Кафедра секс-магии

      Терновнику снился кошмар: непрекращающееся сражение, чьи-то крики, смерти, визг и шквал заклинаний. Небо было затянуто алой мерцающей пеленой Барьера. А потом кто-то просто взял его за руку и повёл куда-то в темноту. Эромаг хорошо знал обладателя этой широкой шершавой ладони.       Маахес.       Терновник переплёл их пальцы, не зная, куда они идут, но понимал — в безопасное место. И вскоре в темноте начало формироваться пространство, словно мазками чьей-то кисти. Терн уже осознавал, что спит и находится внутри их связи, в своей голове.       Но было ли это общим сном?       Терн посмотрел в лицо демонолога и увидел его ласковую, но грустную улыбку. Словно тот хотел многое сказать эромагу, но не находил слов.       — Я ни о чём не жалею, ты должен это понимать, — просто ответил Терн, наблюдая, как вокруг них обретает чёткость привычная обстановка из апартаментов Маахеса, служивших ему и кабинетом, и спальней. И только после этого Терновник догадался, что происходит, всё же полагая, что супруг снится ему.       Ведь до этого Терновник видел и чувствовал только Хеассара в их маленьких личных мирках — ментальных пространствах. Маахеса там никогда не было, потому что именно Хеассар был истоком и доминирующей личностью в сдвоенной душе. И Терн никогда не думал, что может быть по-другому.       — Это твоё ментальное пространство! — воскликнул Терновник, проходя по знакомому помещению и ведя за собой Маахеса.       — Да, теперь я тоже могу ходить в гости к тебе в голову, — как-то невесело пошутил Маахес и пояснил: — Не знаю, что происходит там с нашими телами, но ментально Хеассар больше не подавляет мою сущность.       Терновник позволил демонологу усадить себя на кровать. Маахес достал один пыльный сундучок и, открыв, пояснил:       — Всё хотел отдать тебе, сам редко пользуюсь, некогда, но вот, видимо, есть лишняя минутка. Хоть тут послушаем.       Из маленького артефакта полилась музыка, заставив Терновника невольно улыбнуться. Маахес набил свою курительную трубочку и поспешил присоединиться к эромагу, который заинтересованно вслушивался в незнакомую мелодию.       — Такие сейчас редкость, слишком много хлопот в обслуживании записи старых песен, — пояснил любопытному Терну Маахес, дымя.       Терновник только мурлыкнул что-то неразборчивое, устраиваясь поудобнее в объятиях Маахеса, окутанный его знакомым и домашним запахом табака и тёмных специй.       — Добро пожаловать домой, наверное? — попытался приободрить мужа Терн, имея в виду, что понимает, насколько важно для Маахеса ощущать себя значимым и самостоятельным, получив признание от Истока их души и свою собственную волю. Теперь, что бы ни случилось, у демонолога был свой маленький ментальный островок спокойствия, только для него одного. И Терновник был очень признателен, что в этот первый раз Маахес взял его с собой.       Вольный институт был делом всей жизни для Маахеса Иссада, его сердцем и домом — не просто местом работы и восполнения амбиций, а единственным местом, где он был сам себе хозяин.       — Ты всегда будешь неотъемлемой частью моего представления о доме, — признался Маахес, целуя Терна в макушку. — Я не маг разума, но думаю, со временем разумные, соединённые Сиянием, проникаются ментальными пространствами партнёров. Твоё милое пространство в Лесу, сад Хеассара в мире демонов… Мой Вольный институт — всё имеет свои истоки: уединение, безопасность и самореализация.       — Ты хочешь сказать, один и тот же образ для ментального пространства в Сиянии? — удивился Терновник.       — Да, — ответил Маахес. — Ведь и ментальное пространство меняется вместе с разумным и его опытом. Самое сложное — создать такое место, в котором бы всем вместе было хорошо.       Терновник задумался над словами Маахеса, понимая, что тот имел в виду нечто большее, чем просто дом. Несмотря на произошедшее, их связь не была совершенной, они всё же стояли на первых ступенях своей лестницы к вершине идеальных отношений. Но если раньше каждый занимал разные позиции — кто-то выше, кто-то ниже, — то сейчас они все учились делить одну и выбирать, куда шагнуть: вверх или вниз, вместе.       