Seven

***

      Сон был беспокойным. Образ Лиама преследовал Чонгука всю ночь — то его смех, то губы, то дрожь позвонков под пальцами. Проснувшись незадолго до рассвета, он пролежал больше часа, прислушиваясь к шуму внизу: шаги Сары, лай Арчи, голос Лиама, отвечающий ей тихо.       Он ждал, пока дом опустеет. Только тогда спустился. Позавтракал яичницей в тишине, вымыл сковороду до блеска, постирал одежду: джинсы, рубашку, свитер, пропитанные запахом их греха. Вышел с Арчи в лес. Снова прогулялись пешком до моста.       Сердце Чонгука вдруг забилось часто и глухо. Вода отступила достаточно, чтобы машина смогла проехать, хоть и с трудом.       Радость почему-то не пришла, вместо этого — тревога. Сжатая в кулак. Осознание, что на этом всё, и пора заканчивать.       Чонгук не стал спускаться к мосту, вместо этого быстро вернулся обратно. Обеденное время приближалось. Он направился прямиком в ванную, разогрев воду. Тёплая вода смывала усталость, напряжение, попытки забыть. Чонгук стоял, откинув голову, когда щёлкнула дверь.       Он замер. Прислушался. А потом резко отдёрнул занавеску. Застыл на месте, удивлённо смотря на Лиама, стоящего прислонившись к двери. Руки его сжимали край толстовки, глаза немигающе смотрели на него. Грудь поднималась медленно, тяжело, будто он пробежал весь путь сюда, не останавливаясь.       — Ты что делаешь? — Чонгук прошипел, смахивая мокрые волосы со лба. — Выходи, немедленно.       Лиам не шелохнулся. Взгляд скользнул по мокрой груди Чонгука, по каплям, стекающим по животу, и быстро вернулся к глазам. В них был вызов.       Чонгук вышел из душа, схватил полотенце с крышки стиральной машины, намотал на бёдра. Оказался в сантиметре от парня. Запах его кожи ударил в нос.       — Слышишь меня? — Чонгук прошептал у самых губ. — Выйди. Пока никто не…       — Мама в школе, — перебил Лиам, голосом низким , хриплый. Его глаза снова упёрлись в губы Чонгука.       Фраза повисла. Их дыхание стало единственным звуком. Чонгук выпрямился. Напряжение спало, сменившись чем-то другим. Густым. Горячим. Понимание того, что они вдвоём, одни дома, вскружило голову. Воздух сжался, стал тяжёлым. Волна возбуждения, стремительно, неудержимо, прокатилась от затылка вниз по позвоночнику к животу, ниже под полотенце.       Лиам смотрел на него, глубоко дыша, уже предвкушая дальнейшие действия. Этот парень был невыносим в своих желаниях.       Чонгук еле слышно прошептал, наклонившись:       — Ты просто сумасшедший.       И уловил во взгляде напротив: « тебе же нравиться».       Да, Чонгуку нравилось до умопомрачения.       Рука сама легла на затылок парня. Губы нашли его губы. Лиам подался вперёд, обвил шею Чонгука руками, впиваясь в мокрые волосы на затылке, и со страстью поцеловал, вжимаясь в него всем телом.       Язык Чонгука вторгся в рот требовательно и властно. Лиам открылся ему с глухим стоном, язык встретил его. Уже не было нежности, только острая жажда, накопленная за ночь запретов. Они дышали друг в друга, сплетаясь, кусая губы, сдавливая тела. Полотенце на бёдрах Чонгука стало тесным, ненужным барьером.       Чонгук прижал Лиама к прохладной кафельной стене. Рука парня скользнула вниз, сбросила полотенце, обхватывая твёрдую, готовую плоть. Чонгук застонал ему в его рот, и инстинктивно двинулся навстречу.       Рука двигалась быстро, неумело, но с лаской. Чонгук вскинул голову, упираясь лбом в плитку. Закрыл глаза. Все мысли сгорели. Осталось только ощущение — влажная ладонь Лиама, его горячее дыхание на шее, его губы, целующие ключицу. Волна наслаждения нарастала стремительно.       Лиам чувствовал это. Ускорил ритм. Его собственное дыхание стало прерывистым, бёдра прижимались, ища трения.       — Хватит… — сорвалось с губ Чонгука хрипло.       Лиам отстранился, когда Чонгук схватил его за руку. Глаза были тёмными, в них стоял вопрос, губы — красными от поцелуев.       Дыхание не выравнивалось. Капли воды стекали по шее Чонгука, смешиваясь с потом.       Он быстро схватил края толстовки Лиама, стянул её через голову одним резким движением. Брюки, бельё сползли на мокрый пол. Они замерли друг напротив друга — голые, без прикрас, без защиты. Впервые. Свет из маленького окна выхватывал каждую линию, каждый шрам, каждую дрожь.       Чонгук шагнул вперёд. Губы прижались к губам Лиама — уже не яростно, а глубоко, исследующе. Руки скользнули вниз, обхватили его ягодицы, приподняли. Лиам инстинктивно вцепился ему в плечи и обвил ногами талию. Холодная металлическая крышка стиральной машины встретила его поясницу. Чонгук встал между ног парня, не разрывая поцелуя. Его правая рука опустилась, обхватила оба члена: свой — твёрдый, снова наполняющийся жаром, и Лиама — горячий, влажный, откликающийся пульсацией.       Он начал двигать рукой. Шершавая кожа ладони скользила по нежной плоти, выжигая нервные окончания. Темп нарастал. Их дыхания сплелись в прерывистый стон.       Это было просто трение. Кожа о кожу. Но ощущения… Они взрывали сознание. Волны наслаждения катились выше, сильнее, чем когда-либо. И тогда, в гуле шума их дыханий, в голове Чонгука пронеслась крамольная, ужасная мысль: «А что было бы, переспи они?»       