Кафедра секс-магии

      Летели недолго — Терн выбрал место недалеко от города, на границе рощи и обжитых троп. Когда Беркут пошёл на снижение, Маахес разглядел внизу небольшую поляну, окружённую старыми дубами. Сквозь листву пробивались косые вечерние лучи, рисуя на траве длинные тени.       Грифон мягко коснулся земли, и Терн, спрыгнув, похлопал его по холке.       — Жди здесь, — шепнул он, и Беркут, понимающе моргнув, отошёл в тень деревьев.       Маахес огляделся. Поляна как поляна — красивая, уютная, залитая тёплым светом. Если не считать того, что в двадцати шагах отсюда, за кустами, угадывалась тропинка. Он вопросительно поднял бровь.       — Здесь ещё ходят?       — Иногда, — беззаботно подтвердил Терн. — Кто-то возвращается с рынка, кто-то спешит в гости… Но лес меня слушается. Если кто-то рискнёт свернуть с тропы, ветки зашумят. Мы успеем… ну, ты понял.       — Замереть, — усмехнулся Маахес.       — Именно. — Терн шагнул ближе, и в его глазах заплясали смешинки. — Это же игра, кот. Без зрителей никакого риска. А так — почти как на публике, но безопасно.       — Рискованная игра, — Маахес провёл пальцем по его скуле, очертил линию челюсти. — Мне нравится.       Терн перехватил его руку, поцеловал запястье и отступил на шаг.       — Но сначала… ты обещал мне букет.       Маахес замер, вспоминая. А потом до него дошло, и он хрипло рассмеялся.       — Анилингусов, значит?       — Конечно, — Терн развёл руками, и в этом жесте было столько наглого обаяния, что у Маахеса перехватило дыхание.       Он усмехнулся и, не дожидаясь ответа, начал раздеваться.       Медленно. Так, как умеют только эльфы, для которых каждое движение — танец, а собственное тело — часть леса. Солнце золотило его кожу, длинные тени от деревьев ложились на траву причудливым узором, и Терн в этом свете казался созданным из света и тени.       Сначала туника — он стянул её через голову плавно, почти лениво, давая Маахесу насладиться видом: разворот плеч, изгиб позвоночника, тонкая талия, переходящая в округлость бёдер. Пальцы Терна задержались на шнуровке штанов, и он обернулся через плечо, встречаясь с потемневшим взглядом мужа.       — Смотри, — шепнул он.       Маахес смотрел. Жадно, не отрываясь, впитывая каждую линию, мускулы, игру теней, что ложились на бледную кожу. Терн не торопился — он позволял себя разглядывать, наслаждаясь этим не меньше, чем Маахес. Когда штаны упали к ногам, он перешагнул через них и остался стоять — нагой, беззащитный и одновременно властный, потому что сейчас он здесь был хозяином положения.       Лес отозвался на его безмолвный зов. Из земли у ног Терна потянулись тонкие, гибкие корни, сплетаясь в нечто, напоминающее опору. Лианы скользнули по бёдрам, по ягодицам, не сковывая, а приглашая опереться, прогнуться, открыться. Терн откинулся назад, опираясь на сплетённые корни, и его тело выгнулось, подставляя себя — всего себя — под взгляд Маахеса.       — Подойди, — выдохнул он. — Я жду свой букет.       Маахес шагнул к нему. Колени опустились на мягкий мох, руки легли на бёдра Терна — не торопясь, поглаживая, согревая. Он смотрел на него снизу вверх — на разгорячённую кожу, на приоткрытые губы, на глаза, в которых плескалось предвкушение.       Терн видел, как изменилось лицо Маахеса в этот момент. Исчезла обычная жёсткая маска — осталось только обнажённое, почти пугающее в своей силе желание. Но было в этом желании что-то ещё, от чего у Терна перехватило дыхание: не просто голод, а какая-то отчаянная потребность быть единственным, кто видит его вот таким — открытым, дрожащим, его.       — Держись, я настроен серьезно, — хрипло сказал Маахес, проводя губами по внутренней стороне бедра.       