В мыслях Терновника вился вопрос, может ли Хеассар быть в ментальном пространстве Маахеса и наоборот, но всё же он решил не спрашивать Маахеса сейчас об этом. Искать хрупкий баланс в их сложных отношениях должны они сами. Терновник уже выразил своё желание, чтобы все были равны в Сиянии.       Само это явление дало им жестокий урок: уравнитель делит всё поровну, без сожалений и разбирательств.       — Думаешь, что там, в реальности? — забеспокоился Терн, уже зная, что Маахес и он сам живы, а узы с Хеассаром спокойны, опасности нет.       — Ну-ну, куда ты торопишься, к этим земным страстям, — передразнил демонолог и уже серьёзно добавил, после того как прислушался к чему-то ведомому только ему: — Мы с тобой лежим в восстанавливающих магических коконах в лечебном сне, и, думаю, пролежим так ещё долго. У Хеассара будет время обо всём подумать и разгрести проблемы самому. Ничего страшного не происходит, всё кончилось. Давай просто насладимся этим мимолётным покоем, я уверен, впереди будет ещё много проблем по пробуждению.       — Думаю, ты прав, — хмыкнул Терновник, покачивая головой в такт спокойной мелодии.       — И ещё хочу, чтобы ты знал: ты ни о чём не жалеешь, и я бесконечно признателен за это. Но ни я, ни Хеассар, уж он, наверное, тем более, — Маахес снова замолк, уходя в себя, — не простим себе твоих жертв.       Терновник хотел возразить, заявив, что они бы сделали то же самое. Но переложив произошедшее на себя, понял, что, наверное, тоже не смог бы смириться, если бы Маахес и Хеассар поступили так же. Поэтому только улыбнулся, чтобы перевести всё в шутку:       — Мне кажется, твое бьющееся сердце того стоило, — ладонью Терн похлопал Маахеса по груди. — Теперь имею полное право на его безраздельную приватизацию посмертно.       — Непременно, — фыркнул Маахес, принимая правила игры и уходя в сторону их обычного шутливого трепа.       А Терн только надеялся, что чаще будет видеть общие черты мужей друг в друге. Нежность и заботу Маахеса, плавно перетекающую в любовь к нему, в Хеассаре. А в Маахесе — уверенность и самоценность Хеассара. Да и много других черт, которые они пока друг другу не открывали…

***

      Конечно же, самым сложным после пробуждения оказалось поведение Хеассара, который превратился из демона похоти в какого-то гиперопекающего лара. Всюду сопровождал Терна и Маахеса. Они уже не так усиленно делали вид, что так не должно быть, когда нянька с рогами сопровождал вроде бы замужнюю парочку магов.       Пришлось придумать для окружающих, исключая демонов, которые знали об их Сиянии, что это Связанные продолжают подчиняться демонологу, практически лишившемуся магии. Демон-прилипала действительно пострадал меньше всех — магически и физически, но не ментально.       Терновник явно ощущал в нём внутренний надлом, от демона исходил буквально параноидальный фон. И Терн совсем не знал, что с этим делать.       Особенно явно это стало после одного трудного разговора. — Ты знаешь, я могу мягко заставить тебя забыть эти неприятные воспоминания. Именно сами эмоции, которые вызывают у тебя кошмары по ночам. Но знание о самих событиях останется, просто без картинок и ассоциаций, — предложил настойчиво Хеассар после того, как в очередной раз Терновник проснулся с криком в холодном поту.       Успокаивающие зелья, выпитые на ночь, и даже ментальная поддержка супругов давали мало толку, как только Терновник засыпал и погружался в сновидения. Эромагу было крайне сложно: после пробуждения от лекарственного сна от многих запахов магии ему становилось физически плохо. Это были мучительные последствия перегрузки маговосприятия.       Постепенно это проходило, но теперь определённые запахи магии ассоциировались у Терна с полем боя и перекрученными в Разрывах телами, их стонами и ранами. Терновник прекрасно знал, что всех выживших после такого гуманнее было убить. Сначала лекари долго пытались помочь несчастным, но на такую роскошь могли рассчитывать только маги разума из числа Орденцев, потому что они могли переместить своё сознание в голема или другое вместилище. Такая вот ужасающая реальность.       