Кафедра секс-магии

      В Лесу Терновник с Маахесом провели три недели, иногда возвращаясь в Вольный институт, а Маахес — в человеческую столицу по срочному вызову от Гильдии магов. Муж честно рассказывал Терну о том, что разведчики из людей нашли место, о котором говорила Росянка.       Конечно, близко туда никто не подходил, чтобы враг не раскрыл себя раньше времени. Однако происходили закулисные совещания не только с Маахесом, а со всеми мало-мальски значимыми магистрами. Амариллис тоже не был единственным правителем, включённым в это дело. Готовилась масштабная тайная операция по искоренению последних остатков Братства Неразрывных Цепей.       И если в первые несколько дней Терновник сильно переживал относительно происходящего, то потом просто понял, что устал трепать себе нервы. Последние полгода отняли слишком много сил и негативных мыслей, догадок и прогнозирования самых ужасных сценариев. Но после нескольких не очень приятных бесед с Маахесом мысленно стало ясно, что всё идёт по плану Хеассара.       Главные политические силы на международной арене должны были решить, что делать с такой серьёзной проблемой, как Братство Цепей. Конечно же, инициатива по большей части исходила от Ордена Врат и их инквизиторов. Но не только — Херухатри ещё давно удалось заполучить лояльность и уважение орков.       Можно сказать, что этот недалёкий, по мнению любого эльфа (Терновника в том числе), народ считал Высшего демона своим тёмным божеством. Это было достаточно интересное видение с точки зрения разумных рас, уже больше десяти тысяч лет живущих без богов. Как гласили легенды и теологи, боги перестали слышать их ещё давно, но сами разумные отказались от них и возвели Барьер во время Великой войны.       Но Терну всё-таки было очень интересно, кого же тогда призывали орочьи шаманы, если не своих божеств. В оркско-эльфийскую войну их странная, дикая и необузданная магия была ужасающей и взывала к странным силам. Оказывается, это явление исследовали инквизиторы Ордена Врат и пришли к интересным выводам. После установления Заслона у их мира действительно начались проблемы с магическими источниками, а ещё больше — с кругом перерождения душ, потому что установление Барьера было самым масштабным жертвоприношением, и души магов древности так и удерживают это величайшее колдовство в действии.       Но оставшиеся души должны уходить и перерождаться. Тогда, предположительно, каждый народ и вернулся к почитанию душ своих предков. В орочьих трущобах они так же верят в духов-проводников и особенно в кровавые ритуальные убийства. Поэтому в какой-то степени это можно назвать возникновением необычного магического источника, чья природа не была ясна.       Однако Терн не был согласен с такими вольными мыслями, потому что если развивать эти мысли, можно дойти до того, что духи из верований орков и вера эльфов в магию Леса, в бесконечный круговорот жизни и смерти в природе имеют одни корни и логику. Но, конечно же, это невозможно.       Потому что даже эльфы, Перворождённые, не помнили имена забытых богов. Однажды они дискутировали на эту тему с Маахесом, и он обмолвился, что только гномы, давно добровольно изолировавшиеся по большей части у себя в Подгорных королевствах, помнили имена своих божеств, потому что их статуи и алтари до сих пор стоят выдолбленные в древних скальных породах их мира.        гномами вообще была непонятная история: с каждым веком они всё реже и реже контактировали с другими расами. Тогда к их диалогу о прошлом даже присоединился сам Хеассар и высокопарно заметил, что бородатые недоростки, наверное, последние, кто действительно помнит о том, каким был мир до Барьера, потому что их города-подземелья не меняются тысячелетиями. Хеассар, конечно же, побывал и там со своими демонами, но ничего путного от гномов добиться не удалось. В изоляции раса медленно угасала и вырождалась, они слишком сильно были зациклены на былом величии.       «Ходить по Подгорному королевству в некой степени было жутковато даже мне», — эти слова Хеассара отпечатались в памяти Терновника. На закономерный вопрос «почему» демон ответил следующее:       «Осталось не так уж и много этих гномов, живут очень далеко от поверхности земли и редко выходят на поверхность. Когда ты в последний раз слышал про гномье оружие, выкованное Подгорными мастерами и усиленное рунами? Они почти утратили это древнее ремесло, горны кузниц едва ли работают. Я сам видел гномьи клинки и доспехи не больше десяти раз, по большей части в схронах у Братства Неразрывных Цепей и парочки в Ордене.       