Терн вздрогнул, но не ответил — только сильнее вцепился в лианы.       Первое касание языка было глубоким, сразу — никаких прелюдий, только жадное, голодное погружение. Маахес брал своё, и Терн выгнулся ему навстречу, застонав в голос. А в следующую секунду пальцы Маахеса нащупали то, что искали, — нить анальных бус, аккуратно выведенную наружу.       И началось.       Язык работал без остановки — глубоко, ритмично, обводя чувствительные края, проникая внутрь, дразня. А пальцы в это же время играли с бусами — то слегка натягивали нить, заставляя шарики давить изнутри, то подталкивали обратно, чтобы через мгновение снова потянуть. Вход-выход, вход-выход — в такт языку, в такт стонам Терна.       — О… демоны… — выдохнул Терн, запрокидывая голову.       Маахес только усмехнулся — Терн почувствовал вибрацию — и усилил напор. Язык проникал всё глубже, пальцы натягивали нить всё сильнее, и каждый шарик, проходящий через сфинктер, отдавался внутри сладкой судорогой.       Терн уже не контролировал себя — он стонал в голос, выгибался, подавался навстречу. С движением языка, с натяжением бус внутри закипало что-то нестерпимое, горячее, требующее выхода. Он чувствовал, как приближается к краю.       — Маахес… — голос сорвался на хрип. — Я… если ты не остановишься… я сейчас…       Маахес замер. Ровно настолько, чтобы Терн почувствовал край — и не перешагнул. Язык замер, пальцы отпустили нить, давая бусам уйти обратно. Терн выдохнул с мукой — слишком близко.       — Нет, — выдохнул Маахес, поднимая голову. Губы у него блестели, дыхание сбилось, но в глазах горел охотничий азарт. — Не сейчас. Я тебя ещё не поймал. Терн застонал — жалобно, почти обиженно, всем телом подаваясь навстречу, умоляя продолжить.       — Это пытка, — выдохнул он.       — Это игра, — поправил Маахес, поглаживая его бедро успокаивающе. — Ты сам выбрал правила. Сладкая пытка, помнишь? Когда я тебя найду — тогда и получишь всё.       Он медленно поднялся, давая Терну возможность перевести дух. Тот судорожно дышал, всё ещё вцепившись в лианы. Тело била крупная дрожь, бёдра мелко подрагивали, а в глазах стояла такая страсть пополам с голодом, что Маахесу пришлось сделать над собой усилие, чтобы не рухнуть обратно на колени и не довести Терновника. Но правила есть правила.       — Букет вручён, — сказал он, облизывая губы. — Но главный приз — тому, кто первый найдёт.       Терн сглотнул, с трудом фокусируя взгляд. Перед глазами всё ещё плыло, в ушах шумела кровь, а где-то внизу живота всё ещё пульсировало неутолённое желание.       — Ты… ты невозможный, — выдохнул он.       — Я творческий, — усмехнулся Маахес. — Правила помнишь? Считаю до ста.       — Вперед, — Терн заставил себя выпрямиться. Ноги дрожали, подкашивались, но он удержался. Провёл ладонью по лицу, стирая испарину, и улыбнулся — криво, но с тем самым вызовом, от которого у Маахеса каждый раз перехватывало дыхание. — Только не жульничай.       — Я никогда не жульничаю, — оскорбился Маахес, но улыбка говорила об обратном.       Терн шагнул к кромке леса. На миг обернулся — косые лучи солнца скользнули по его лицу, по влажным губам, по глазам, в которых горел азарт.       — Считай, — бросил он и исчез между деревьями.       Сто. Девяносто девять. Девяносто восемь…       Терн летел сквозь лес, почти не касаясь земли. Трава едва пригибалась под босыми ступнями. Воздух бил в лицо, коса хлестала по спине, приносил запахи вечернего леса — влажной коры, цветов, нагретой за день листвы. И каждый вдох отдавался где-то глубоко внутри сладкой судорогой.       Тело горело.       Ветки скользили по бёдрам, по животу, по груди, оставляя на разгорячённой коже прохладные дорожки, и Терн вздрагивал от каждого прикосновения, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий клубок.       