Кафедра секс-магии

      — Между нами произошло слишком много всего, — наконец сказал Терн.       Слова давались тяжело, каждое приходилось выталкивать наружу, но он знал: если не скажет сейчас, не скажет уже никогда. Решение созрело где-то в глубине, то самое, которое точно повлияет на их мир и на него самого. Конечно, только в том случае, если другая сторона прислушается.       — Но я не планирую вмешиваться в твои дела или пытаться наставить на другой путь. Твои решения — только твои. — Терн помолчал, собираясь с мыслями. — Но я выражу своё мнение. Ризар Алазарис может стать хорошим союзником для Маахеса Иссада, несмотря на своё родство с Хараном. Я знаю, что ты не отпустишь лича просто так. Но сомневаюсь, что силовыми методами можно чего-то добиться. Отдай Касарина Ризару на нужных тебе условиях, но не вреди больше его побратиму.       Терновник вскинул руку, прерывая готовые вырваться вопросы Хеассара. Жест вышел резче, чем хотелось, — внутри всё ещё копилось то, чему он не давал выхода.       — Нет, я никак не буду комментировать своё предложение, — отрезал Терн.       И почувствовал почти злорадное удовлетворение. После того, что сотворили Маахес и Хеассар, он тоже имеет право на умолчание. В конце концов, он не обязан помогать партнёрам сверх того, что уже сделал. Эромаг не сказал прямо, что нужный демонам Разрыв, скорее всего, всё ещё находится в лаборатории Алазарисов — оттуда и был произведён первый призыв. Не подставил Ризара. Не сказал ни слова об их с Касарином возможном Сиянии.       Дальше всё зависело от Хеассара. Если тот доверится ему. А там уже решение принимать Ризару — сотрудничать с Маахесом или нет.       — Решение принимаешь только ты. — Терн поднялся. — Это всё, что я хотел сказать.       И прежде чем уйти обратно в реальность, задержался на мгновение, встречаясь взглядом с Хеассаром. Ни злости, ни надежды — только усталая констатация. Прекрасный и окончательный тест на доверие.

***

      Реальность вернулась рывком — запахом старого дерева и тяжестью в груди, будто он наглотался чужой боли. Терн лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри ворочается тяжесть чужой боли, противоречивая смесь сочувствия и отторжения. Рядом дышал Маахес. Обычный и живой.       Терн придвинулся ближе, уткнулся носом в ложбинку между лопаткой и позвоночником, вдохнул знакомый запах — и ощущение негатива внутри чуть отпустило. Обычно он не был таким эмпатичным, но это была история близкого разумного, поэтому чужая боль отзывалась как его собственная. Но многие подробности вызывали откровенное непонимание, отчего в сознании воцарялся эмоциональный конфликт.       Воспринимал Маахеса сейчас иначе. После рассказа Хеассара каждая черта будто подсвечивалась изнутри новым смыслом — и болью, которую Маахес никогда не показывал так открыто.       — Хочешь прожечь во мне дырку взглядом? — сонно пробормотал Маахес, не открывая глаз.       — Ты давно не спишь? — удивился Терн.       — Нет, проснулся вместе с тобой. Фонтанируешь эмоциями. — Маахес обнял его, притягивая ближе, зевнул в макушку. — Хеассар рассказал тебе?       Терн замер. Вместо ответа он просто прижался крепче, пряча лицо в изгибе шеи, и кивнул — едва заметно, кожей к коже. Маахес понял без слов. Его пальцы на затылке чуть сжались, поглаживая, — жест, который значил всё сразу: «прости», «спасибо», «я здесь». Тишина между ними была плотной, тёплой, не требующей объяснений.       Потом Терн отстранился ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с потемневшими глазами мужа, и сказал уже мысленно:       «Маахес Иссад всегда будет для меня личностью с живыми эмоциями и своими желаниями».       Он почувствовал, как Маахес внутри напрягся, готовясь к обороне, и мягко, но настойчиво продолжил, не давая возражениям пробиться:       «Да, да, вы двойственные стороны одной психофизической матрицы и общей души, я знаю это. Но даже так для меня ты — личность. Которую я выбрал. И с которой мы вообще-то всё никак не можем наладить семейную жизнь».       