Кафедра секс-магии

      Терновник сидел в своих апартаментах в Вольном институте, окружённом неприступной защитой. За высокими окнами стояла тишина — под магическими куполами было спокойно, но эромаг знал, что там, далеко на востоке, уже строились отряды союзников.       Терн достал из ящика два флакона: первый — горькое зелье усиления связки, второй — для ясности сознания. Выпил оба залпом, поморщился. Рядом с ним тихо лежала фиолетовая змея. Хеассар оставил Уаджит эромагу: если что-то вдруг пойдёт не так и их связь разорвётся, фамильяр демона сможет защитить Терновника и помочь перекидываться сообщениями.       Приняв позу поудобнее, Терн ещё раз окинул взглядом свой арсенал зелий и амулетов, заготовленных на всякий случай. Где-то рядом тихонько попискивали лары: они чувствовали напряжение эромага и оставались с ним, так же как и Уаджит. И вот Терновник судорожно вздохнул и полностью бросил своё сознание в их узы, теряя ощущение своего тела, полностью фокусируясь на картинке мира Хеассара и Маахеса.       «Я на месте», — пришла мысль Маахеса. — «Орден Врат на северном склоне. Гильдия — на юге. Эльфы откроют порталы через полчаса».       «Орки уже здесь», — добавился голос Хеассара; он звучал даже с некоторой ленцой. — «Ждут моего сигнала».       Терн ментально кивнул — бесполезный жест, но привычный. Он начал перекладывать своё маговосприятие на мужей. Сияние пульсировало в самом сердце, перетекало от одного к другому, скрепляя их в одно целое.       «Держите связку, — сказал он. — Я с вами».       Маахес хмыкнул — коротко, одобрительно. Хеассар мысленно «прижался», проверяя плотность соединения.       Терновник видел глазами мужей обитель Братства Неразрывных цепей, скрытую тёмной ночью. Как и говорила Росянка, в древней горной породе среди скал располагались древние руины — то ли замка, то ли бывшего храма. Члены ордена кропотливо восстановили его. Он был так же хорошо изолирован, как и Вольный институт: попасть внутрь можно было только штурмом, пробившись сквозь защиту. Эромагу эта форма и расположение скал напоминали чудовищную пасть зверя, а древние восстановленные руины — его язык. А отряды союзных сил словно должны были погрузиться в его зев. Очень зловещее ощущение создавали и шпили наблюдательных башен.       Но самое подозрительное: Терновник не ощущал знакомого отвратительного привкуса металла на языке и запаха крови, что означало бы наличие Разрывов поблизости. Отряды под руководством своих командующих пришли в движение, начав осаду.       Первая волна заклинаний ударила в ворота замка. Терн видел это глазами Маахеса: огненные шары, ледяные копья, молнии — ослепительное зарево озарило ущелье. Защитные поля фанатиков выдержали, но по ним пошли трещины. Со стен начали атаковать первые чёрные балахоны — молча, только серые плетения магии смерти замелькали. Но что-то было не так. Фанатики не лезли вперёд, не пытались прорвать строй — только сдерживали, отбивались, словно экономили силы. Или ждали чего-то.       Однако долго это ожидание не продлилось: демоны пробили защиту крепости, и тогда Братство пошло в атаку.       — Встречай! — рявкнул кто-то из Гильдии.       Маги перестроились, встретив фанатиков стеной огня. Трое упали, объятые пламенем. Остальные рассыпались в стороны.       — Вторая волна! Некроманты! — скомандовал Маахес, и Терновник впервые обратил внимание на некромантов и их нежить.       — Не растягиваться! — крикнул Ризар, и его собственный щит вспыхнул, принимая первый удар фанатика. Касарин, не оборачиваясь, отшвырнул нападавшего волной тьмы. Они двигались синхронно, словно единое целое — живой и мёртвый, командир и его клинок.       Маахес тем временем переместился ближе к воротам, Хеассар — за его спиной, прикрывая. Демон ещё не трансформировался, но его аура уже давила, заставляя врагов инстинктивно отступать. Демонолог молча указывал направления — и маги Гильдии совместно с орденцами следовали стратегии.       Терновник продолжительное время был просто зрителем, продолжая изучать пространство своим маговосприятием. Но его помощь не требовалась мужьям: их войско медленно, но верно продвигалось вперёд. Нежить некромантов успешно проложила магам путь в саму крепость.       Демоны бились свирепо, буквально выкашивая стан врагов, но тех меньше словно не становилось, постоянно срабатывали ловушки, и сами фанатики располагали нежитью, да причём такой, что даже Ризару с его некромантами было бы впору удивляться, да некогда.       