести с сыном. Но встрепенулся: — Почему демоны убили Харана? Если он был союзником? Князю он стал мешать?       — Не торопись. — Хеассар потянулся за трубкой. — Ритуал не в один день создали. Привычные формулы не работали. Пока искали лазейку, сколько моих сородичей погибло. Прежде чем нашёлся способ.       — Идеология — страшная сила, — не удержался Терн.       Хеассар расслабил плечи. Тот снова шутил — хороший знак.       — Но способ нашли. Произошёл первый успешный призыв. — Хеассар замолчал. Терн уловил промелькнувшую тень боли. — Всё было не так просто. У Князя были свои планы на того, кого отправят в ваш мир. Это должен быть приближённый. Тот, кому он доверял безраздельно. Кто смог бы втереться в доверие к Алазарису. У каждой стороны были свои цели. Знаешь, как действует Барьер?       — Защищает наш мир от вторжения извне? — нахмурился Терн. Он мало что знал о Барьере. Только что это древняя магия, окутывающая мир. Разновидность магии разума, как он догадывался. — А ещё он истощается. Образует Разрывы.       — Барьер не просто не пускает. Он законсервировал планету. — Хеассар поднял палец, указывая на небесное тело. — Создал новое измерение. Вы не видите нашей планеты. Даже время течёт по-разному.       — Правда?       — Да. В твоём измерении другие законы. У нас время идёт в два-три раза быстрее. Поэтому переход даётся тяжело. Даже нам нужно привыкать к новому маннообмену.       — Сильно выбивает?       — Да. Особенно магию. Манна вашего мира для демонов слишком пресная. Поначалу нужен мощный источник энергии, чтобы адаптироваться.       Терна озарило. Маахес — военный демонолог. Разрывы всегда возникали в местах больших войн. Где были выплески эманаций. А демонам нужны запасы манны…       — Я всё не мог понять, в чём твоя выгода от нашей связи ещё до «Сияния». Получается, через меня и Маахеса ты получаешь манну? Уже преобразованную жителем этого измерения?       — Ты и прав, и нет. — Хеассар хмыкнул. — Объясню по порядку. Вернёмся к первому призванному. Точнее, их было двое. — Он призвал в ментальном пространстве тонкую кисэру. Замер на секунду, проводя пальцем по тёмному дереву. — Эта досталась мне от матери. Её звали Уаджит. Именно её впервые призвал Харан. Несмотря на гарем Князя, мать была одной из его самых ярых сторонниц. И суккубом. Что сыграло роль для влияния на Алазариса, тогда ещё не знавшего наши расы. Идеальная подопытная для эксперимента Князя.       Терн уловил главное. Призванных было двое. Это был «эксперимент». Вспомнилась оговорка Амариллиса об особенности Хеассара. Барьер не был направлен на уничтожение демонов. Они приходили по призыву. Кто-то перенёс эльфийского принца в мир демонов. Кто-то с пространственной магией и резервами.       — Ты был рождён здесь? — изумлённо спросил Терн.       — Да. — Хеассар прикрыл глаза. — Суккубы умеют замораживать беременность, дожидаясь условий. Демонам любви проще всех получать манну этого мира. Непосредственно от его жителей. Поэтому Князю нужен был суккуб. Наш народ, презираемый большинством сородичей, оказался самым живучим в вашем измерении. Поэтому наша связь мне была на руку. Я редко восполняю резервы таким образом. Хотя я только наполовину инкуб. Могу подавлять потребность, но со временем это накапливается.       — Ты такой же житель этого мира, как и я, — мрачно констатировал Терн.       — Точно. — Хеассар удовлетворённо хмыкнул.       — Значит, Барьер тебя не ограничивает. Ты свободно получаешь манну. И ты — пространственный маг. Именно ты перенёс нашего принца к Князю. — Голос Терна стал твёрже. — Выход из нашего измерения возможен. Но только для демона с резервами выше двенадцатого уровня.       — Поэтому я и молчал. Слишком быстро складываешь.       — Но как связан Маахес? Ваша двойственность? — Терн озадаченно смотрел на него.       Демон молчал.       Терн нахмурился, вспоминая слова Ризара: магистр демонологии, появившийся из ниоткуда, с наработками, восходящими к трудам Харана. Орден Врат растил его под своим крылом. Значит, он был особенным.       — Я не разбираюсь в магии разума. Не знаю, как создать связь, как у вас, и вылепить аватар. Но ты явно давно этим занимаешься. Оставляешь Маахеса одного, пока находишься в своём мире. Это прикрытие. Сильный демон у сильнейшего демонолога… — Он запнулся. Тело Маахеса не могло взяться из ниоткуда. Теория суммирования манны… Эксперименты Харана…       — Маахесу больше двухсот лет. Возможно, мы ровесники. И он сильнее любого мага в гильдии. Особенно если время течёт по-разному. Это объясняет, почему ты старше, хотя вы связаны.       