Терновнику часто снились кошмары о том, что мужья всё же попадают в аномалии, вызванные Скорбью, и дальше шли самые ужасные картины, на которые была способна его фантазия.       — Как я могу это забыть? — вздохнул Терн, хотя с губ так и рвалось «Да». — Все эти жертвы и цена выбранного мной же пути. Если я забуду, значит, потеряется и сама ценность решения, всего, что положили на победу.       — Ты будешь знать о цене и последствиях своих решений, наших решений, — быстро поправился Хеассар, — но только не ценой своего ментального спокойствия. Я мог бы облегчить твою боль.       — Но ведь это такая капля в море по сравнению с тем, что видели вы. Я не должен быть слабее вас, я хочу быть равным, — опустил плечи Терн. — Особенно я хочу запомнить сражения со Скорбью как напоминание. Эти эмоции. И плата жизнью за жизнь придаёт веса и ценности нашей связи, разве нет?       Хеассар смотрел на него долгую минуту. В его взгляде плескалась буря — боль, непонимание, отчаяние и что-то ещё, что Терн не мог разобрать. Демон молчал, сжимая челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он явно боролся с собой — с желанием настоять на своём, с потребностью вылечить, защитить, сделать так, чтобы Терн больше никогда не страдал. Длинный хвост тут же обвился вокруг запястья Терновника, старая привычка демона.       — Я понимаю, что ты хочешь сохранить эту память, — наконец сказал Хеассар, и голос его был глухим, словно он выдавливал из себя каждое слово. — Для тебя это важно. Но неужели ты не видишь, как страдаешь? Каждый раз, когда ты просыпаешься с криком, я чувствую это через связь. Не могу смотреть, как ты мучаешься, и ничего не делать.       — Ты делаешь, — Терн мягко сжал его руку. — Ты рядом. Этого достаточно.       — Нет, — Хеассар покачал головой, и в голосе его впервые прорезалась горечь. — Недостаточно. Я должен был защитить вас. Я не заметил того удара, и Маахес… и ты… вы оба заплатили за мою слепоту и самонадеянность. А теперь я даже не могу избавить тебя от кошмаров.       Терн вдруг понял, что Хеассар сейчас говорит не только о нём. Он говорит о себе. И в этом желании стереть боль Терна скрывалось нечто большее — отчаянная попытка стереть чувство вины, беспомощность, страх, что он снова не убережёт их.       — Ты хочешь стереть мои кошмары, потому что не можешь смотреть на них, — тихо сказал Терн, и в голосе его не было упрёка — только понимание. — Это не просто избавление от моей боли. Ты хочешь избавить себя от чувства, что не справился. Каждый мой кошмар — это напоминание тебе о том дне, когда Маахес упал, закрывая тебя собой. Когда я телепортировался в башню, рискуя жизнью. Ты помнишь это, и ты винишь себя. Но если ты сотрёшь мою память, ты не сотрёшь свою вину. Ты просто спрячешь её так глубоко, что она сожрёт тебя изнутри.       Хеассар вздрогнул. Его пальцы, всё ещё сжимающие руку Терна, дрогнули, и эромаг почувствовал, как по их связи пробегает волна боли — чужой, давно запрятанной, но от этого не менее острой. Он открыл рот, чтобы возразить, но Терн мягко сжал его руку.       — Я… — начал Хеассар, но запнулся, не находя слов.       — Я не прошу тебя забыть свою боль, — продолжил Терн мягко, но настойчиво. — Я прошу тебя разделить её со мной. Не пытаться стереть мою память как напоминание о цене своих ошибок — а просто быть рядом. Как Маахес. Он не предлагал мне забыть. Он просто обнял меня, и этого было достаточно. Ты можешь сделать так же?       — Я чувствую себя таким беспомощным, — наконец признался демон, понимая, что Терновник научился очень тонко различать его эмоции благодаря Сиянию. Чего нельзя было сказать о нём самом как об эмпатичном партнёре. Да он и сам себя как будто не слышал, выбирая только рациональную сторону вопроса и задвигая ненужные эмоции подальше.       — Ты не был беспомощным, — Терн придвинулся ближе, касаясь лбом его лба. — Ты бился до конца. Ты выстоял. Это наш общий бой, Хеассар. Не отнимай у меня победу, обесценивая её. И не отнимай у себя право на ошибку.       Терн смотрел на него и вдруг вспомнил себя — того, каким он был в начале своего пути. Тогда ему казалось, что счастье в наслаждении, в мимолётных связях, в том, чтобы быть желанным для многих. Он искал удовольствия, думая, что они заполнят пустоту внутри. Но это не работало.       — Знаешь, — тихо сказал Терн, глядя в глаза Хеассару, — когда я только стал на путь эромагии, мне казалось, что счастье в том, чтобы быть желанным для многих. В том, чтобы получить от жизни все блага и удовольствия, что она может дать. Но чем больше у меня было связей, тем пустее я становился. Потому что никто из них не видел во мне личности. А потом появились вы. И я понял: дело не в количестве. Дело в том, что ваши взгляды направлены только на меня. Вы выбираете меня не потому, что я эромаг, не потому, что я удобен, а потому, что я — это я. И это то, что я никогда не хочу забывать. Даже если это будет больно.       Он говорил о них обоих. Но внутри себя Терн знал, что для него это уже не просто слова. С Маахесом он мог сказать «люблю» легко и без страха. А вот с Хеассаром… Терн уже ответил себе на этот вопрос. Да, он любит демона. Он понял это давно — может быть, ещё когда Хеассар впервые убрал его страх в ментальной связке, может быть, когда он увидел его уязвимость в саду мира демонов. Он знал это твёрдо. Но сказать вслух? Нет. Не сейчас.       Потому что Хеассар был сложнее. Терн всё ещё плохо понимал его — как он устроен, что стоит за его поступками, где кончаются амбиции и начинается настоящий Хеассар. Но Терн видел подвижки. Видел, как демон меняется — как его параноидальная опека становится мягче, как тревога в глазах уступает место нежности, как он учится быть рядом, а не контролировать. Это давало Терну надежду, что однажды он сможет произнести это слово. Что однажды Хеассар будет готов его услышать и ответить — по-настоящему. И пока Терн ждал этого, он мог сказать только одно:       — И я хочу, чтобы ты тоже помнил, что ты для меня не просто «один из». Ты для меня — желанный партнёр со всеми вытекающими воспоминаниями и последствиями.       Он не сказал «люблю». Но в его голосе было столько тепла и искренности, что Хеассар не мог не почувствовать.       — Ты прав, — сказал демон наконец, и голос его звучал мягче, чем прежде. — Спасибо, что не дал мне совершить глупость. Обещаю: больше не пытаться решать за тебя. Буду спрашивать и находиться рядом. Ты тоже желанный партнёр, единственный для меня и Маахеса.       — Давай пойдем на компромисс, — Терн придвинулся ближе, касаясь лбом его лба. — Убери только то, что мешает мне физически — запахи, которые вызывают тошноту и рвоту. Сделай так, чтобы моё тело перестало реагировать на ароматы магии как на реальную угрозу. Но оставь мне всё остальное.       Пальцы Хеассара легли на виски Терна, и эромаг почувствовал, как острая, режущая реакция на запахи начинает стихать, уступая место спокойствию. Запахи остались — но они больше не вызывали тошноты, не сжимали горло рвотным спазмом.       Терн улыбнулся и позволил себе закрыть глаза. «Единственный» — Хеассар сказал это с такой лёгкостью, такой уверенностью, что Терну стало тепло. Он знал, что у них ещё будет время.

***

      Слова Маахеса оказались пророческими: после пробуждения у троицы оказалось слишком много дел и неотложных вопросов. Бытовых, любовных, забавных, грустных и даже пугающих.       Терновник по большей части узнавал новости о том, что произошло после окончания их битвы, от Ризара — с точки зрения восприятия бытового обывателя.       Хеассар, конечно же, поделился, что всех раненых и мёртвых с поля боя вынесли, даже мёртвых фанатиков. Эльфам отдали тело Скорби и его ближайшее окружение. Всё остальное тщательно вычистил Орден Врат, исследуя обитель почившего Братства на предмет опасностей.       