Потери были умеренными, можно сказать предсказуемыми, и Терновник позволил себе поддаться надежде, что всё так и пройдёт ожидаемо и согласно плану. И его ментальное присутствие нужно только для моральной поддержки супругов. Маахес и его Связанные действовали безупречно, как и другие опытные демонологи. Иногда Терну казалось, что Братство Неразрывных цепей даже словно бы намеренно позволяет себя теснить.       В самом здании бои стали сложнее и опаснее, но на сцену внезапно вышел Орден Врат, который словно бы и ждал этого всё время своего существования. Даже боевые магии Гильдии не могли с этим сравниться. Две ревностно противодействующие друг другу силы схлестнулись в бою. Терновник даже не мог распознать применяемых амулетов и заклинаний, которыми обменивались враги.       Не менее неожиданным для эромага оказалось, как бились и отряды орков: они свирепо продвигались вперёд, Хеассару даже не нужно было вмешиваться. Орки были страшной силой.       Неприятным открытием оказалось наличие в рядах Братства эльфов. Их брали на себя отряды, посланные Амариллисом. Терновник переживал за все подразделения союзных войск, но именно схватка его сородичей друг с другом насмерть отзывалась в нём больнее всего. Терн наивно думал, что кроме ищеек почти не было других эльфийских участников в Братстве.       Всё пошло не так, когда появились Разрывы.       Пять зияющих ран в Заслоне вскрылись одновременно вдоль восточного склона. Запах ударил Терну через связку: приторная сладость разложения. Рот наполнился знакомым мерзким привкусом металла. Он оказался настолько внезапным и интенсивным, что казалось, в реальности его вырвало. Голова загудела, в ушах зазвенело.       «Разрывы, осторожно!» — но супругам не нужно было дополнительное оповещение: они и так узнали о появившихся аномалиях словно по чьей-то указке. Это было настолько противоестественно, если сравнивать с тем, что они наблюдали раньше, что могло бы навести на мысли определённого толка, да некогда было рассуждать.       «Терн?» — окликнул Маахес.       «Ничего. Противно, но терпимо», — ответил Терн.       «Хеассар, следи за ним», — приказал Маахес.       Демон молча мысленно «кивнул».       Конечно же, внезапно открывшиеся пространственно-временные аномалии обрушились на часть союзных отрядов. Даже то, что Терн видел до этого — бой магов, ожившие мертвецы и трупы, — не могло сравниться с Разрывами.       Тех несчастных, что оказались в радиусе поражения, не убивало. Их выворачивало. Руки и ноги менялись местами, внутренности перекручивались и оказывались снаружи. Терн видел, как у стихийника из Гильдии кисть вдруг вросла в локоть, а грудная клетка раскрылась, выпустив печень. Орк пытался шагнуть, но его правая нога словно прилипла к левому боку. Они были живы. Они кричали.       Воздух наполнился криками — низкими, срывающимися на визг. Кто-то звал мать, кто-то молил добить. Дезориентация сковала выживших.       И тогда фанатики рванули вперёд. Они обрели второе дыхание, словно только этого и ждали. Терна пронзило понимание: это был их изначальный план. Они знали про Разрывы, знали, где они откроются, и намеренно позволили союзникам подойти вплотную.       Потери начали расти. Терн заметил эльфийского лучника, прошитого чёрной стрелой, — он упал на колени, тело почернело, разлагаясь на глазах. Главарь орков, уже ослепший, продолжал рубить топором вслепую, пока фанатик не снёс ему голову заклинанием. Вожак упал, но его орки зарычали и бросились мстить. Некромант из отряда Ризара закричал и рухнул — его собственная нежить, потеряв контроль, разорвала хозяина.       Терна вырвало снова, уже желчью.       Он изо всех сил следил за Разрывами, когда вдруг понял некоторую закономерность. Эти аномалии разительно отличались от тех, в которые он едва не угодил с Беркутом. Как и у всего остального колдовства разумных в маговосприятии синестета, у этих Разрывов была тонкая нить запаха, ведущая к тому, кто это наколдовал.       «Я думаю, это какой-то вид магии, позволяющий управлять Заслоном», — рискнул озвучить свои мысли Терновник, помогая супругам также проследить тонкую нить чужого колдовства, уходящую наверх к одной из сторожевых башен. Это звучало настолько странно и пугающе: кто мог бы заставлять по своему желанию изменять настолько фундаментальную для их мироустройства вещь, как Заслон? От одной только мысли волосы вставали дыбом. Против кого они сражались?       Маахес принял решение.       — Хеассар! — крикнул он вслух. — Идём на башню! Терн, давай своё чутьё. Полностью.       Они рванули к башне вдвоём — демон в боевой трансформации: тело Хеассара покрылось непробиваемой природной бронёй; демонолог следом, сплетая манну в щиты.       