Он был голый. Абсолютно, непристойно голый. Член, и без того возбуждённый после ласк Маахеса, сейчас стоял твёрдо, при каждом шаге липко задевая то живот, то бедро, и от каждого касания по позвоночнику бежали мурашки. Губы, опухшие от поцелуев и не только, всё ещё хранили вкус Маахеса — терпкий, солоноватый, сводящий с ума.       Восемьдесят. Восемьдесят два…       Он петлял между стволами, выбирая путь бездумно, на чистом инстинкте. Лес слушался его, расступался, помогал — корни убирались с дороги, ветки поднимались выше, давая проход. Терн мог бы бежать так долго, растворяясь в зелени, становясь частью этого мира.       Но сегодня он не хотел растворяться.       Сегодня он хотел, чтобы его нашли.       Эта мысль пульсировала где-то в затылке, смешиваясь с азартом. Потому что одновременно ему хотелось бежать, прятаться, заставлять Маахеса искать — и хотелось, чтобы тот нашёл его быстро, схватил, прижал к земле и…       Терн мотнул головой, отгоняя картинку, и рванул быстрее.       Семьдесят один. Семьдесят два…       Он выскочил на небольшой пригорок и замер, оглядываясь. Место ему понравилось сразу — старый дуб с разлапистыми корнями, которые сплетались в настоящую пещеру, укрытую со всех сторон папоротником. Рядом — низкая ветка, на которой можно лечь, если подтянуться. Идеально.       Терн метнулся к дубу, в три прыжка взлетел на ветку и затаился, прижавшись к тёплой коре. Тело била мелкая дрожь — от возбуждения, от бега, от предвкушения. Он слышал, как бешено колотится сердце, и боялся, что этот стук выдаст его раньше времени.       Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто.       Тишина.       Лес замер. Даже птицы притихли, будто чувствуя, что сейчас здесь начнётся что-то важное. Терн затаил дыхание, вслушиваясь, внюхиваясь, впитывая каждое движение воздуха.       И — почувствовал.       Маахес крался. Терн не видел его, не слышал, но знал — той глубинной, звериной частью, которая в этом лесу была сильнее любой магии. Демонолог двигался бесшумно, но лес передавал Терну его присутствие: чуть дрогнула ветка там, где Маахес обошёл куст, настороженно замолчали сверчки, воздух стал плотнее, напряжённее.       Он близко.       Терн замер, стараясь даже не дышать. Магия скрывала ауру, запах перебивали цветы — у Маахеса не было ни единого шанса найти его по следу.       Но Маахес искал по-другому.       Терн увидел его краем глаза — тень скользнула между стволов метрах в двадцати. Высокая фигура двигалась плавно, хищно. В вечернем полумраке Маахес казался порождением леса — или охотником, для которого лес не преграда, а союзник.       Терн смотрел, как Маахес крадется внизу, и с каждым его бесшумным шагом внутри всё туже закручивалась пружина — где-то внизу живота, в кончиках пальцев, в бешено колотящемся сердце. Каждый мускул тела, казалось, кричал: «Беги!», но член, налившийся до боли, требовал: «Дождись. Пусть найдет». А в лице Маахеса, когда тот на мгновение замер, прислушиваясь, Терн уловил не просто сосредоточенность охотника — там было что-то первобытное, почти звериное, от чего по коже бежали мурашки уже не только от вечерней прохлады.       Маахес искал. Останавливался, прислушивался, вглядывался в темноту. И Терн, глядя на это, чувствовал, как возбуждение накатывает новой волной — от осознания, что этот сильный, опасный мужчина ищет его, хочет его, готов поймать и взять.       Рука сама скользнула вниз.       Терн прикусил губу, чтобы не застонать, когда пальцы сомкнулись на члене. Тот был горячим, твёрдым, и первое же касание отдалось вспышкой где-то в пояснице. Он начал двигать рукой — медленно, почти невесомо, боясь сорваться слишком быстро.       