Повисла тишина.       — Прости, — выдохнул Маахес почти неслышно. Тёплая ладонь легла на щеку Терна, погладила большим пальцем скулу. — За то, что всё так получается. Я не повторю прошлых ошибок. И ты не будешь жалеть, что выбрал меня.       Терн на мгновение замер, борясь с желанием отвести взгляд — слишком много было в этих тёмных глазах, слишком больно надеяться. А потом всё же потянулся, поймал его руку, прижался губами к запястью — туда, где бился пульс.       — Запомни свои слова, — очень серьёзно сказал он, глядя прямо в потемневшие глаза Маахеса.       И добавил ментально, зная, что Хеассар наверняка всё ещё подслушивает — но сейчас это было даже хорошо. Пусть слышит. Пусть оба слышат.       «Но мне важно, чтобы ты бережно относился к самому себе. Потому что заслуживаешь быть полноценной частью самого себя. А не придатком с важными пунктами».       Волна раздражения, посланная специально и чуть грубее, чем следовало, дала понять Хеассару, что ему пора убираться из их ментального пространства. Терн планировал провести время с Маахесом так, чтобы в голове не осталось места ни для кого третьего.       — Ты сегодня будешь сильно занят? — спросил он, всё ещё поглаживая пальцами широкую ладонь. Надеясь, что получится побыть вместе.       — В первой половине дня, ближе к обеду, очередное совещание с Амариллисом. — Маахес притянул его ближе, устраивая поудобнее, рука собственнически легла на талию. — В институте справятся без меня, главное — правильно делегировать обязанности.             Они говорили о бытовых вещах, но Терн чувствовал: в мыслях Маахеса всё ещё крутятся его слова. Никто и никогда не говорил демонологу таких вещей. И Терн видел, как трудно Маахесу это принять, что можно позволить себе чувствовать. Но он пытался. Ради них.       — Прекрасно. — Терн улыбнулся, и улыбка вышла почти счастливой. — Тогда я запланирую свои дела на это время, чтобы мы оказались свободны в одно и то же время.       Лазурные глаза лукаво сощурились. Маахес замер, узнав это выражение — предвкушение растеклось по телу приятной тяжестью.       — Пойдёшь со мной на свидание? — промурлыкал Терн, наслаждаясь тем, как меняется взгляд мужа. И добавил, чуть тише, но с той же хитрой интонацией: — Я в стрессе. А от него нужно избавляться как можно скорее. Самым действенным способом. Ты же не имеешь ничего против секса в лесу?       — Давно не получал острых ощущений? — хмыкнул Маахес.       А потом поцеловал. Жадно, требовательно, давая понять, что он очень даже «за». Терн ответил сразу же, встречая язык Маахеса своим, чувствуя, как внутри разгорается тот самый голод, который не утолить парой поцелуев.       Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Терн облизнул губу.       — Вообще-то это важная исследовательская работа в сфере эромагии, — важно цокнул он, пытаясь вернуть серьёзное выражение лица. Получилось плохо.       — О-о, — протянул Маахес, забираясь руками под одежду Терна, находя тёплую кожу. Нога эльфа оказалась закинутой ему на бедро, губы уже прижимались к шее, выцеловывая особенно чувствительное место. — Я слушаю тебя очень внимательно.       — Студенты… — Терн запнулся, потому что зубы Маахеса сомкнулись на мочке уха, и мысли разбежались. — Студенты придумали ритуалы. Я обещал выбрать парочку. И помочь разобраться.       — Если эксперименты, то только такие, — одобрил Маахес, возвращаясь к выцеловыванию длинной шеи. От его губ оставалась влажная дорожка, и Терн выгибался, подставляясь. — Расскажешь мне подробней?       — Тот, что подходит под наши условия, «Кошки-мышки». — Терн поймал лицо Маахеса в ладони, оттягивая от своей шеи, чтобы снова поцеловать. Глубоко, неспешно, смакуя.       Они целовались, пока хватало дыхания, не в силах насытиться. Но сейчас — не время. Всё самое интересное будет потом, в лесу.       — Будешь мышкой? — проурчал Маахес, когда они всё же разлепились.       — Если вас, господин кот, не смущает перспектива находиться в лесу в непотребном виде и публичный секс… — Терн сделал паузу, наслаждаясь тем, как загораются глаза Маахеса, — то буду мышкой. Так и быть.       — Выплеск адреналина от азарта погони и риска быть замеченными должен усилить магический выплеск при оргазме? — быстро догадался Маахес об особенности ритуала.       Терн довольно улыбнулся, пальцами чертя узоры на груди мужа. Улыбка вышла та самая — бесстыжая, довольная, какая бывает, когда твою гениальность наконец оценили по достоинству.       — Именно. Но студент не до конца прочувствовал механику. — Он приподнялся на локте, чтобы видеть лицо Маахеса. — Смотри. В классической эромагии мы работаем с намерением, с концентрацией, с направленным потоком через интимную близость. А тут другой подход. Дикий.       — Поясни.       — Магия питается эмоциями, это база. Но эмоции бывают разной плотности. — Терн говорил сейчас как заправский лектор, но пальцы продолжали скользить по коже Маахеса. — Азарт, предвкушение — они дают совсем другой выплеск, чем нежность или спокойная страсть. Грубее. Ярче. Первобытнее.       Маахес слушал внимательно, рука на талии Терна чуть сжалась.       — И риск быть замеченными?       — Эксгибиционизм — это отдельный узел. — Терн замолк на секунду, и в его глазах мелькнула тень. — После сегодняшнего… мне нужно чувствовать себя живым. По-настоящему. Чтобы адреналин выжег это состояние. Осознание, что кто-то может увидеть, что мы на грани, что любой случайный путник… это добавляет ту самую остроту. Стыд и похоть работают в связке. А магия, как известно, лучше всего течёт по каналам, которые напряжены до предела.       — То есть, — Маахес прищурился, — ты предлагаешь не просто ритуал охоты?       — Именно! — Терн просиял. — Обычный ритуал — это предсказуемый слив силы. А здесь, если правильно выстроить фазы, если дать эмоциям накопиться до пика… Представь, что мы разгоняем маховик. Чем дольше погоня, чем азартнее поиск, тем сильнее инерция. А в момент поимки — щёлк! — вся эта сила срывается в одно русло.

***

      Наутро, как и собирался, Терновник направил к эльфийкам, хотевшим получить у него консультацию, посыльного сокола с запиской. У каждой семьи и гильдии были свои специально обученные почтовые птицы, разносившие почту и магически защищённые. Получив утвердительные ответы, что встречи смогут состояться, Терн призвал по браслету Беркута.       Грифон проявил редкую нежность и требовательно ткнулся головой в плечо Терновника, требуя, чтобы его пёрышки почесали. Терн изумлённо хмыкнул, но уделил добросовестным почесушкам немного времени. А затем вскочил в седло и дал команду взлетать.       Оказалось, что грифону крайне непривычно летать даже меж огромных стволов эльфийского леса после гор и утёсов рядом с Вольным институтом. Но в конце концов Беркут был выращен у эльфов и их города-рощи знал, поэтому на адаптацию магика под новые условия ушло не так много времени.       В их Лесу грифоны не были популярны, как и другие летающие ездовые животные, поэтому фурор они с Беркутом произвели знатный, когда приземлились перед поместьем аристократки. Терновник отпустил грифона, на всякий случай навесив на него защитные чары. Он знал, что здесь магика не тронут и будут спокойно ждать его возвращения.       Беседы с эльфийками об их проблемах и подборе эропрактик для увеличения шанса на зачатие прошли плодотворно. После всех разговоров Терн обнаружил, что управился даже быстрее, чем рассчитывал. Отлично — оставалось время побродить по рынку. Он заглянул туда с Беркутом и накупил продуктов. По большей части тех, по которым соскучился в Вольном институте. Все покупки складировались в пространственный карман в артефакте.       Рынок гудел привычной разноголосицей — перекрикивались торговки, пахло специями и свежей выпечкой, где-то наигрывали на флейте. Беркут дисциплинированно следовал за Терном, пугая прохожих своим грозным видом. Пока они прогуливались, Терновник приметил парочку мест, куда хотел бы сводить Маахеса.       