Терн через глаза мужа видел каменные ступени, испачканные кровью и сажей, фанатиков, пытающихся их остановить. Хеассар просто шёл вперёд — его устрашающая природная энергия давила на врагов, заставляя их отступать, спотыкаться, падать замертво без единого удара.       И тут Терновник ощутил, как сознание демона меняется. Хеассар предупреждал, что боевая трансформация может грубо ломать ментальные связки, делая его сознание жёстким, пугающим. Но сейчас всё оказалось иначе. Держать слияние стало даже удобнее. Исчезли прежние скачки на границе их разных маговосприятий. Терн всегда помнил: Хеассар — маг разума, способный управлять двумя телами и мыслить в два потока. Но только теперь, на практике, он впервые ощутил, как сильно сознание демона отличается от маахесовского и его собственного. И это не пугало его — это восхищало. Чужеродная логика, холодная и точная, текла рядом с его мыслями, не мешая, а дополняя. Терн почувствовал уверенность, которой у него не было с самого начала боя.       Так они пробились к самой верхушке сторожевой башни и попали в пространственное искажение, наподобие тех, что Маахес использовал, чтобы расширить Вольный институт изнутри. Здесь было ещё больше фанатиков — только более опасных и искусных. Они не отступили перед разъярённым Хеассаром, чья аура давила на них физически.       Это была элита Братства Неразрывных цепей. Снова появились Разрывы — то открывались рядом, то схлопывались, перепахивая куски пространства. Они мешали бою, заставляли супругов Терновника за доли секунд уходить из поражённой зоны телепортацией. Теперь стало окончательно ясно: Разрывы — чьё-то колдовство. Терн пытался определить источник, но никак не мог — нить терялась среди враждебных плетений.       Бой закипел. Элита Братства действовала слаженно, словно всю жизнь тренировалась против демонов. Их заклинания били на сдерживание — щиты глушили атаки Маахеса, эфирные цепи опутывали Хеассара. Но каждую секунду приходилось следить за Разрывами: они открывались прямо между бойцами.       Маахес и Хеассар использовали телепортацию — короткие прыжки сквозь пространство. Терн чувствовал каждое перемещение: сознание на миг выворачивало, затем возвращало. А рождение новых Разрывов он ощущал за какие-то миллисекунды — резкая боль в висках, мысленный крик «Сейчас!», и мужья успевали отпрыгнуть.       Внизу союзники пытались прорваться, но Братство перекрыло проходы. Подкрепление застревало этажом ниже. Маахес и Хеассар не ждали помощи. Маахес действовал как военный демонолог: его плетения резали аккуратно, находя щели в обороне.       Хеассар — генерал, привыкший к схваткам с равными демонами. Люди, даже обученные, не были для него серьёзной угрозой один на один. Но здесь их было много, и они знали, как гасить демоническую магию. Каждый шаг давался с трудом. Однако когда Хеассар прорывался, его удары были страшны: волна давления отбрасывала троих, ломая кости; ментальный срез — и двое падали с кровью из глаз. А затем снова телепортация, потому что под ногами открывался свежий Разрыв.       Маахес тем временем поймал троих в чёрные жгуты — тьма высасывала жизнь. Он прикрывал спину демона, отсекая атаки сбоку. Вдвоём они медленно, но верно убивали врагов. Союзники всё ещё не могли прорваться. Но Маахес и Хеассар уже почти достигли цели, почти все фанатики были повержены.       К этому времени Терновник ощущал, насколько вымотал его бой. Хотя магию смерти он уже переносил более-менее сносно, постоянная игра на опережение с Разрывами нервно и ментально истощила его. Терн знал, что телепортация так же сильно истощала резервы мужей. Ему казалось, что он пару раз даже терял сознание, но сам, не зная как, снова приходил в себя и продолжал отводить супругов от гибели, вбивая в их сознание свою синестезию.       Не отвлекаясь от боя, Терновник знал: даже маленькие лары в реальном мире помогали ему — вливали в рот заготовленные зелья, прикладывали амулеты с накопленной манной, вытирали кровь и желчь с губ.       Терна вдруг пронзило острое чувство опасности. Не понимая, в чём дело, он ментально крикнул:       «Осторожно, сзади!» — и в тот же миг заметил, как серая дымка сгустилась за спиной Хеассара.       Фигура выпрыгнула из Разрыва — беззвучно, как призрак. Демон не успевал отреагировать, отвлечённый последними фанатиками. Терновник видел это глазами Маахеса — тот на миг отвлёкся на своего противника. А потом сердце Терна остановилось от ужаса, когда он ощутил от тени ту самую магию Разрывов. Мелькнуло мощное, молниеносное заклинание.       И словно весь мир замедлился, когда Терновник понял: Маахес шагнул в портал, телепортируясь между Хеассаром и тенью, принимая предназначенный демону удар. А потом ужасающая боль мужа пронзила и Терновника, обрывая связь.