А там пустующие километры некогда жилых городов, по которым давно никто не ходит. У самих гномов в городе я видел ещё более странную вещь, думаю, она была создана ещё до возведения Барьера. Проржавевший механизм, части которого отсутствовали в большинстве своём, но сохранился основной каркас. Это были словно бы странные доспехи на шарнирах.       Механический голем, который уже никогда не начнёт двигаться. Литой чистый сплав, очень прочный. Но самое странное — оставшиеся кузнецы-гномы пытаются найти источник, чтобы запитывать давно не действующие магические плетения и забытые комбинации рун, приводившие голема в действие. И вот подумай, сколько ещё таких лежит в недрах гор, в пустых туннелях. И что будет, если гномам всё же удастся восстановить одного такого».       Это всё было больше похоже на старые страшные легенды, которые молодые эльфы травили друг другу у костров. Тогда Терновник саркастично заметил, что главная страшилка из этого мира — сам Хеассар, и кто бы уж рассказывал. И в итоге перевёл разговор в шутливое рассуждение о том, остались ли у гномов представительницы прекрасного пола, а если и остались, то есть ли у них борода. Терновник заявил, что было бы неплохо отправить гномам парочку трактатов по секс-магии, чтобы они ковырялись не в каких-то древних механизмах, а друг в друге.       Однако нет-нет, а мыслями он представлял себе эти жуткие тёмные коридоры и застывшие механические фигуры зловещих големов. Звучало достаточно захватывающе, и если бы у Терновника, как у эльфа, не было боязни замкнутых каменных джунглей, особенно без возможности в любой удобный момент выбраться наружу, он бы попросился у Маахеса одним глазком взглянуть на всё это безобразие.       Но, собственно, после этого разговора Терн пришёл к спасительному выводу, что его переживания не делают ситуацию легче и от него уже ничего не зависит. Он сам попросил Маахеса больше не рассказывать ему ничего страшного и кровавого, только если это напрямую не касалось его и Хеассара.       Ожидаемо, что обещанную свадьбу они так и не успели провести. Было слишком тревожно всем. Хотя Маахес сдержал своё слово и был исключительно бережен и внимателен к Терновнику. Каждое свободное время парочка проводила вместе.       Как-то во всей этой суматохе эромаг умудрялся вести и научную деятельность (не без помощи мужа, конечно, а скорее даже благодаря его постоянным напоминаниям). У самого Терновника имелось множество личных разрозненных записей, дневников и рецептов. Но всё это по большей части валялось у него дома, а Терн уже давно систематизировал их у себя в голове. И что-то более-менее классифицированное по темам и так находилось у него в лекциях и семинарах для студентов, да уже выпущенных статьях, особенно по теме борьбы с бесплодием и неудачами в зачатии.       С разрешения Терна Маахес основательно порылся в его записях, имевшейся чужой литературе и исследованиях. Всё было разложено по стопочкам, и вместе с таким педантичным умником, как ректор Вольного института, очень удобно было заниматься сначала «исследовательской» стороной эромагии, а потом довольно наблюдать, как умник-муж пишет статью с твоих слов.       В общем, всё было достаточно обыденно, пока при возвращении в Вольный институт к нему не заглянул Ризар.       Терновник развешивал по комнате сушиться собранные в Лесу травы. Где-то за шкафом чем-то вкусным чавкали лары, которым Терн также не забыл привезти сладкие гостинцы. Маахес, смеясь, сказал, что домашние демонические духи были очень недовольны их долгим отсутствием и немного обижены.       И когда в запахе охранных чар сменились некоторые ноты, Терновник понял, что к нему пришли в гости. И вот в дверь постучали. Эромаг впустил в апартаменты запыхавшегося некроманта с огромными ошалевшими глазами.       — То, что сказал мне Иссад, это правда? Было найдено воскрешённое тело Касарина? — задал в лоб вопрос Ризар.       «Маахес», — позвал мысленно Терновник, боясь ответить коллеге так, чтобы не дать лишней информации.       «Можешь подтвердить то, что я уже сказал ему», — хмыкнул супруг и добавил: — «Да, я предложил ему отдать лича, если он сможет сдерживать его и разобраться с Орденом Врат, если тот вдруг вырвется самостоятельно. В обмен на полное содействие мне, включая все ресурсы Алазарисов».       «Мог бы предупредить заранее, что у вас был такой диалог», — фыркнул Терновник, обрадованный решением Хеассара последовать его совету и отпустить Касарина.       — Прости, я задумался, — виновато сказал Терн Ризару. Хотя их мысленный диалог с Маахесом занял какие-то миллисекунды в реальном времени, некромант, конечно же, заметил его задержку. — Да, это правда. Ты знаешь, почему я не сказал сразу.       Последнюю фразу эромаг произнёс виновато. Но Ризар только отмахнулся от этого, давая понять, что это не важно в настоящий момент.       — Ты помнишь, что мы обсуждали? Как думаешь, есть ли вероятность, что Касарин смог сохранить разум?       — Ты некромант, Ризар, — мягко ответил Терновник, — и знаешь, что к восставшему трупу привязана его душа. Даже если мои предположения относительно вашего Сияния верны, это душа взывает к тебе. Но я знаю, что Братству Неразрывных Цепей удалось сохранить воспоминания твоего побратима.       — Ты его видел? — снова спросил некромант, рассчитывая, что эромаг скажет, что в мёртвом поднятом трупе может быть какое-то эхо от личности живого человека.       — Мельком и издалека, — ответил эромаг уклончиво (если его шпионаж через эльфийских пчёл можно было назвать «видел»). — И, по правде говоря, реакция на окружающие раздражители у него есть. Но это высшая нежить, Ризар, он не говорит и долгое время был просто чужим орудием. А уж что касается разумности лича, если Касарин действительно лич… это можешь подтвердить только ты сам.       — О, я займусь этим, — улыбка некроманта была откровенно безумной и одержимой. Затем Ризар посмотрел на Терновника уже серьёзно и оценивающе, явно подозревая, что тот знал намного больше информации, но не мог рассказать.       — Не волнуйся, никто не потребует у тебя быть новым Хараном Алазарисом, — успокоил Терн и добавил: — Если тебя попросят дать доступ в старые лаборатории Харана, просто сделай это.       — Откуда ты… — некромант хотел возмутиться, откуда Терновнику известно об аномалиях в этих подземных лабиринтах.       — Ты сам принимал меня в гостях, разве нет? — намекнул эромаг, следя за узами, чтобы мужья точно не подслушивали.       — Твоё ощущение магии настолько сильное, что ты с расстояния в несколько километров понял?       — Не сразу, но было сложно не заметить давление эманаций магии смерти, — Терн дёрнул плечом, вспоминая, что действительно не сразу обнаружил что-то ненормальное в поместье у Ризара. С первого взгляда это было логично — наличие отрицательной манны в жилище некроманта.       — Ладно, я вернусь к Маахесу с ответом, — предупредил некромант и выбежал из апартаментов Терна.       Эромаг продолжил прерванное занятие, пока через пару часов его не позвал Хеассар по узам.       «Хочешь посмотреть на лича моими глазами?» — закинул удочку демон. Терновник ожидал, что он свяжется ещё раньше.       Эромаг знал, что не может присутствовать лично — супруг точно бы его не отпустил. Даже несмотря на то, что благодаря Сиянию его изначально светлая магия может переносить эманации магии смерти. Но ни Хеассар, ни Маахес не были готовы проверять это. Поэтому Терн даже не стал просить о личной встрече по передаче лича, хотя ему очень хотелось быть рядом и поддержать друга в такой момент.       «Конечно, хочу», — улыбнулся Терновник, не скрывая своей радости, что Касарина передадут прямо сейчас.       Эромаг лёг на постель и закрыл глаза, чтобы погрузиться в восприятие Хеассара.       Конечно, Маахес не отвёл некроманта к логову демонов. Он перенёс их порталом из Вольного института и зачем-то прихватил с собой и Вирика. Подмастерье выглядел очень серьёзно и был готов помогать своему учителю.       Но в данный момент Терновника интересовал только Ризар. Некромант стоял в лесном вечернем пролеске, напряжённо застыв при виде демонов. Лича вёл лично Хеассар и Скерр. Они были скованы сложными заклинаниями и сдерживающими печатями.       Конечно же, живой мертвец выглядит ужасно, и Терновник внутренне передёрнулся от рваной гнилой плоти и отсутствующего глаза в глазнице. Да и весь облик Касарина словно бы говорил, что ничего живого и разумного там не осталось.       Но Терн прекрасно знал, что всё не так просто, учитывая связь обоих мэтров между собой. Как только Ризар разглядел за спиной Хеассара фигуру своего побратима, он тут же бросился к нему, не боясь чудовищного давления демонических аур и позабыв о своём первородном страхе перед ними.       Перед Ризаром стоял не просто ходячий труп, а его давний член семьи, который даже посмертно был намерен его защищать.       «Посмотри на их ауры в магическом спектре, пожалуйста», — попросил Терновник Хеассара, чтобы сравнить свои ощущения от аромамагии и связь их аур через мужа.       «Хочешь увидеть что-то конкретное?» — удивился демон, но просьбу выполнил. И вот Терновник наблюдал, как яркая и живая аура некроманта подходит к тёмному пятну с алыми всполохами в самой середине — так выглядит магический фон лича. Но сколько бы ни смотрел, не мог выявить свидетельство разумности.       «Как думаешь, он неразумная Высшая нежить?» — вопросом на вопрос ответил эромаг, печально наблюдая, как Ризар трепетно вглядывается в лицо Касарина. Но лич стоял с абсолютно безразличным выражением лица и никак не реагировал на Ризара, смотря сквозь него единственным мутным глазом.       «Фактически да», — ответил Хеассар, передавая в руку мэтра ключ-диактиватор для магических цепей, который также выполнял контрольные функции, как узда для магиков.       — Здравствуй, Касарин, давно не виделись, — ласково сказал Высшей нежити некромант, проверяя его всевозможными диагностическими заклинаниями. — Выглядишь ужасно, но это дело легко поправимое.       «Есть какое-то "но"?» — Терновник уловил в словах мужа недовольство.       «Мы так и не смогли пробиться к воспоминаниям его души и вытащить, что нужно», — ответил Хеассар и добавил: «Помнишь, вы с Маахесом говорили о сноходцах?»       «Да, они маги разума…» — и тут Терновника осенило. — «При жизни или даже на пороге смерти Касарин мог запечатать свою магию, сознание и душу. Маахес сказал, что их суть перемещается из физического тела в другой объект, даже в животного». «Да, вот только никаких следов этого нет», — мрачно сказал Хеассар, всё ещё раздосадованный своей неудачей.       «Это и прекрасно, Хеассар», — довольно улыбнулся Терновник, довольный, что его мужу не удалось расковырять возможно единственное, что осталось Ризару от его побратима. Демон счёл, что лучше с Терном не спорить, и по-умному промолчал.       — Мастер Иссад, не могли бы вы дать мне отпуск и открыть портал к поместью Алазарисов? Все расходы можете вычесть из моего жалования. И я буду ждать ваших запросов, что от меня требуется.       Терновник уже был полностью поглощён этой идеей и, прежде чем Маахес ответил согласием, он спросил у Хеассара:       «Можно, попробую применить своё маговоприятие?» — это означало, что эромаг задействует их узы более плотно и соотнесёт сознание с демоном, накладывая их восприятие магии друг на друга.       «Хорошо, но последствия тебе известны», — хмыкнул Хеассар, довольный любым тесным контактом с эромагом.       Терновник воззвал к демонической сути супруга, сознанием тянусь к чужой магии. И вот его погладила сладкая волна их единения. В реальности тело Терна начало потряхивать, а к животу прилила приятная тяжесть. Но синестет, привыкший манипулировать тончайшими запахами, чтобы творить магию, быстро адаптировался и смог взять всё под контроль. Он не боялся соединять свой разум с демоном, одновременно этим жестом давая понять, что доверяет ему.       Хеассар не обманул его надежд и доверия, а Терновник давал понять, что рушит воздвигнутую между ними стену.       Поэтому демону стало известно о возможном слиянии между двумя некромантами — живым и мёртвым. И почему Терновник сказал, что союз с Ризаром поможет достигнуть цели Херухатри.       «Да, я чувствую запах магии разума», — обрадованно сказал Терновник, заново изучая Касарина и Ризара. — «Думаю, Касарин специально привязал свою душу к своему мёртвому телу или даже органу. Ризар же будет вскрывать своего лича?»       «Конечно, будет», — в их обсуждение не мог не вклиниться Маахес, открывающий портал.       «Спорим, Касарин привязал себя к сердцу?» — сделал ставку Терновник. — «Очень символично и по-некромански саркастично».       «Думаешь, безопасно просто оставить лича Ризару и ждать, что они разберутся сами?» — хмыкнул Маахес, чувствуя эхо жара от предыдущего соприкосновения сознаний Хеассара и Терновника.       «Да, Касарин, я думаю, не рискнёт показать свою разумность кому-то постороннему в первую очередь из-за самого Ризара и его безопасности», — не терял своего оптимистичного настроя Терн, а потом вспомнил о «последствиях их слияния». — «Вы сейчас будете заняты?»       «Нет, больше нет», — ответил Хеассар, но с иным подтекстом.       Впечатлённые сценой воссоединения Ризара и Касарина, вся троица решила, что им нужно провести время вместе.