Конечно же, обнародовать это не стали — ограничились краткими заметками в газетах для широкой общественности. Ризар поделился, что многие попытались копать под это дело, но сети орденцев быстро усмиряли любопытных. В Гильдии магов удалось выявить несколько отступников из числа тех, кто был давно завербован Братством.       Но в человеческие разборки эромаг и не горел желанием вникать. Его беспокоила только судьба Ризара. Как оказалось, участие в той бойне против фанатиков сыграло некроманту на руку — его фамилия перестала так сильно ассоциироваться в магическом сообществе с ужасным Хараном Алазарисом. Даже участие Касарина и тот факт, что Ризар держит его рядом с собой (что в глазах людей выглядело как одержимая потребность цепляться за прошлое), были заметны. Некромант доказал, что Высшая нежить полностью ему покорна, и сам он, своего рода, находился на хорошем счету, если так можно было выразиться.       А вот некоторые Магистры из Гильдии удивили всех, когда попытались оспорить ректорство Маахеса. Хотя демонолог и был вынужден воздерживаться от применения магии, это компенсировал Хеассар. Демон через Терновника был способен поддерживать все магические плетения демонолога и всюду сопровождать его. Конечно, это ограничило возможность прогулок по улицам, но сам Маахес воспринял это более чем достойно. Глава Гильдии и предводитель Ордена Врат подтвердили, что все Связанные находятся под контролем, так же как и Вольный институт оставался под руководством Маахеса — и это не подлежало обсуждению.       Маахес, естественно, не назвал имён престарелых Магистров, которые решили рыбку съесть за чужой счёт. Однако Терновник легко выпытал эту информацию у Вирика, который ещё более рьяно носился по поручениям наставника. Пора было Магистрам и присесть. В глазах подмастерья (как, впрочем, и всего Вольного института, и магического сообщества людей) Маахес Иссад был национальным героем, пожертвовавшим своим могуществом ради победы над врагом. Поэтому, когда Терн озвучил, что хочет разослать Магистрам письма счастья с рекомендациями, что им стоит сделать, чтобы восстановить мужскую силу и не комплексовать, Вирик даже набился к нему в соавторы писем.       Ризар застал эту парочку за воодушевлённым спором: какой же формулировкой из эромагии послать дедов из Гильдии, но одновременно так, чтобы там и правда было всё по делу. Не подкопаешься, так сказать.       — А вам не кажется, что это слишком мелочно? — подал голос Ризар и, встретив два неверящих взгляда коллег, удивлённых, что проказливый некромант осудил их шалости, но он добавил: — Элегантнее и масштабнее нужно действовать. Кто у вас там в списке?       Некромант отобрал у Терновника списочек неприятелей и пробежался по нему глазами. По его губам медленно расползлась нежная улыбка. Мэтр ткнул в одну из фамилий пальцем:       — Это Магистр артефактологии, патентует и проверяет новые артефакты для Гильдии магов. Насколько я помню, ниша эромагических артефактов свободна и переполнена кустарными самоделками. Твоё имя уже получило распространение, пора бы ковать железо, пока горячо, и делать свой собственный бренд. — озвучил Ризар Терновнику генеральную идею. — А вместе с письмом как раз и отправим Магистру на проверку.       — А этот Магистр зельеварения, — подхватил идею и Вирик, — можно попробовать самим сделать магические смазки и тоже радостно его… вернее, ему послать на пробу. — Юный демонолог странно замялся. — Демоны любви очень хорошо в этом разбираются. Конечно, Мастер будет против, Херухатри не должен узнать, но я могу узнать у своей Связанной некоторые тонкости.       — Рад иметь с вами дело, коллеги, — хмыкнул Терновник. — Но своими силами мы вряд ли справимся: я скоро вернусь в Лес по делам на некоторое время, поспрашиваю у Мастеров артефакторики. А думаю, наш Мастер зелий из Вольного не откажется, если взять его в оборот.       — О, я займусь её вербовкой, — хмыкнул некромант, уже предвкушая, как будет шантажировать Госпожу Плам тем, что она собирает каждый выпуск научных журналов со статьями Терновника, но при этом всегда критикует его нравственность.       На том заговорщики и порешили.