***

      Маахес не думал. Не успел. Тело сработало быстрее разума — чистая военная привычка, въевшаяся в кости за десятилетия боёв. Когда Хеассар, ослеплённый яростью, не заметил угрозы за спиной, демонолог уже прыгнул. Не в сторону — между. Между клинком чужой магии и крыльями демона. Между врагом и тем, кого поклялся защищать.       «Если умрёт Исток, — коротко, остро пронеслось в голове, — умру и я. И Терн. Но если я приму удар… Исток останется жив. Душа выживет. Терн выживет.»       Мысль пришла и ушла, оставив после себя только холодную ясность.       «Твердыня».       Имя, данное Уаджит, вспыхнуло в сознании. Их общая мать назвала его так не потому, что он был сильнее всех. Она назвала его так, потому что знала: этот выстоит. Примет удар. Не отступит. Даже если цена — его собственная жизнь. Он был оплотом для Хеассара. Всегда был. И сейчас — тем более.       Он закрыл демона собой — и мир раскололся.       Заклинание, сотканный из подавляющей силы, вошло в грудь. Магическое ядро треснуло — и магия хлынула наружу, унося с собой жизнь, годы, силы.       Маахес упал на колени. Изо рта потекла тёмная, густая кровь с вкраплениями тьмы. Сознание поплыло, но перед тем, как погаснуть, он успел подумать:       «Выживите. Оба».       И провалился во тьму.

***

      В Вольном институте Терновник закричал.       Связь с Маахесом оборвалась — не плавно, как на тренировках, когда они учились размыкать сознания. Нет. Она лопнула. Терн почувствовал это всеми магканалами: нить, соединявшая их, повисла рваным концом в пустоте, не находя ответа.       «Маахес!» — мысленный крик сорвался с губ и реальным, хриплым стоном.       Тишина. Только пульсация Сияния — слабая, умирающая, как последний удар сердца.       А потом боль хлынула. Не его — чужая, переданная через оставшуюся нить с Хеассаром, — но такая острая, что Терн захлебнулся ею. Кровь поднялась к горлу — от разрыва в магии. Каналы, по которым текла манна, забились, перекрутились, и сквозь них начала сочиться жизнь.       Физически эромаг остался прежним, но знал, чего лишается, — той самой искры, что делает эльфа бессмертным, связывает его с Лесом, с круговоротом душ, с вечным обещанием вернуться. Годы. Десятилетия. Целые века бессмертия утекали из него, перетекая по Сиянию туда, где лежал Маахес с треснутым ядром.       Терн вдруг вспомнил Росянку. Её мутный, полный ужаса взгляд, когда она поняла, что умирает вне Леса. Не от яда — от разрыва с круговоротом душ Леса. Она боялась уйти, не став частью вечного цикла. И вот теперь он сам стоял на пороге пустоты, которой угрожал Росянке. Разрыв с Лесом. Конец круговорота. Он сказал ей тогда: «Смерть от яда эльфийской пчелы медленная и мучительная. Противоядия нет». Но настоящая мука была не в яде. А в этом — в осознании, что ты никогда не вернёшься домой, не сольёшься с землёй предков, не станешь частью вечного цикла.       А потом он подумал о Ризаре и Касарине. О том, что спасение иногда не в общности душ, а в тех, кто рядом. Кто не даёт угаснуть, даже когда само существование трещит по швам.       «Страшно?» — спросил он себя. И ответил честно: «Да».       Но он думал не только о себе. Он думал о Хеассаре. О том, что демон — Исток, общая душа для сущности его партнера. Если Маахес умрёт или останется неполноценным, эта душа даст трещину. Терн видел, как связаны его мужья, как переплетены их сути. И понимал: спасая Маахеса, он спасает не одного человека. Он спасает их обоих, да и себя тоже.       И ещё Терновник подумал об Амариллисе. О принце, отданном демонам, который навсегда потерян для Леса — не только телом, но и душой, вырванной из круговорота. Владыка тогда не выбирал — им двигали договор и страх. А Терн выбирал сейчас.       Он выбрал Маахеса. Выбрал Хеассара. Выбрал их общую жизнь вместо своего места в вечном круговороте.       — Лес поймёт, — прошептал Терн, и это были не просто слова. Он чувствовал, как где-то далеко, в глубине его существа, откликается древняя магия. Не одобряя. Просто… принимая. Потому что Лес не судит.       Сияние не различало «моё» и «твоё». Оно видело только общий сосуд, наполненный равномерно магией и жизнью. И если один сосуд давал трещину, остальные восполняли содержимое, выравнивали уровень. Холодный, неумолимый закон. Терн не мог это остановить. Даже если бы захотел.       А он не хотел.       — Держись, — прошептал он, не зная, кому это говорит — себе или мужу. — Держись, пожалуйста.       Кровь текла по подбородку, капала на грудь. Где-то рядом, в углу, тихо попискивали лары — они чувствовали, что с хозяином что-то не так, но не могли помочь. Только прижимали к его губам горлышко очередного флакона, вливали зелье, которое Терн уже не чувствовал.       Сознание меркло, но Сияние не отпускало. Оно продолжало свою работу — холодное, неумолимое.       «Если восстановится его ядро, душа Хеассара останется целой. — успел подумать Терн, перед тем как окончательно провалиться в темноту. — Лес подождёт. Я всё равно вернусь. Когда-нибудь.»