Маахес сделал ещё несколько шагов. Остановился прямо под деревом, метрах в пяти от дуба, и замер, поводя головой, будто принюхиваясь.       Терн замер тоже. Пальцы замерли на члене, дыхание остановилось.       Маахес стоял так близко, что можно было разглядеть игру теней на его лице. Стоял и молчал. А Терн смотрел на него сверху — на широкие плечи, на напряжённую спину, на руки, которые какое-то время назад ласкали его до беспамятства, — и чувствовал, как внутри закипает желание такое острое, что хочется закричать.       Он медленно, очень медленно возобновил движения. Мастурбировал, глядя на мужа, который искал его в трёх шагах, и от этого запретного, эксгибиционистского восторга голова шла кругом. Скрип ветки, шорох листвы отдавался пульсом в паху, и Терн чувствовал, что ещё немного — и он сорвётся, кончит прямо здесь, на ветке, глядя на ничего не подозревающего Маахеса.       А потом Маахес поднял голову.       Их взгляды встретились.       Терн успел увидеть, как меняется выражение его лица — от сосредоточенного поиска к мгновенному, ослепительному торжеству. Но под этим торжеством, в самой глубине тёмных глаз, плеснулось что-то такое жадное, такое обнажённо-голодное, что у Терна на миг перехватило дыхание — будто Маахес смотрел не просто на добычу, а на единственное в мире существо, способное утолить этот голод.       — Попался, — одними губами сказал Маахес.       Терн не стал ждать.       Он сорвался с ветки, даже не глядя, куда прыгает, — просто в полёт, в бег, в спасительную чащу леса. Ноги ударились о землю, подкосились, но он удержался и рванул вперёд, слыша за спиной тяжёлый топот.       Погоня началась.       Терн летел сквозь лес, не разбирая дороги, на чистом адреналине. Ветки хлестали по голому телу, оставляя красные полосы, но он не чувствовал боли — только бешеный стук сердца и пульсирующее внизу живота желание. Он знал, что Маахес не отстаёт — слышал его дыхание, его шаги, его уверенное «я тебя не упущу».       И от этого хотелось бежать быстрее.       И хотелось, чтобы догнал.       Лес кончился внезапно — Терн вылетел на небольшую поляну, залитую косыми вечерними лучами, и на миг ослеп после лесной тени. Этого мгновения хватило.       Маахес настиг его рывком — сильные руки обхватили за талию, прижали к разгорячённому телу, повалили в мягкий мох. Терн закричал — от неожиданности, от восторга, от того, как грубо и правильно его схватили, — и тут же захлебнулся криком, потому что Маахес впился в его губы поцелуем.       Жадным, глубоким, победоносным.       — Попался, — выдохнул Маахес ему в губы, когда они оба смогли оторваться друг от друга на вдох. В глазах горело торжество и голод. — Моя мышка попалась. Маахес не дал ему опомниться. Поднял, прижал спиной к шершавому стволу — кора впилась в лопатки, но Терн даже не почувствовал боли, только новую волну возбуждения от этой грубой, собственнической хватки.       — Думал, убежишь? — выдохнул Маахес ему в шею, прижимаясь всем телом.       И Терн вдохнул его запах. Запах магии Маахеса сейчас был концентрированным, почти осязаемым — пряные восточные специи, табак и сандаловое дерево. Терн чувствовал, как изменяется аромат, как его собственная магия сливается в одно омбре.       — Нашёл, — выдохнул Терн, запрокидывая голову и подставляя шею под жадные поцелуи. — И что дальше?       Маахес в ответ только рыкнул — и прикусил кожу там, где пульс бился особенно сильно. Терн застонал, выгибаясь, и вместе со стоном из него выплеснулась первая волна магии — сладкая, тягучая, пахнущая мёдом и травами. Она растеклась по коже, смешиваясь с запахом Маахеса, и от этого смешения у Терна перехватило дыхание.       