***

      Выйдя из марева портала, Ризар, цепко держащий Касарина за кандалы, провёл его в свою лабораторию. Гнойничок встретил хозяина бессмысленным взглядом, даже не испугавшись Высшей нежити.       Некромант без прелюдий просто затащил лича на секционный стол. Когда-то они вдвоём стояли у такого же, склонившись над трупами, и Касарин шутил про «вечеринку в компании мертвецов». Сейчас Ризар почти грубо взвалил лича на стол. Кандалы лязгнули, ударившись о край. Мёртвое тело не воспротивилось — только голова мотнулась, и единственный глаз, мутный, с застывшей пеленой, на мгновение уставился в потолок.       Пальцы Ризара дрожали, когда он срезал остатки одежды. Лоскуты гнилой ткани падали на пол, обнажая то, во что превратилось тело того, кого он когда-то знал лучше собственного отражения.       «Демоны, Касарин…»       Кожа — серая, местами обнажающая сухожилия и кости. Грудная клетка впалая, рёбра проступают буграми под тонкой, словно пергамент, плотью. Левая рука искорежена, ногтей нет, только жёлтые, слоящиеся пластины. В одном месте — на бедре — зияла глубокая рана, не зажившая, не затянувшаяся, с рваными краями, откуда сочилась тёмная, густая жидкость, пахнущая железом и ещё чем-то… чем-то, что заставляло сердце Ризара сжиматься от смеси ужаса и нежности.       Но лицо…       Ризар заставил себя посмотреть в это лицо.       Кожа на щеках обтянута, под ней проступают очертания черепа. Нос почти истлел — осталась только хрящевая перегородка. А глаз… один глаз отсутствовал полностью: пустая, тёмная глазница. Второй — мутно-чёрный, с лопнувшими сосудами, смотрел в никуда, не выражая ровным счётом ничего.       Конечно, логичнее было позвать танатопрактика-некроманта. Эти ребята за умеренную плату и без лишних вопросов восстанавливают внешность умерших: подтягивают кожу, вставляют стеклянные глаза, лепят новые носы. У них даже очередь из тех, кто не готов смотреть на разлагающуюся плоть родственников.       Но Ризар не позвал. Не потому, что жалко денег. И не потому, что не доверяет чужакам. Он хотел сделать это сам.       Пальцами, которые помнили, как Касарин смеялся. Инструментами, которыми они когда-то работали вместе. Он знал: любой посторонний, увидев лича, либо сбежит, либо доложит Ордену. А Ризар не мог рисковать.       В конце концов, он не был единственным магом, который отказывался расстаться с близким человеком. Такое случалось. Случалось, что некроманты хранили тела в подвалах годами. Но Ризар перешагнул все рамки принятых приличий. Даже в сообществе некромантов, где смерть — это просто сырьё, его одержимость считалась нездоровой. Но ему было плевать.       Восстановить кости и плоть на теле легко, но вот лицо… Некромант без содрогания, но с грустью посмотрел в лицо нежити. Да, особенно сложно воссоздать такой же глаз из неживой плоти.       Ризар зацепился взглядом за странный вытянутый шрам на груди Касарина. Пальцы мэтра коснулись неровных краёв рубца и проследили его. Внезапно под пальцами что-то гулко отозвалось. Ризар явно почувствовал под кожей словно бы странное присутствие магии живого Касарина.       Некромант бесстрастно взял скальпель со стола, думая, придётся ли полностью вскрывать грудную клетку…       Но его глаза встретились с единственным чёрным глазом Высшей нежити. Ризар точно помнил, что до этого безвольный взгляд лича не был направлен на него. Однако тело было под полным контролем уз, наложенных демонами и Иссадом.       Некромант не стал мелодраматично звать побратима по имени, а сконцентрировал магию на ладони и снова положил к груди. Одновременно с этим взывая к их хрупкой связи. Опять под рёбрами лича что-то разгоралось магическим свечением, ловя ритм пульсации крови в висках некроманта.       