***

      Хеассар запоздало увидел, как Маахес упал.       Мир схлопнулся до одной точки — демонолог на коленях. И удар, который Хеассар ощутил не как чужую боль, а как свою, потому что Маахес был не просто аватаром. Он был второй половиной его души. Разные тела — одна суть. И когда заклинание вошло в грудь демонолога, Хеассару показалось, что его душу разрубили пополам.       Боль прокатилась по общей матрице, словно пожар лизал сухую траву.       Хеассар замер на долю секунды — враг тут же воспользовался паузой, уходя в тень.       «Нет».       Мысль короткая, почти звериная. Не смерть — хуже. Маахес ещё дышал, но его ядро треснуло, и Хеассар чувствовал это. А потом вмешалось Сияние. Хеассар ощутил, как его собственная жизнь, сила, тысячелетия начинают перетекать в Маахеса. А следом то же самое от Терна. Эромаг в Вольном институте терял бессмертие, и всё это уходило туда, где лежало тело Маахеса.       Удар был фатальным. Любой другой на месте Маахеса уже был бы мёртв. Но Сияние держало, вырывая жизнь у Хеассара и Терна, вливая в ту трещину, чтобы удержать их от распада.       И в этот миг Хеассар понял: это он виноват. Его планы, его интриги, его многовековая игра. А теперь платят те, кто стал дороже любых замыслов. Маахес умирал у него на глазах. Терн так же платит своим бессмертием и магией, чтобы демонолог остался в живых.       Он не успел додумать. Враг атаковал снова — из тени прилетело новое заклинание, и Хеассар, взревев, бросился на перехват, успевая выставить щиты, чтобы защитить их обоих. Но в его голове осталась только одна мысль, холодная и страшная:       «Если ты умрёшь, я умру. И Терн умрёт. Не смей. Я приказываю тебе жить».       После ожесточённого обмена шквалом атакующих заклинаний и контрзаклинаний демон впервые рассмотрел своего врага.       Это был эльф. Древний — настолько, что даже Хеассар, живший достаточно долго и участвовавший во многих боях, не мог определить его возраст. Красота Перворождённого была искажена безумием. Лицо не выражало ровным счётом ничего. Ни ненависти, ни ярости, ни боли. Только пустота. И глаза — белые, без зрачков, как у слепца, но Хеассар знал: этот эльф видит всё. Видит сквозь магию, сквозь иллюзии, сквозь саму ткань реальности.       От его взгляда Хеассару стало не по себе.       Это и был Скорбь. Лидер Братства. Не просто эльф-отступник, а существо, способное управлять Разрывами, открывать и закрывать их по своей воле. Он был той самой Неразрывной Цепью, которая сковывала мир. И теперь Хеассар понял, почему в рядах Братства было так много эльфов: они шли за ним не из страха — из древнего, почтительного ужаса перед тем, кто стал чем-то большим, чем просто маг.       — Ты! — Хеассар бросился на врага, но атака вышла слепой, яростной, нерасчётливой.       Эльф ушёл в сторону едва заметным движением, даже не взмахнув рукой. Просто — шаг, и его уже нет на прежнем месте. В воздухе лопнул мини-разрыв, и демон едва успел увернуться, отлетев в сторону: открывать портал уже стало роскошью для крайнего случая. В этот момент чужое атакующее заклинание настигло его. Хеассар ударился о камни башни, оставляя кровавые разводы на серых плитах.       «Соберись, — приказал он себе, рывком поднимаясь. — Маахес не умер. Он ещё жив. Ты должен выиграть время».       Но Скорбь не давал передышки. Разрывы открывались один за другим — не хаотично, а выверенно, как шахматные ходы. Каждый следующий был чуть ближе, чуть опаснее, чуть неотвратимее. Хеассар уклонялся, отступал, терял позиции. Манна заканчивалась, а враг всё так же бесстрастно следил за ним, не повышая темпа.       Хеассар чувствовал: Скорбь не убивает его сразу. Он играет. Проверяет. Изучает. И это было страшнее любой атаки.       «Терн, ты слышишь меня?» — мысль вырвалась почти безвольно.       Ответа не было.       Синестезия Терна всё ещё работала — Хеассар чувствовал отголоски чужих запахов, предупреждения, намёки. Но отклика от самого эльфа — тишина. Терн не отвечал. Не направлял. Может, потерял сознание. Может, умирал там, в Вольном. Хеассар не знал и не мог проверить — каждый Разрыв требовал всего его внимания.       Он отступал. Шаг за шагом. Плиты под ногами крошились, крылья волочились по камню, аура тускнела. Хеассар, носитель титула Херухатри, впервые в жизни не мог ничего противопоставить врагу. Только уклоняться. Надеяться, что Терн очнётся и что Маахес ещё жив.       Надежда — вот что было самым унизительным.