Он вжимался в это горячее тело, чувствуя, как Маахес трётся об него — ритмично, настойчиво. Тёмная, тяжёлая энергия демонолога встречалась со светлой, текучей эромагией Терна, и в месте их соприкосновения проскакивали горячие разряды — настоящие, физически ощутимые, от которых по коже бежали мурашки.       — Раздевайся, — выдохнул Терн, лихорадочно тянясь к шнуровке на его штанах. Пальцы дрожали, не слушались.       Маахес усмехнулся — довольно, по-хозяйски — и перехватил его руки, прижимая к стволу над головой.       — Не так быстро, — выдохнул он, снова вжимаясь бёдрами. — Я тебя ловил. Я заслужил вести.       — Ты заслужил, — Терн уже не узнавал свой голос. — Всё, что хочешь. Только быстрее.       Магия вокруг них уже не просто пульсировала — она гудела, набирала силу, как поток перед водопадом для восприятия демонолога. Терн же чувствовал её запах — горячий, пряный, с металлическими нотками адреналина. Это адреналин погони, понял он. То, ради чего затевалась эта игра. Дикий, первобытный страх быть пойманным — и восторг от того, что тебя настигли.       Маахес шагнул назад, стягивая рубашку. Терн смотрел, как двигаются мышцы на его торсе, и одновременно нюхал — впитывал аромат разгорячённой кожи, к которому примешивался всё тот же густой, тёмный магический фон. Когда он шагнул ближе, прижимаясь, их магии встретились вплотную — и Терна накрыло волной такой силы, что на мгновение потемнело в глазах.       — Помоги, — выдохнул он, дёргая пряжку мужа первым.       Маахес помог — расстегнул штаны, стянул их вместе с бельём, и Терн наконец почувствовал его кожей к коже. Горячий, твёрдый, готовый. Пальцы демонолога скользнули вниз, нащупывая нить. Короткий, уверенный рывок — и бусы выскользнули, заставив Терна выдохнуть с облегчением и сожалением одновременно.       Терн застонал, прижимаясь, трением пытаясь получить хоть каплю облегчения, но Маахес подхватил его под бёдра, приподнимая, прижимая к стволу.       — Садись, — выдохнул он.       Терн обхватил его талию ногами, чувствуя, как головка упирается в него, скользит по влажной коже. И вместе с этим скольжением их магии сплетались в тугой, пульсирующий жгут. Терн чувствовал каждую эмоцию Маахеса — торжество охотника, голод, нежность, спрятанную глубоко внутри. А Маахес, судя по тому, как переменился запах его магии, чувствовал то же самое — азарт Терна, его возбуждение, его отчаянное желание быть взятым.       Медленно, мучительно медленно Маахес начал входить.       И мир снова превратился в калейдоскоп ощущений.       Терн вдохнул — и не мог выдохнуть. Аромат их соединённой магии был таким плотным, таким осязаемым, что, казалось, его можно пить. Сладкий мёд эромагии Терна и тёмная, дымная энергия Маахеса смешивались, рождая нечто третье — горячее, живое, пульсирующее в такт их движениям.       — Ещё, — выдохнул Терн, впиваясь ногтями в плечи. — Сильнее.       Маахес вошёл резче, глубже, и Терн закричал. Вместе с криком из него выплеснулась новая волна манны. И в ответ тёмная магия Маахеса обволокла его, приняла, удержала.       Где-то далеко хрустнула ветка.       Терн замер, прислушиваясь, и почувствовал, как Маахес замер тоже. Сердце бешено колотилось, но не от страха — от восторга. Кто-то был рядом. Кто-то мог их видеть.       И вместе с этим осознанием в кровь выплеснулся адреналин — чистый, острый, как лезвие. Терн вдохнул его — этот запах риска, запретности, публичности — и почувствовал, как магия откликнулась на него новым витком силы. То, что текло между ними ровным потоком, вдруг взметнулось, заклубилось плотным вихрем, вбирая в себя этот дикий, первобытный восторг.       — Там кто-то есть, — выдохнул Терн, и в голосе его звенело не предупреждение, а приглашение.       