Пришёл слабый, едва уловимый отклик присутствия чужого разума. Не ослабляя контроля над физической оболочкой лича, Ризар целенаправленно влил магию в источник и более явно начал ощущать присутствие другого.       «Ризар», — слабо пронеслось в мыслях знакомым голосом. Сначала некромант подумал, что принял желаемое за действительное. Но вот зов повторился снова.       «Касарин», — откликнулся некромант, слегка ослабляя свой контроль над нежитью и одновременно формируя успокаивающее заклинание на случай, если лич на него бросится.       Но тот только дёрнулся и поднял руку по направлению к Ризару. Взгляд стал осознанным, и некромант понял, что Касарин действительно разумен и управляет своим телом.       «Ты привязал свою душу к сердцу?» — недоверчиво спросил Ризар, откладывая скальпель, но всё ещё подозрительно не отпуская контроля.       «Да», — Касарин ответил односложно, умалчивая, что заклинание разума, позволяющее заточить саму свою суть в каком-то объекте, буквально превратило себя в живой артефакт. Но Касарин, будучи некромантом, пошёл дальше и привязал себя к своему сердцу, пронзив его при жизни ритуальным кинжалом. Потому что знал: душа и манна концентрируются именно в сердце, и даже если из него сделают нежить или он сам станет личом, тело может быть подконтрольным.       Но после попадания в Братство Неразрывных Цепей ему пришлось запечатать своё сознание и утратить контроль над телом, чтобы никто не смог вытащить его воспоминания. И только для магии Ризара он оставил лазейку, чтобы тот смог прорвать его ментальный барьер.       «При вскрытии была большая вероятность, что ты его оставишь себе. Алазарисы ведь так поступают с ближним кругом?» — иронично добавил лич.       «Но как это возможно?» — Ризар пропустил мимо ушей подначку относительно старых традиций его семьи. Он окончательно отпустил контроль над кандалами, и лич сел.       «Занимательный трюк, который стоит повторять, только если находишься при смерти, — Касарин поймал руку Ризара, считая его пульс. — Ты жив, значит, это было не зря. Я перенёс и запечатал себя в сердце, зная, что нахожусь на пороге становления личом».       — Я постоянно видел тебя во сне, — помолчав, сказал Ризар вслух. И, посмотрев на своего собеседника — Высшую нежить с гниющей плотью и местами выделявшимися костями, — нервно засмеялся.       Касарин разомкнул челюсти, но смог пробулькать в ответ лишь нечто невразумительное. Перешёл на мысленную речь.       «Надеюсь, сны были приятные, — в его голосе прорезалась знакомая ироничная нотка. — А то знаешь, в таком виде я вряд ли гожусь для романтических сновидений. Но ради тебя старался».       «Не скажу, что мне не нравится это слышать, — мысленно усмехнулся Ризар. — Но в таких обстоятельствах…»       Он замолчал. Потом заговорил снова — тихо, глядя куда-то в сторону.       — Ты знаешь, как я оказался в Вольном институте? Не ради науки или денег. Я выменивал у Маахеса Иссада страницы дневников Харана Алазариса. Каждая страница — очередное одолжение, очередное задание. Я перерыл теорию личей от корки до корки. Потому что надеялся. Знал: если кто и сможет сохранить разум после смерти — то только ты. Ты всегда находил лазейки.       Голос его дрогнул.       — Годами я создавал этот ошейник. Не для контроля. Для связи. Чтобы твой разум не угас окончательно. Руны, выверенные до миллиметра. Материалы, которые добывал по всему свету. Я не спал ночами, Кас. Думал о тебе. Только о тебе. Я проверял его на себе. Руны выжигали манну, но я знал: если выдержу я, выдержишь и ты.       Ризар замолчал. Отвернулся.       Плечи его дрогнули. Один всхлип — короткий, вырвавшийся против воли. Потом ещё.       Он не вытирал лицо. Стоял, сгорбившись, и плакал. Впервые за много лет.       — Прости, — прошептал он. — Я должен был найти тебя раньше.       Касарин поднял руку — медленно. Костяшки пальцев легли Ризару на затылок. Холодные.       «Не смей, — мысль пришла резкая, почти злая. — Я помню отрывочные разговоры членов Братства Неразрывных Цепей. Ты искал. Ты здесь. А я… я ждал. Знал, что придёшь».       Костяшка большого пальца — шершавая, холодная — провела по мокрой щеке Ризара, смахивая слезу. Неловко. Почти нежно.       Ризар выпрямился. Шмыгнул носом. Достал ошейник — чёрный металл, тусклое свечение рун.       — Я боялся, что не сработает, — сказал он. — Боялся, что будет поздно.       Касарин посмотрел на ошейник. Потом — на Ризара.       «Одевай».       Он наклонил голову. Подставил шею.       Мёртвая кожа, серые сухожилия, позвонки, проступающие сквозь плоть. Ризар замер на мгновение. Потом аккуратно, почти нежно, защёлкнул замок.       «Как брачный артефакт, — мысленно хихикнул Касарин. — Только кольца не хватает».       — Дурак, — выдохнул Ризар. Без злости.       «Твой дурак. Теперь уже официально».       Ризар избавился от старых кандалов и приступил к латанию серой плоти, параллельно видя мысленный диалог. Профессионал до мозга костей.       «Тебе не удалось перенести свой разум без последствий, — объяснил свой поступок Ризар. — Одержимость некроманта при смерти… Даже ты, маг разума, не смог этого избежать. Что не пускало тебя уйти спокойно? Ты хочешь отомстить Братству?»       Касарин не торопился отвечать, равно как и избавиться от артефакта. Лич молча сидел, позволяя Ризару ходить вокруг себя, методично восстанавливать и наращивать мёртвую плоть. Касарин так же прощупывал артефакт некроманта. Тот не сковывал и не подавлял, как это делали другие, пленившие его.       Но какие-то плетения контроля у Ризара точно были.       «Меня беспокоили только мысли о тебе: выжил ли ты и уйдёшь ли от Братства», — наконец ответил Касарин, и в мыслях некроманта тут же прокрутились последние слова побратима и их поцелуй.       — Значит, твоё посмертное желание — я? — с несколько саркастичной ухмылкой выдал Ризар. Лич просто кивнул, и Ризар припечатал: «Ты оставил меня наедине со своими чувствами, о которых я и не думал долгие годы, всё это пожирало меня изнутри. Столько вопросов к тебе без возможности получить ответ».       «Если бы я сказал, что сожалею, что решился на такое откровение в последний момент, не думая, каково тебе придётся, я бы соврал. Я ни о чём не жалею, кроме того, что не смог быть рядом. И от своих чувств я не отказываюсь, золотой». — В голосе Касарина были грусть и упрямство, но он протянул руки, мягко притягивая некроманта к себе.       — Тогда для тебя не станет проблемой, после того как ты и так отдал мне жизнь, посвятить своё посмертие мэтру Алазарису? — ухмыльнулся Ризар. — Ты станешь объектом для всех моих последующих научных работ на несколько десятилетий вперёд.       «Готов стать твоим Гнойничком номер два, но в лаборатории сидеть не смогу, — с готовностью ответил Касарин. — Будешь брать меня на задания?»       Ризар поднял голову, посмотрел в единственный мутный глаз и улыбнулся. Впервые за много лет — по-настоящему.       — Куда ж я без тебя, Кас.       Лич не ответил. Только прижал крепче. А потом Ризар снова взялся за работу — восстанавливать плоть, искать способы замедлить разложение. Сейчас резервы Касарина были на нуле, но он знал, что личи отлично восстанавливают свой посмертный облик. Нужно только восполнить резерв и помочь восстановить плоть, истерзанную годами плена в Братстве, а потом у Иссада. Но теперь он знал: Касарин рядом. Уродливый, страшный, одержимый одной-единственной целью — быть с ним, защищать его.       И Ризар был одержим ровно так же. Он не собирался отпускать свою высшую нежить. Никогда.