***

      В Вольном Терн лежал в луже крови. Голова раскалывалась, в ушах звенело. Связка с Хеассаром была слабой, готовая порваться в любой момент. Он слышал отчаяние демона, чувствовал его боль, его страх — и ничего не мог сделать. Только продолжать подстраивать свою синестезию под восприятие мужа.       Когда его разум всё же прояснился, эромагу удалось нащупать слабые узы и с Маахесом — через угасающее Сияние он почувствовал, что демонолог ещё жив, и уцепился за эту нить. Это словно открыло ему глаза. Терновник с большим трудом снова связал своё сознание с Хеассаром и тут же ощутил пришедшую от него волну облегчения. И тогда эромаг впервые увидел и оценил по достоинству их общего врага.       Древний эльф, скорее всего живший со времён Великой войны, хранивший целостность Барьера тысячелетиями. Терн ощущал двойственные чувства, зная правду об Ордене Врат и причине его создания. Мог ли хранитель Барьера долгое время бездействовать, зная, что настоящий Орден Врат, ещё до времён Харана Алазариса, должен был стеречь их мир от демонов? И проснулся ли он после того, как понял, что в Ордене происходит что-то не то?       Терну было жутко от одной мысли об этом, но ещё ужаснее было то, что для этого разумного, обладавшего неиссякаемым опытом и силой целого Барьера, Хеассар был врагом самым древним и ненавидимым. Терн уже понял, что магия Скорби изолировала Хеассара от остальных союзников. Маахес валялся, практически не подавая признаков жизни, но его древний эльф больше не замечал. Что только укрепляло мысль Терновника о том, что главная цель сородича — убить демона.       Он почти смирился с беспомощностью.       «Если Хеассар проиграет, мы все умрём. Ты всё ещё можешь помочь». — Мысль пришла не от мужей. Терновник повернул голову, зная и без зрения, на подушке рядом лежала змея, Уаджит, остатки души суккуба. Хеассар оставил её для защиты. Терн уже не мог разобрать, где заканчивалась реальность и начинался бред, но именно эта мысль, будь она его или все же нет, дала ему идею.       Терн ничем не мог помочь Хеассару и Маахесу, кроме одного.       Брачный браслет запульсировал на запястье в ответ на его желание — в артефакте всё ещё было заложено заклинание, которое давало возможность открыть малый телепорт и переместиться к кому-то из мужей. Терн не рассматривал эту возможность в начале боя — берёг силы для связки. Но сейчас…       Телепортация. Рискованно — он не боец, он эромаг, и магия смерти вокруг может убить его. Но Хеассар проигрывал. Маахес был без сознания. Выбора не оставалось. Нужен был эффект неожиданности. Терновник, стараясь не разрывать их узы, на ощупь пытался найти искомое.       Но его снова спасли лары, почуяв его отчаяние: они притащили вытянутый тубус — увеличенный вариант маленьких капсул со стазисом, в которых эромаг держал своих пчёл. Только в этом был целый улей эльфийских пчёл.       Он встал с хранилищем в руках, чувствуя, как вокруг тела обвивается сопровождавшая его Уаджит. Почему-то присутствие змеи придавало странную уверенность, что он не один. И, возможно, Терну снова почудилось, но словно бы его истощённые практически до предела резервы немного наполнились чужой манной.       Терн не стал мешкать, перестал держать связку Сияния, разорвал её — и на секунду ослеп от боли. Потом дрожащими руками нащупал на браслете нужную руну, влил остатки манны и прошептал: «К Маахесу».       