Зоркий грифон первым заметил демонолога и подтолкнул Терна в том направлении. В Лесу было предостаточно людей и эльфов, на Маахеса никто не обращал внимания — его мощная аура всегда была экранирована щитами.       А вот Терновника узнавали все по каштановому цвету волос. Когда скандально известный эромаг появлялся в Лесу публично — тем более впервые за долгое время — на него неизбежно оглядывались. В том числе потому что он вечно был объектом самых грязных сплетен. Несколько эльфиек проводили его откровенными взглядами, шепчась за спиной. Все, кто был знаком с эромагом, знали о заключённом браке с человеческим магом.       Поэтому когда Терновник в сопровождении Беркута подошёл к рослому Маахесу, любопытствующих взглядов стало ещё больше.       — У тебя прямо ни минуты покоя, — хмыкнул Маахес, прожигая взглядом одного чересчур заинтересованного эльфа. Тот быстро отвёл глаза, потому что выдержать прямой взгляд демонолога было непросто.       — Тебе это мешает? — забеспокоился Терновник. Он давно привык к такому положению дел и даже специально любил эпатировать публику, но не подумал, что мужу это может доставить дискомфорт. — Можешь накинуть на меня иллюзию, а Беркута я отпущу…       — Ну уж нет, — Маахес улыбнулся и предложил свою руку.       Терн подал свою в ответ, чувствуя прилив удовольствия. Ему очень понравилось, что Маахесу было плевать на слухи и неоднозначное внимание, которое всегда окружало эромагию и её единственного мага.       — Тогда идём скорее, — Терн потянул Маахеса к Беркуту.       Грифон смирился с тем, что, помимо хозяина, придется нести второго пассажира-здоровяка. Демонолог хмыкнул, но ловко оказался в седле за спиной Терна. Тот хорошо запомнил, что мужу не нравится таскаться туда-сюда по многочисленным площадкам, переходам и лестницам, выросшим прямо из стволов. А место, которое Терновник выбрал, находилось на самом верху. Поэтому Терн велел Беркуту отойти в менее людно место и взлетать со свободной площадки.       Руки Маахеса сжались на талии Терна, когда мощным прыжком грифон поднялся в воздух. Демонолог без напоминания окружил их небольшим щитом, чтобы ничего их не задело. Под крыльями Беркута проносились ярусы города. Площадки, оплетённые живыми ветвями. Переходы-ветви — такие толстые, что по ним могли ехать повозки. Дома, выросшие прямо из древесных стволов.       «Всадник на единороге», — удивился Маахес мысленно, усмотрев внизу крупное белое пятно. Зверь гордо нёс своего всадника по широкой ветке-дороге, плавно переходящей на соседнее дерево. Единороги считались самыми свирепыми животными в Лесу, и иметь такого вместо обычной лошади было крайне почётно.       Стоил домашний единорог примерно так же, как хорошо обученный грифон, но владеть им могли только члены аристократических семей — право разводить и распоряжаться этими магиками принадлежало только правящей семье.       «А, кажется это один из родов, внёсших решающий вклад в орско-эльфийскую войну. Тогда всем командующим была такая награда от Амариллиса», — пояснил Терновник, тоже мысленно, чтобы не перекрикивать ветер, натягивая узду подозрительно возбуждённого видом единорога Беркута.       — Нет, мой крылатый друг, этот кусок мяса для тебя слишком свиреп, — хмыкнул Терн. Грифон оскорблённо фыркнул.       «Всё хотел у тебя спросить, что за дикая помесь чёрного пегаса и единорога стоит в конюшне Вольного института?» — полюбопытствовал Терновник, вглядываясь в мелькающие под ними пейзажи. Ветки с нежной листвой проносились совсем близко, но расступались перед ними. Для него оказалось приятным открытием, что врождённые способности к магии леса можно применять и в воздухе, на большой скорости. Так переплетения лиан и веток сами расходились при приближении Беркута.       «Это шорган, лошадь из мира демонов», — ответил Маахес. «Ходят слухи, что когда-то, ещё до Великой войны и установления Барьера, они действительно произошли от эльфийских единорогов. Моего зовут Восток».       Место, куда Терновник хотел сводить Маахеса, располагалось в самой высокой точке города, на верхнем ярусе, который называли Соколиным Гнездом. Оттуда открывался красивый вид, но подниматься нужно было долго — по бесчисленным лестницам и переходам, выращенным прямо в древесной коре. Зато отсюда лес видел весь — до самого горизонта, где кроны сливались в зелёное море.       Терн знал хозяина ресторанчика. Тот был одним из закупщиков его мёда, поэтому Терну удалось выбить уединённый столик на веранде без предварительной договорённости.       Беркут ловко приземлился на толстую ветку исполинского дерева, а после спрыгнул на площадку перед ресторанчиком. Это было красивое небольшое здание, выращенное магией леса прямо из ствола. Вход, веранда и окна украшали ползучие лозы с крупными красными цветами. Они пахли сладко и чуть дурманяще — те самые, что распускаются только к вечеру.       К тому же сегодня на этом ярусе должно было состояться небольшое выступление музыкантов, которые собирались всё чаще в период цветения. Откуда-то уже доносилась настройка инструментов — переливчатая, негромкая, будто лес сам пробовал голос.       Маахес и Терн вошли в ресторанчик, а Беркут устроился на ветке, которая ему приглянулась, дожидаться их.       — Как ты всё успел организовать? — удивился Маахес, когда они заказали себе еду и вино. Демонолога впечатлил вид, открывающийся с их мест.       Слева от веранды была большая площадка — расширение между обычной дорогой, связывающей между собой улицы верхних ярусов. Там расположилась группа музыкантов, и вокруг уже начала собираться толпа.       Ну а справа, за перилами, открывался вид на город. Открывающийся пейзаж действительно впечатлял.       — Я оставляю за собой право молчания, — улыбнулся Терновник и фыркнул. Им принесли рыбу для Маахеса и овощные пикантные конвертики для Терновника. В этом заведении хозяин не боялся экспериментировать с заморскими специями — обычно эльфийские блюда редко бывали пряными и острыми. Но Терновник знал, куда вести мужа: хотя эльфы сами и не ели мяса, некоторым нравилась рыба, поэтому с составлением меню для их спонтанной посиделки быстро определились.       На небольшой промежуток времени парочка замолчала, налегая на вкусную еду. К основным блюдам принесли салаты. Терн с выражением полного блаженства жевал любимое сочетание свежих овощей — хрустящих и сочных, достать которые можно было только в Лесу. В аккомпанемент еде хорошо шло терпкое вино, приятно разливающееся сладким фруктовым вкусом на языке.       Маахес наполнил их бокалы и поднял вверх свой:       — Спасибо за этот потрясающий поздний обед. Пусть будущая охота будет удачной.       — За твои быстрые ноги, — ехидно подхватил шутливый тост Терновник, умалчивая, что эльфа в его лесу поймать невозможно, если тот сам того не захочет. С мелодичным перестуком они чокнулись, каждый спрятал ухмылку, пригубив вино.       — Мне даже как-то неудобно, я до сих пор не знаю правил ухаживания за эльфами, — начал тревожиться Маахес, краем глаза наблюдая за парочкой эльфов, которые явно были возлюбленными.       — От букета анилингусов не откажусь, — медленно ответил Терновник, вспомнив, что он всё же Мастер эромагии. Маахес машинально кивнул, запоминая, думая, что это название эльфийских цветов, которых он не знал. Но затем он встретил взгляд бесстыжих лазурных глаз и осознал, что никакие это не цветы. Терновник чуть сменил позу на стуле, пытаясь не ерзать так, чтобы Маахес ничего не заподозрил раньше времени.       Но супруг слишком хорошо выучил его повадки, хотя и комар носа не подточил. До этого момента Терн держался безупречно, но желание угостить Маахеса любимым вином сыграло с ним злую шутку.       — Что ты так смотришь на меня? — невинно уточнил Терновник.       — Ты собрался поиграть в догонялки с… — Маахес окинул расслабленную, даже вальяжную позу Терна совсем другим взглядом. — …проникновением?       — А ты что, нет? — фыркнул Терновник, делая вид, что не понимает, что все мысли Маахеса заняты тем, как именно он себя подготавливал. — Моя коллекция «в» и «себя» не ограничивается только тем, что ты видел в институте.       Терн наклонился к тарелке, пряча улыбку, и краем глаза глянул на Маахеса. Тот замер. Всего на мгновение — но Терн это мгновение поймал. А потом Маахес медленно, с каким-то обреченным восхищением покачал головой и усмехнулся. Так усмехаются, когда супруг−эльф в очередной раз выкидывает что-то совершенно безумное, но ты уже давно махнул рукой и просто наслаждаешься процессом.       — Терн, — голос Маахеса звучал ровно, даже слишком, но в глазах плясали черти. — Ты сейчас серьезно?       — Абсолютно.       — И давно ты так ходишь?       — Достаточно, чтобы обед пролетел незаметно.       Маахес выдохнул — шумно, с присвистом. Провел ладонью по лицу, пряча улыбку, которая все равно прорывалась в уголках губ.       — Я даже не знаю, — сказал он медленно, смакуя каждое слово, — то ли мне тебя прибить, то ли немедленно утащить в кусты.       — А почему обязательно что-то одно? — ласково поинтересовался Терн. — Можно совместить.       Маахес хохотнул — коротко, но с такой теплотой во взгляде, что у Терна внутри что-то сладко екнуло.       — Ты невыносим, — выдохнул он.       — Знаю.       Маахес посмотрел на него долгим взглядом — и ничего не сказал. Не нужно было. Всё и так читалось: в том, как дрогнули уголки его губ, как потеплели глаза, как он вдруг потянулся через стол и поправил выбившуюся прядь волос Терна, заправляя её за ухо. Жест короткий, почти случайный — но очень личный.       — Чокнутый эльф, — тихо сказал Маахес, убирая руку.       — Твой чокнутый эльф, — поправил Терн, довольно щурясь.       — Это мы ещё посмотрим, — хмыкнул Маахес, но в голосе не было ни капли сомнения. — Доедай давай. Мне нужны твои силы.       — Мои силы? — Терн приподнял бровь, напоминая кто тут будущий охотник и на чьи колени придется основная нагрузка.       — Ну не мои же. Я их на самоконтроль потратил, пока ты тут про бусы рассказывал.       Им принесли по хрустальной креманке. Маахес соизволил опустить взгляд вниз, почувствовав медовый аромат. Творожно-сливочный десерт с кусочками томленой груши, посыпанный крошкой печенья и политый сверху медом. Композицию венчала малина.       — Попробуй, — предложил Терновник, уже зачерпнув маленькой длинной ложечкой шапочку своего любимого десерта. Налил себе и Маахесу жасминовый чай, принесенный с креманками, чтобы разбавить сладость.       — Это мед с твоей пасеки? — быстро догадался Маахес, задумчиво пробуя сладкое, приятно раскрывающееся во рту.       — Да, — гордо расправил плечи Терновник.       — Очень вкусно, — похвалил Маахес и работу повара заведения, и самого Мастера пчеловодства. И неспеша доел медово-грушевый мусс.       Пока они трапезничали, уже вовсю разошлись барды, и веселая музыка вместе с переливчатыми голосами звенела над кронами деревьев. Терновник радостно улыбнулся Маахесу: они уже поели, нужно было расходиться. Расплатившись, Терновник потащил Маахеса к площадке, желая потанцевать.       — Тебе же понравилось танцевать на Съезде Тысячи Магистров? — лукаво протянул Терновник, указывая глазами на танцующие парочки. Это были обычные уличные танцы горожан, а не выверенные по строгому этикету бальные па.       — Понравилось, — честно сказал Маахес, помня, как эромаг пытался заставить его запутаться в своих же ногах. — Особенно когда ты пытался сделать из меня осьминога.       — Я предпочитаю термин «страстный партнер».       Их появление не осталось незамеченным. Высокий демонолог и гибкий эльф с каштановыми волосами — пара, которая выбивалась из привычных глазу сочетаний. Несколько эльфиек проводили их заинтересованными взглядами, кто-то из старейшин нахмурился, но Маахес лишь шире усмехнулся и притянул Терна к себе вплотную.       — Пусть смотрят, — шепнул он, касаясь губами уха. — Ты же этого хотел? Зрителей?       — Я хотел потанцевать, — выдохнул Терн, кладя руку ему на плечо.       Они двинулись сначала осторожно, приноравливаясь к ритму. Но очень быстро стало понятно: танец не будет спокойным.       Музыка лилась живая, с переливами флейт и мягким боем барабанов, под которую пары кружились вольно, без строгих правил. Терн ловил ритм телом, и каждое движение отдавалось где-то глубоко внутри — там, где его ждал сюрприз, приготовленный для Маахеса. От этого ноги подкашивались чуть сильнее, чем следовало, а дыхание сбивалось быстрее.       Маахес чувствовал всё. Каждую его заминку, дрожь, сдавленный вдох. Рука на талии Терна то расслаблялась, позволяя эльфу вести, то вдруг прижимала ближе, заставляя выгибаться и ловить ртом воздух — но в этом не было требовательности, только игра.       — Ты дрожишь, — констатировал Маахес, когда они на секунду замерли в центре площадки. Вокруг кружились другие, но для них двоих мир сузился до расстояния в ладонь.       — Это называется «чувствовать ритм», — выдохнул Терн.       — Это называется «ты танцуешь с игрушкой внутри и сейчас упадешь».       — Не упаду.       — Упадешь, — Маахес качнул бедрами в такт, и Терна повело. Пришлось вцепиться в его плечо, чтобы устоять. — Но не здесь. Я поймаю.       Музыка сменилась, стала быстрее, и они понеслись вновь — лавируя между парочками, переплетая руки, делая резкие повороты, от которых у Терна темнело в глазах. Маахес вел уверенно, но мягко — так, что Терн чувствовал себя в полной безопасности, даже когда ноги подкашивались.       В какой-то момент, разворачивая Терна для очередного па, Маахес сместил ладонь чуть ниже — туда, где туника обтягивала поясницу. Надавил. Совсем легко, будто случайно. Но этого хватило, чтобы бусы внутри сместились, задев что-то очень правильное. Терн дернулся, прикусил губу и на секунду прикрыл глаза, пытаясь не задохнуться от внезапной волны.       — Аккуратнее, — выдохнул он, когда смог говорить.       — Я? — в темных глазах Маахеса плескалось невинное недоумение, которое не обмануло бы и ребенка. — Я просто танцую.              — Врешь, — хихикнул Терн, но сил на полноценную пикировку уже не осталось.       — Немного, — согласно кивнул Маахес и развернул его обратно лицом к себе. В глазах полыхало предвкушение.       Вокруг них по-прежнему танцевали эльфы, кто-то косился на странную пару, кто-то улыбался им вслед. Но Терн уже не видел никого, кроме Маахеса. Только его руки, его запах, его тяжелый, предвкушающий взгляд.       Когда музыка стихла, они стояли посреди площадки, тяжело дыша. Маахес не отпускал его, гладил большим пальцем по пояснице, и от этого прикосновения по позвоночнику бежали мурашки.       — Натанцевался? — спросил Маахес, и голос его звучал глухо, с хрипотцой.       — Нет, — выдохнул Терн. — Но если мы продолжим, у меня не останется сил на охоту. — Охота, — Маахес повторил это слово с таким вкусом, будто пробовал дорогое вино. — Я помню. И я очень, очень голоден.       Он перехватил руку Терна и, не обращая внимания на любопытные взгляды, потащил его прочь с площадки, в сторону леса.       Они почти бегом пересекли площадку, лавируя между замешкавшимися парами, и выскочили на край яруса, где их дожидался Беркут. Грифон при виде хозяина оживился, хлопнул крыльями и нетерпеливо переступил с лапы на лапу — будто тоже чувствовал, что веселье только начинается.       — Надеюсь, твой зверь знает дорогу, — бросил Маахес, помогая Терну взобраться в седло и с привычной ловкостью устроился сзади.       — Он знает меня, — отозвался Терн, натягивая поводья. — А я знаю, куда лечу.       Беркут сорвался с места, и лес послушно расступился перед ними. Ветер трепал волосы, приносил запахи цветов и нагретой за день земли. Солнце уже миновало свой зенит и было совсем не жарко, хотя лучи начинали золотить верхушки деревьев.