Маахес усмехнулся — той самой хищной усмешкой. И двинулся снова.       Медленно. Глубоко. Заставляя Терна стонать в голос, не сдерживаясь.       — Пусть смотрят, — выдохнул Маахес ему в губы. — Ты же этого хотел.       Да. Этого. Чтобы кто-то видел. Чтобы кто-то стал свидетелем того, как Маахес берёт его — жадно, собственнически, до полного забытья. Чтобы чужая энергия, чужое возбуждение, чужой взгляд вплелись в их ритуал, усилили его стократно.       Маахес ускорился, вбиваясь в него ритмично, глубоко, попадая в самую чувствительную точку почти с каждым движением. Терн уже не контролировал себя — он царапал спину, кусал губы, ловил ртом воздух.       Где-то слева снова хрустнуло — ближе. Терн повернул голову и сквозь пелену наслаждения увидел мелькнувшую между деревьями тень. Кто-то стоял там, в полумраке, и смотрел.       Осознание этого ударило под дых — и одновременно подбросило на новую волну. Адреналин от присутствия зрителя вплёлся в магию, закрутил её тугим жгутом, и Терн почувствовал, как внутри закипает что-то нестерпимое, неудержимое.       — Смотри, — выдохнул он, обращаясь и к Маахесу, и к тому, невидимому наблюдателю.       Маахес в ответ только рыкнул — и в последнем, решающем движении вошёл в него до конца.       Их магия взорвалась одновременно.       Терн не видел, но всем существом ощутил эту вспышку — ослепительный выплеск силы прокатился по телу горячей волной, от которой перехватило дыхание и зазвенело в ушах. Запах их соединённой силы стал таким насыщенным, что кружилась голова — мёд, дым, цветы, пот, секс и поверх всего этого тонкая, острая нотка чужого возбуждения, доносящаяся из-за деревьев.       В тот миг, когда тело Терна содрогалось в оргазме, он почувствовал, как руки Маахеса сжались на его бёдрах до боли — и сквозь пелену собственного крика расслышал низкий, рваный выдох мужа, в котором смешались торжество, облегчение и что-то похожее на благоговение. Терн не видел его лица, но всем телом ощутил, как Маахес на миг прильнул к нему, уткнувшись лицом в изгиб шеи, — жест, слишком интимный для простой страсти, слишком уязвимый для хищника, только что загнавшего добычу.       Он кончил с криком — и вместе с криком из него выплеснулось всё, что копилось весь этот вечер: азарт погони, страх быть пойманным, восторг от того, что его настигли, стыд и гордость от того, что на них смотрят. И магия Маахеса приняла это, вобрала в себя, усилила и вернула обратно, замыкая круг.       Терн повис на нём, тяжело дыша, чувствуя, как по спине бегут мурашки остывающей страсти. Магия вокруг них медленно успокаивалась, сворачивалась, но не исчезала — тёплым коконом окутывала их тела, напитывая, восстанавливая.       Маахес всё ещё прижимал его к себе — не отпуская, не позволяя отстраниться. Терн чувствовал, как бешено колотится его сердце, как сбито дыхание, и вдруг понял, что в этой хватке нет ничего от победителя. Только отчаянная потребность удержать, не потерять, быть рядом.       Где-то в лесу снова хрустнула ветка — уже дальше, удаляясь.       — Кажется, у нас были зрители, — выдохнул Терн, когда смог говорить.       Маахес усмехнулся, прижимая его крепче.       — Кажется, ты именно этого и добивался.       — Может быть, — Терн улыбнулся, прижимаясь щекой к его плечу. Потом добавил, прикрывая глаза: — Ритуальная практика удалась?       — Более чем, — голос Маахеса звучал низко, довольно. — Никогда такого не испытывал. Как будто адреналин подпитывал её. Чем ближе был тот… наблюдатель, тем сильнее становился поток.       — Ритуал сработал, — Терн улыбнулся, не открывая глаз. — Эмоции риска и эксгибиционизма дали именно тот выплеск, который я и предполагал. Если бы мы сейчас замерили уровень магии…