Пространство схлопнулось. Комната исчезла. На мгновение его скрутило в тугой узел, а потом с силой выбросило на каменный пол башни, прямо рядом с телом Маахеса. Но к своей чести Терновник специально телепортировался к Маахесу, зная, что Скорбь полностью сосредоточен на Хеассаре. Смена маговосприятия работала в обе стороны, и тренировки с Касарином и Ризаром позволили Терновнику навсегда запомнить и воспроизвести иллюзию и маскировочные чары для своей ауры.       Появление Терна осталось незамеченным для всех. Хеассар, занятый боем, даже не сразу заметил его. Скорбь, поглощённый атакой, не обратил внимания на лишний запах. А Терн, падая на колени, уже знал, что делать.       Он использовал аромамагию, чтобы замаскировать себя и змею. Запах эромага смешался с запахами крови, магии смерти, гари и древнего эльфа. В этой какофонии Скорбь не мог выделить новый источник.       Терновник снял крышку с капсулы, выпуская рой, который всё это время ждал его команды в стазисе, — последнюю надежду эромага. Терн не управлял ими ментально — они были обучены реагировать на его запах. Он заставил грозных насекомых атаковать противника Хеассара. Чёрное жужжащее облако обрушилось на древнего эльфа. Самое страшное свойство этих насекомых — на них не действовала магия, в том числе чужие щиты. Пчёлы облепили Скорбя, который оказался изумлён внезапной атакой с третьей стороны. В кожу вонзились сотни маленьких жал. Яд начал проникать в организм. Скорбь закричал — впервые за тысячу лет. Он упал на колени, отбиваясь от насекомых, но его магия разума ослабла, плетения Разрывов начали распадаться.       — Что… что это?! — прохрипел он, пытаясь отмахнуться от насекомых атакующими заклинаниями, но те их не боялись.       — Пчёлы, — ответил Хеассар, опомнившись. — Их послал тот, кого ты не заметил.       Скорбь попытался подняться, но не смог. Яд разъедал его изнутри. Он, шатаясь, всё ещё пытался сплести последнее плетение, чтобы ударить наугад — в Хеассара, который стоял слишком близко.       При первой же возможности, когда Скорбь отвлёкся на пчёл, Уаджит бесшумно соскользнула с плеча Терновника, скользнула по камням, прячась в тени. Скорбь, ослеплённый болью и пчёлами, не заметил её — а когда почувствовал холодные кости на своей шее, было уже поздно. Костяные зубы вцепились в горло. Древний эльф захрипел, схватился за шею, но яд пчёл уже разъедал его изнутри, а мёртвая хватка Уаджит не оставляла шанса.       Он упал на камни. Его глаза — белые, пустые — на миг прояснились. Терновник, застыв от ужаса, наблюдал за этой сценой и встретился взглядом с древним эльфом. В них не было ненависти, только бесконечная усталость. И ещё многое, но Терн поспешил отвести взгляд, опасаясь контакта с кем-то настолько древним и обезумевшим. Но Терновник знал точно: Скорбь — это действительно имя, которое Хранитель Барьера выбрал себе сам.       По рассеявшемуся запаху чужой магии Терновник понял, что враг повержен. А змея, исполнив последний долг, замерла, потом рассыпалась на отдельные косточки, которые тут же превратились в труху. Уаджит ушла окончательно, забрав с собой древнюю силу. Разрывы, лишившись хозяина, один за другим захлопнулись.       Терн опустился рядом с Маахесом, проверяя его пульс. Пульс был, но слабый. Лицо эромага было в крови, глаза слезились от магии смерти, из ушей тонкими струйками сочилась алая влага. Он вытер губы тыльной стороной ладони — рукав намок, стал липким. И вдруг его вырвало кровью. Алая струя хлынула на камни.       — Терн! — Хеассар бросился к нему, подхватил, не давая упасть.       — Я… в порядке, — прошептал эльф, но его глаза закатились, и он обмяк в руках демона.       Хеассар опустился на колени, прижимая Терна к груди. Пальцы, которые никогда не дрожали, сейчас тряслись. Он провёл ладонью по лицу эльфа — кровь, кровь отовсюду. Из носа, из ушей, из уголков глаз.       — Маахес, — прохрипел демон, поворачиваясь к демонологу. Тот лежал на камнях, бледный, с закрытыми глазами. Грудь едва поднималась.       Хеассар замер. На мгновение ему показалось, что время остановилось. Он не мог ничего сделать. Только сжимать в объятиях полумёртвого эльфа и смотреть на умирающего человека.       