Терн не озвучил того, что узнал от Ризара. Но демон заметил игру формулировок. Ризар поделился информацией. Эромаг не доверяет.       — Харан проводил эксперименты не только на родственниках. Но и на детях последователей. — Голос Хеассара стал ровнее. — Он был алчен. Мечтал о рабе, способном призвать орду демонов. Собственные резервы Алазариса были скромны. Каждый вызов требовал подготовки. Мало призвать — нужно было восполнить демону потребность в манне. Так моя мать получала энергию от Алазариса и его людей… самым простым для суккуба способом.       Хеассар замолк. Терн положил ладонь ему на плечо.       — Не переживай. Для суккуба это естественно. Она не страдала.       Хеассар сжал его руку.       — Но стороны недооценили друг друга. Мать — Харана, он — её. Она была под влиянием чувств к отцу. Не сразу осознала, что Князь оставил её на произвол судьбы. Демон не может вернуться, пока контракт не исполнен. Не знаю, какую формулировку использовали для привязки, но она не могла причинить вред Харану или его людям. Поначалу он не пытался ничего сделать. Мы не боимся пыток. А сноходец из наших снов ничего не выудит. Алазарис не знал, что она беременна. Но переход отразился на плоде.       Он медленно выдохнул дым.       — Не было уверенности, что я рожусь живым. Представь глиняный сосуд, который везут по ухабистой дороге. Взрослый демон — сосуд обожжённый. А плод — сырая глина внутри. Даже если внешний сосуд уцелеет, внутренний рассыплется от тряски. Так и с душой. Переход между мирами — насилие над сутью бытия. Для несформировавшейся души — всё равно что разобрать на частицы, а собрать… как придётся. Мать чувствовала, как я угасаю. Не физически. Фундаментально.       Хеассар замолчал.       — Спасение было одно. Древний ритуал суккубов — «Замена Основания». Для него нужен был живой фундамент. Другая душа, уже прочно вшитая в ткань этого мира. Чистая душа младенца-человека. Жертва. — Он произнёс слово без эмоций. — Но как её добыть? Контракт. «Не причинять вреда людям». Мать была в клетке. Ключ был только у Харана. Поэтому она солгала. Сказала, что я — его сын. Играла на его алчности, на мечте об орудии. И он клюнул. У него уже был под рукой «материал» — ребёнок, над которым он ставил эксперименты. Искривлённая, но сильная душа. Он отдал его матери. Думая, что мы будем братьями: его демонический «сын» и человеческое «творение».       Усмешка вышла сухой.       — Когда пришло время, мать начала ритуал. Но Харан почуял магию, увидел узор и вмешался. Он не знал цели — подмены душ. Решил, что это обряд создания кровной связи, и переписал руны. Хотел привязать человеческую душу к демонической. Чтобы контролировать меня через неё. Мать, связанная контрактом, не могла его остановить.       Глаза потемнели.       — Произошло не замещение, — прошептал он. — Слияние. Моя демоническая сущность и эта человеческая душа… сплавились. Как два куска раскалённого металла. Получилось нечто единое, но нестабильное. А потом эта душа не выдержала. Ей требовалось воплощение. А сосудов было два. Тело демонёнка в утробе. И тело человеческого младенца на алтаре.       Он замолк.       — Так получились мы. Одна душа. Гибридная, с доминирующей демонической половиной. Разорванная надвое. Общая основа, один источник. Но разный опыт. Я рос, зная правду. Маахес рос, считая себя человеком. С чужими воспоминаниями во снах. С пустотой внутри. До встречи с тобой он был мне подконтролен. Он не аватар, Терн. Не копия. Он — моя вторая половина. Мы — одно целое, обречённые вечно смотреть друг на друга.       Хеассар откинулся назад.       — Харан, одержимый властью, создал существо, которое не мог контролировать. Потому что воля существа была разделена.       Терн не шевелился. Перед ним разворачивалась анатомия раны.       — Разделены и едины, — тихо повторил он. — Вы не можете ненавидеть друг друга по-настоящему. Это была бы ненависть к себе.       Он провёл ладонью по лицу.       — И Маахес ничего не знал. Чувствовал пустоту, видел сны, но не понимал, что это воспоминания другого «я». — В голосе стоял ужас.       — Когда вы вместе, это облегчение или пытка? — спросил он резко. — Чувствовать связь, но знать, что полное слияние невозможно? Что вы обречены быть близнецами, разделёнными пропастью двух тел?       