***

      А Терновнику действительно нужно было вернуться в Лес — по не самой приятной причине. В этот раз Хеассар не мог сопровождать Терновника, а Маахес был в Гильдии на встрече с Главой. Портал для эромага открывал лично Амариллис. Демон не хотел отпускать Терновника одного, но эромаг настоял, что с ним всё хорошо.       Тогда Хеассар озаботился, чтобы Терн взял кое-что для Владыки. Терновник не преминул воспользоваться ситуацией.       По ту сторону портала был дворец Венценосного, его закрытая часть. Терновник склонился в приветственном поклоне. Амариллис сдержанно кивнул эромагу в ответ. Полукругом стояли самые приближённые и высокопоставленные эльфы, знающие о реальном положении дел и мирном договоре с демонами.       Терновник удивился, заметив в этой компании и всех ищеек Братства, которые всё это время жили в Лесу. Терн знал, что им ничего не делали — был лишь запрет на свободное перемещение за пределы центрального города.       Стоило Терновнику посмотреть в центр, стала ясна основная причина собрания: тела павших с обеих сторон эльфийских воинов лежали ровными рядами на мягком, влажном мху. Их лица — обезображенные, спокойные, изуродованные магией или клинками — были укрыты зелёным покрывалом из сплетённых ветвей и живых цветов. Кто-то уже успел вплести в саваны колокольчики и папоротник, кто-то — алые ягоды калины, словно прощаясь с каждым по-своему. Терн сразу же узнал фигуру Скорби: даже мёртвый, тот выделялся среди остальных.       Второй раз за короткий срок Терновник видел, как магия Леса забирает в свои недра тела и души павших, чтобы они снова могли возродиться. Терн всё ещё оставался эльфом, и Лес откликался ему, но внутри словно вырвали что-то важное — ту самую искру, что связывала его с вечным круговоротом. Он чувствовал, как корни тянутся к телам, но отклик был слабее, чем раньше, словно он слышал песню издалека, а не внутри себя.       Но Терн всё ещё был жив, а падшие должны были обрести заслуженный покой. Над сенью вековых деревьев лилась магическая песня о жизни и смерти — древняя, тягучая, похожая на шелест листьев перед дождём. Голоса Мастеров лесной магии сплетались с ветром, и казалось, что сам Лес вторит им. Однако этот случай погребения отличался от того, что Терновник видел ранее.       Когда тело Хранителя Барьера начали плавно обвивать корни, по Лесу словно пробежала ощутимая волна магии. Воздух сгустился, запахло влажной землёй и чем-то горьким, похожим на полынь. Мастера лесной магии не дрогнули и не сорвали песни, но тревожно оглянулись, словно ожидая, что Лес вот-вот отвергнет непрошеного гостя.       Но Лес принял его.       Словно души умерших на поле боя, там, в обители Братства, всё это время ждали возвращения к Лесу. Это было абсолютно непривычно и противоречило привычным законам круговорота душ для их расы. Чужаки, отступники, предатели — они тоже были эльфами. И Лес не различал, от чьего меча пал воин, он принимал всех, кто носил в себе его искру.       Это было похоже на воссоединение семьи — словно сам Лес желал, чтобы душа Скорби вернулась в его недра и обрела покой. Когда последние корни сомкнулись над телом Хранителя, земля осела, и на мгновение показалось, что над кронами деревьев зажглись сотни едва заметных огоньков.       Когда всё закончилось, Амариллис подошёл к Терновнику и знаком велел идти за ним. Эромаг подчинился и молча пристроился рядом, чувствуя, как их окутал купол тишины. Они отошли к старому дубу.       — Они все заслужили снова быть частью Леса, — сказал Амариллис, и голос его звучал глуше, чем обычно. Он внимательно осматривал Терновника с ног до головы. Конечно, он не знал о Сиянии, но видел, что в эромаге что-то значительно изменилось. Не только магия — сама суть. Словно часть его ушла туда, откуда не возвращаются. — А что случилось с тобой?       Терн помедлил. Ему не хотелось говорить об этом — не потому, что он стыдился, а потому, что слова казались слишком лёгкими для того, что он отдал. Но Владыка смотрел на него с непривычной прямотой, без обычной холодной насмешки.       — Моё бессмертие в обмен на жизнь Маахеса, — честно ответил Терн. Он знал, что Амариллис не станет распространяться об этом и сам в курсе, что произошло при сражении в Братстве. Но сказать это вслух было странно — будто он подводил черту под чем-то, что уже не изменить.       Амариллис замер. На его лице мелькнуло выражение, которое Терн не мог прочитать — смесь удивления, недоверия и чего-то похожего на уважение.       — Кто бы мог подумать, такая жертвенность для тебя нехарактерна, — сказал он, и в голосе его не было насмешки. Только констатация факта, но без той привычной колючести, что обычно сопровождала их разговоры. — Ты там был. Я хочу услышать, как это было на самом деле.       