Внизу уже стихали крики боя. Орденцы добивали остатки Братства. Орден Врат врубался в последние ряды фанатиков, не беря пленных. Это была месть за сто лет войны, за каждого павшего товарища. Эльфы и орки, стиснув зубы, помогали раненым — вражда была отложена до лучших времён. Касарин, сам едва стоя на ногах, выставил щит, прикрывая отход некромантов Ризара. С павшим лидером пало и само Братство, а отрезавшие Хеассара и Маахеса щиты упали, давая союзникам прорываться к ним.       Хеассар нашёл силы, чтобы всё контролировать, и бросил краткий взгляд на то место, где лежало тело Скорби и рассыпавшийся в прах скелет змеи. Мать снова спасла его, но этот раз был последним. Демон больше не чувствовал и намека на присутствие ее души. Но для горя сейчас было не время. Мёртвые могут подождать пока их оплачут, вначале нужно было спасти живых.       — Шурраша! — крикнул он, и голос сорвался.       Демоница появилась почти мгновенно, в своей неизменной глиняной маске, с огромной кожаной сумкой через плечо.       — Что… — начала она, но увидела Терна, Маахеса и замолкла. Потом, не задавая больше вопросов, она опустилась на колени рядом с эльфом.       Её руки, покрытые мягкой песочной шерстью, пробежали по магканалам Терна. Диагностические плетения вспыхивали и гасли. Шурраша замерла, потом повернулась к Хеассару. Сквозь прорези маски блеснули глаза — и в них была тревога.       — Господин, — тихо сказала она. — Он выживет. Но восстановление займёт время. Ему нужен покой и магическая подпитка. А вот это… — она коснулась виска Терна, где засохла кровь, — последствия ментального перенапряжения и магического истощения. Возможно, его восприятие станет слабее. На время.       Она перешла к Маахесу. Её пальцы замерли над его грудью, где под рваной рубашкой виднелась тёмная вмятина — след от удара.       — Ядро, — сказала она, и голос её стал ещё тише. — Треснуло в нескольких местах. Магия почти не течёт. Каналы повреждены. Если бы не ваше Сияние, он бы уже…       Она замолчала, подбирая слова.       — Он не умрёт, — наконец выдохнула Шурраша. — Но колдовать не сможет. Пока. Я не знаю, сколько времени займёт восстановление.       — Что думаешь?       — Магия Маахеса может не вернуться в прежнем объёме. Или вернуться частично. Я не могу обещать, Господин. Такое повреждение… — она покачала головой. — Только время покажет. Вы трое теперь связаны так сильно, что ваши резервы перетекают друг в друга. Возможно, со временем вы сможете подпитать его ядро, и оно затянется. Но чуда не будет. Это займёт годы.       Шурраша поднялась, вытерла руки о фартук. Потом внимательно посмотрела на Хеассара — с головы до ног, как врач, оценивающий пациента.       — А вы? — спросила она. — Что же произошло с вами?       Хеассар не ответил.       — Словно бы магия вас всех троих сильно истощилась… — продолжила Шурраша. — Вы восстановитесь быстрее них. Но будете слабее, чем были.       Он кивнул. Молча. Шурраша замерла, глядя на него. Подтянулись другие демоны, Скерр помог унести Маахеса и Терновника в Вольный заранее установленными телепортами.       Лары, как только увидели вернувшихся демонов, высыпались в комнату, бесшумно меняя испачканные простыни, поднося тёплое питьё, поправляя подушки.       Хеассар остался один — с двумя спящими мужьями, обработанными Шуррашей.       Он смотрел на Маахеса, на его бледное лицо, на след от удара, который тот принял вместо него. Смотрел на Терна, на его запавшие щёки, на кровавые дорожки, засохшие на висках. И вдруг понял, что впервые в жизни почти проиграл самому себе.       Он сжал пальцы Терна, и эльф, даже в беспамятстве, слабо ответил на сжатие. Потом перевёл взгляд на Маахеса, провёл ладонью по его лбу, отводя слипшиеся волосы.       — Ты знал, — прошептал демон. — Знал, что ядро может треснуть. И всё равно прыгнул.       В горле встал ком. Хеассар не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. Может, никогда. Он лёг рядом с ними — между ними, как связующее звено. Положил руку на грудь Маахеса, другую — на запястье Терна, чувствуя слабый, но ровный пульс их Сияния. И закрыл глаза.