В его тоне не было осуждения. Сквозь грубость пробивалось любопытство. Хеассар молчал.       — Ты сказал, мать не могла помешать. Контракт на тебя не распространялся. Что помешало Харану взять под контроль Маахеса? Или тебя — через него?       Хеассар открыл глаза. Поверх усталости легло удовлетворение.       — Помешало само «слияние». Руны подчинения сработали. Но канал оказался двусторонним. Он рассчитывал, что человеческая душа станет уздой для демонической. А получил систему сообщающихся сосудов. Воля, память и сила перетекали без его ведома. Он мог причинять боль — и боль отзывалась в обоих. Но абсолютный контроль? Для этого ему пришлось бы подчинить единую душу. А она сопротивлялась сама себе. Когда он пытался зайти слишком далеко через Маахеса, срабатывал я. Моя воля, моя природа, выступали как иммунный ответ. В конце концов, он перешёл к долгой игре.       Терн кивнул.       — Долгая игра привела его в Орден Врат через Маахеса. Он растил не просто преемника. Идеального проводника своей воли. А ты… — Терн покачал головой. — Ты был его тенью. Его «демоном-покровителем». Вы играли в его игру. Но с самого начала — по своим правилам.       — Да. — Хеассар подтвердил тихо. — Мать поняла сразу. Приказ был краток: молчать. Для внешнего мира мы были тем, что хотел показать Харан. Демоном и его демонологом. Она воспитывала нас по-разному. Маахеса — как инструмент. Меня — как сына. Того, кто должен выжить любой ценой.       Он выдохнул.       — Первые годы… жизнь в клетке, утыканной иглами. Харан взял Маахеса в ученики. Лепил из него демонолога. Веря, что чем сильнее станет Маахес, тем прочнее мои оковы. И всё это — каждый урок — текло ко мне через связь. Я учился вместе с ним. Только он учился подчинять демонов. А я — освобождаться.       — Когда я освоил телепортацию, у матери появился план. — Голос стал приглушённым. — Мне нужно было уйти. В мир демонов, к отцу. Но оставлять Маахеса с Хараном — означало сломать его. Разорвать связь наяву — уничтожить одну из личностей. Поэтому мать погрузила его в сон. Окутала тело защитой, которую поддерживала ценой своей жизни. Пока мы искали способ.       Он тяжело вздохнул.       — Я ушёл. Князь был рад. Учил меня мыслить в два потока. Держать часть сознания здесь, часть — там. Управлять разными телами. Это было мукой, но дало шанс. Я выстроил план. Когда пришло время, Маахес «призвал» меня. Вернувшийся из небытия ученик внезапно вызвал своего демона. Харан купился. Увидел триумф.       — Меня было не узнать. В мире демонов прошло больше лет. Я вернулся старше. Холоднее. Сильнее. Наш союз, который Харан счёл кульминацией, стал его петлёй. Мы наконец смогли быть вместе. Заплатив цену.       Он замолк.       Терн долго смотрел на него. Я вижу не двух существ, а одну судьбу, растянутую между мирами.       — Вы не смирились, — проговорил Терн тихо. — Вы продолжили войну. Только теперь — вместе.       Хеассар медленно кивнул. В глазах вспыхнуло пламя.       — Мы — ловушка, которую Харан выстроил. Мы ждали часа. Чтобы свести счёты. Со всеми, кто причастен. — Пауза. — На наших условиях.       Терн закрыл глаза. Внутри бушевала буря. Над хаосом царило одно чувство. Любовь. Она уже всё знала.       — Что случилось с Уаджит? — вопрос вырвался горячим комом.       Хеассар отвел взгляд.       — Ты спросил о её судьбе. — Голос был ровным. — После моего исчезновения. Харан не прощал предательства.       Он замолчал.       — Он содержал её в крипте под лабораторией. Не как пленницу. Как источник. Суккуб — это концентрированная магия. Эмоции, жизненная сила. Всё можно дренировать. Медленно. Систематично. Годами.       Терн почувствовал холод.       — И ты нашёл её… такой?       — Нашёл? — Хеассар произнёс это слово странно. Его губы растянулись в улыбку. Узкую, как лезвие. — Нет. Я пришёл к тому, во что он её превратил.       — Он был искусен. Он не просто отнимал силу. Он перекраивал. Создал пыточную. Где сознание не могло отключиться, душа — уйти. Где всё, что осталось от Уаджит, было извращено.       Голос стал ниже.       — Когда я это увидел, ярости не было. Только пустота. Будто мир застыл. И только одно было ясно — надо завершить. Не было плана. Только решение. Спонтанное.       Он приподнялся, отбрасывая длинную тень.       — Тогда началось моё первое удовольствие от убийства. Холодное. С каждым криком Алазариса я стирал частичку ужаса. Каждым сломанным ребром возвращал долг. С процентом.       Хеассар замолк.       — Он пытался говорить. Уговаривать. Визжал. А я слушал музыку и понимал — ничто не звучало так правильно. Я не убивал его, Терн. Я разбирал на составляющие. Лабораторию, защиты, плоть, душу. Превращал в ничто. И с каждым мгновением то существо, в которое он превратил мать, страдало меньше. Я был освободителем. Инструментом милосердия, выкованным из ненависти.       Он открыл глаза. В них не было злорадства. Только жажда и печаль.       — Когда от него ничего не осталось, я подошёл к матери. К тому, что осталось. И завершил начатое. Это было легко. Потому что это был долг. Потому что в её мутном взгляде я увидел благодарность.       Он выдохнул.       — Так что нет, Терн. Я не «стёр» его. Я дал ему и ей то, чего они заслуживали. Ей — покой. Ему — понимание. А себе — знание, что могу быть хуже, чем он предполагал.       Терн молчал. Это был отчёт мастера.       — В отчётах Ордена гибель Алазариса связывают с вторжением твоего отца, — выдавил Терн.       Уголок губ Хеассара дрогнул.       — Разумеется. Эту версию запустил единственный выживший свидетель. Маахес Иссад. Потрясённый, спасшийся ученик, ставший героем. Он предоставил следы демонической магии. Описал прорыв. Чистейшей воды ход. Убил Харана во второй раз. Уже в памяти Ордена.       Терн кивнул. Цинично и гениально.       — А она? То, что осталось… — осторожно спросил он.       Хеассар закрыл глаза.       — Живой назвать нельзя. Мёртвой — тоже. Душу Харан запер. Но в плоти суккуба могут застревать отпечатки. Инстинкты. Отголоски.       Он открыл глаза.       — Я не мог оставить её там. Но и предать земле — выбросить часть себя. Я сделал то, что умел. Создал фамильяра. Форму — змею. Её имя — «дарующая змея». То, что уцелело от сущности… я вложил в змею.       Терн замер. Изящная змея, всегда рядом с Хеассаром.       — Это не мать. Эхо. Иногда она узнаёт. Но это отблеск. Моя вина, обретшая форму. Моя память.       Терн молчал. Шок, отвращение, жалость. Поверх — понимание. Это была последняя градация верности.       — Маахес видел змею? — голос дрогнул.       — Видел. Сначала молчал неделю. Потом сказал: «Значит, хоть что-то спасли». Мы больше не заговаривали. Но иногда он смотрит на неё. И в глазах — та же пустота.       Терн поднялся. Подошёл к перилам, упёрся ладонями.       — Что было дальше? Для тебя? Раньше ты подчинялся отцу. Ты был слаб. А потом Уаджит не стало.       Хеассар не ответил сразу.       — Дальше я понял, кому должен быть верен. План Князя — инструмент. Я следую желанию матери. Последнему.       — Она отдала за меня всё. Жизнь, магию, душу. Не чтобы я стал солдатом в чужой войне. А чтобы у сына был дом. Чтобы он стал сильным — по праву.       Тишина повисла.       — Мать назвала меня Хеассар. «Услада». Я был её чудом. А ему дала имя «Маахес». «Твердыня». «Тот, кто несёт груз». Она хотела, чтобы он стал моей скалой в этом мире. Её последним щитом.       Терн глубоко вздохнул. Мозаика сложилась.       — Теперь я понимаю. Когда она на меня смотрела… она изучала. В ней есть осознанность.       Хеассар вздрогнул.       — Твоё маговосприятие… оно что-то с ней делает. Я чувствую пустоту. А ты видишь больше. — Он не договорил. «Это страшно», — досказал про себя Терн.       — Я синестет, Хеассар. Я всегда чувствую то, чего не чувствуют другие. Для меня она не просто эхо. В ней есть что-то живое.       Он видел, как по лицу демона проходит судорога.       — Ты говоришь так, будто она всё ещё там, — прошептал Хеассар.       — Я говорю, что любовь живуча. Она может оставить след даже там, где ничего не осталось. Ты вложил в эту форму память. А память не бывает мёртвой.       Хеассар сидел, уставившись в руки.       — Я не хотел замечать. Видеть в ней большее, чем грех.       — А я вижу. Это не грех. Это памятник. Странный, жуткий, но памятник. Игнорировать — отречься от части вас.       Хеассар медленно поднял взгляд. В глазах не было слёз — демоны не умеют плакать. Но в них стояла такая усталость и облегчение.       — Спасибо.       Терн кивнул.       — Теперь у нас есть общая тайна. Что дальше? Кроме поддержания легенды?       Хеассар откинулся назад.       — Дальше — жить с этим. И защищать то, что теперь, — он встретился с Терном взглядом, — наше общее достояние. Всё целиком.