Терновник не стал напоминать, что эльфийские войны точно давали Амариллису все подробности, а маги уже давно проанализировали Скорбь и Братство. Он послушно рассказал всё со своей точки зрения — как чувствовал Разрывы, как его магия вела Маахеса и Хеассара сквозь бой, как они пробивались к башне. Умолчал только о сугубо личном: о Сиянии, о том, что чувствовал, когда Маахес пал, о боли, которая до сих пор иногда просыпалась в левой руке.       Владыка какое-то время переваривал услышанное. Он смотрел куда-то вдаль, на поляну, где только что завершился обряд, и молчал. Потом спросил прямо, без обиняков:       — Скорбь почти убил Маахеса, твоего мужа. Но я не слышу ненависти в твоём голосе. Почему?       Терн задумался. Вопрос был неожиданным, но справедливым. Любой другой на его месте проклинал бы Хранителя, желал ему вечных мук. Но Терн чувствовал только тихую печаль — и странное, почти неуместное понимание.       — Я думаю, кто-то из нашего времени вряд ли вообще может осуждать Скорбь и даже тех эльфов, кто за ним последовал, — медленно сказал он. — Он тысячелетиями нёс стражу у Барьера. Для всех нас. Для Леса. Он сделал своё бессмертие тюрьмой. Даже имя своё забыл — превратился в инструмент равновесия. Безумие в конце — не осознанный выбор, а закономерное следствие ноши, которая сломала бы любого. Знать мир до Заслона и после — это две разные вселенные. Я думаю, он слышал голоса павших магов. Тех, кто возводил Барьер. Они всё ещё там, в магии Заслона. А он владел магией разума — той самой, что лежит в основе управления Разрывами. Он не мог не слышать их. Веками. Без остановки.       Амариллис слушал молча, и его лицо постепенно менялось. Терн не мог сказать точно, что именно он видел в глазах Владыки — может быть, понимание? Может быть, страх? Или сожаление о том, чего уже не исправить?       — Не распадётся ли Барьер без него? — спросил Владыка, и в голосе его впервые за долгое время послышалась неуверенность.       — Мне кажется, это случилось бы в любом случае. Только постепенно. Скорее всего, за этим будут наблюдать даже следующие поколения нашей расы. Вряд ли мы узнаем тайну магии управления Разрывами.       — А уж демоны этому поспособствуют, — бросил Амариллис, и в голосе его мелькнула привычная колкость.       Терн пропустил шпильку мимо ушей. Он уже давно сделал свой выбор, и Владыка это знал. Вместо ответа Терн вытащил из пространственного кармана брачного браслета крупный драгоценный камень — тёплый, с мерцающей глубиной.       — Что это? — спросил Амариллис, и голос его дрогнул. Он почувствовал магию, исходящую от камня.       — Это воспоминание, — тихо сказал Терн, протягивая камень Владыке. — Хеассар передал его для вас. Он сказал, что вы должны это увидеть.       Амариллис взял камень дрогнувшей рукой, словно бы что-то подозревая. Он сжал его так сильно, что побелели костяшки. На мгновение он замер, глядя на мерцающую глубину, и Терн видел, как в его глазах что-то меняется — маска правителя даёт трещину, и под ней проступает что-то другое.       Терновник знал, что пееред внутренним взором Владыки развернулась картина: роскошный зал, яркие ткани, смех, и среди всего этого — молодой эльф с серебряными волосами и улыбкой, слишком знакомой, чтобы ошибиться. Нарцисс. Живой. Он сидел на мягких подушках, что-то говорил другим обитателям гарема, и те слушали его с уважением. Он не страдал.       Амариллис стоял неподвижно, вглядываясь в образ, который больше не мог отвести взгляд. Камень выпал из его пальцев, но он даже не заметил — Терн ловко подхватил его и опустил в ладонь Владыки, смыкая его пальцы вокруг камня.       — Он жив, — сказал Амариллис. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Он действительно жив.       Терн не знал, что ответить. Он просто стоял рядом, давая Владыке время. Амариллис долго молчал. Его пальцы сжимали камень, как единственную нить, связывающую его с тем, что он считал потерянным навсегда. Потом он выдохнул — и в этом выдохе было всё: вина, облегчение, надежда. Всё, что он так долго прятал за маской безразличия.       — Хеассар знал, — сказал он наконец. — Знал и молчал.       — Он ждал подходящего момента, — ответил Терн. — Как и вы, умалчивая некоторые важные вещи.       Амариллис посмотрел на него — и впервые за всё время их знакомства в его взгляде не было ни насмешки, ни расчёта. Только усталая благодарность.       — Ты изменился, Терновник, — сказал он. — И, возможно, не только ты.       Терн не ответил, просто оставил Амариллиса наедине с собой.