Воображение нарисовало картину — тесноту, жар, абсолютное слияние.       Этого хватило.       Взрыв. Белый, ослепляющий. Чонгук впился зубами в плечо Лиама, подавив стон, тело выгнулось дугой. Спазмы бешеной волной прокатились от поясницы до кончиков пальцев. Лиам кончил следом — тихо, сдавленно, ноги судорожно сжали талию Чонгука, пальцы оставили царапины на спине. Семя брызнуло им на животы.       Чонгук стоял так, прижавшись к парню, пока мир не перестал плыть. Пульс в висках замедлялся. Запах их слияния висел густым туманом.       Потом, без слов, Лиам сполз на пол. Они залезли в душ. Стояли под тёплыми струями, омывая друг друга. Очищаясь от следов греха, целуясь — уже медленно, лениво, как будто пробуя вкус заново. Вода, кожа, тихое сопение — это был их мир. На несколько часов.       Потом был обед. Кухня залита серым цветом. На столе — простые бутерброды с сыром и ветчиной, два стакана апельсинового сока. Арчи дремал у ног, довольный после еды.       Чонгук откусил кусок хлеба. Лиам сидел напротив, ковырял вилкой салат. Тишина была не неловкой, а… наполненной чем-то родным.       — Мама поругала меня сегодня, — наконец проговорил Лиам, смахнув крошку со стола.       Чонгук поднял глаза. В уголках губ дрогнуло.       — А было за что?       Лиам фыркнул.       — Сказала, что я не даю тебе проходу.       — И в чём она не права? — серьёзно сказал Чонгук, отпивая сок.       Повисла пауза. Их взгляды встретились. И вдруг Чонгук рассмеялся. Тихим, тёплым смехом, которого Лиам раньше не слышал. Звук разлился по кухне, согревая её лучше любого солнца.       — Что? — спросил Чонгук, не выдержав обиженного взгляда Лиама.       — Ты вообще-то говорил, что не считаешь меня надоедливым? — Лиам отставил стакан, ожидая ответа, хотя прекрасно понимал, что слова сказаны в шутку.       — И никогда не считал, — наконец произнёс Чонгук, улыбнувшись.       Арчи во сне дёрнул лапой. Лиам удовлетворённо продолжил кушать.       Чонгук смотрел на его расслабленные плечи, на свет в глазах, на ту едва уловимую уверенность, что появилась в нём после ванной. И в том, как он отодвинул тарелку к Чонгуку, предложив последний кусок сыра, было больше, чем нужно.       Они доели молча. Тиканье часов на стене стало их ритмом. Мир за окном продолжал крутиться, но здесь, за столом, среди крошек и смеха, что-то новое наконец встало на свои места. Хрупкое. Названия не имеющее. Но — их.       Чонгук встал, собрал тарелки. Лиам потянулся за стаканами. Всё было тихо.       Шахматная доска стояла на низком столике между ними. Фигуры выстроились в тихом противостоянии. Чонгук сидел на диване, откинувшись на подушки. Лиам устроился на полу у его ног, спиной опершись о край дивана, подбородок лежал на колене. Он долго вглядывался в доску, бровь была чуть нахмурена, палец водил по губе.       «Победителю — одно желание», — объявил Лиам перед игрой, в глазах светился азарт. Он намерен был выиграть.       Чонгук наблюдал. Не за фигурами — за ним. За тем, как свет ложится на его тёмные ресницы, как складка концентрации прорезает лоб, как губы шевелятся беззвучно, просчитывая ходы. В груди Чонгука распускалось что-то мягкое, тёплое, незнакомое. Она накрывала волной, сладкой и удушающей одновременно.       Именно эта нежность причиняла боль. Острую, точную. Потому что она шла рука об руку с тревогой. Голос в голове звучал настойчиво, безжалостно: «Это должно закончиться».       Он видел картины: пустой дом, Лиам у окна, смотрящий на дорогу, по которой уехала его машина. Лиам, который замкнётся. Лиам, для которого эти дни станут лишь странным, болезненным воспоминанием.       «Зачем ты это допустил?» — снова теребил голос, полный укора. Чонгук чувствовал себя тем, кто использовал его наивность. Его… чувства.       Он взял ладью, передвинул её почти машинально, не глядя. Его ход был защитным, неагрессивным. Будто он и не хотел победы. Словно боялся права загадать желание. Какое желание? Пробежавшая в голове мысль показалась безумием.       Чонгук посмотрел на затылок Лиама, на непослушную прядь. Его пальцы невольно сжались, сдерживая порыв прикоснуться, поправить.       Нежность снова накатила горячей волной. Она была настоящей. И от этого было ещё страшнее.       Чонгук прекрасно осознавал, что после всего у этого парня останутся лишь шрамы. Но сердце защищалось как могло, говоря, что он ещё здесь. Ничего не потеряно.       Лиам наконец сделал ход. Конь перепрыгнул через пешку, угрожая ферзю Чонгука. Он поднял голову, ища одобрения или хотя бы реакции в его глазах.       — Твой ход, — сказал, во взгляде светилась не только игра, но и что-то иное — ожидание, надежда, которые Чонгук не мог оправдать.       Чонгук кивнул, отводя глаза к доске. Взял ферзя, но рука дрогнула. Фигура постучала о дерево громче, чем нужно. Он не видел угрозы. Не видел стратегии. Перед ним была только дилемма.       Как наслаждаться этим миром — его сосредоточенным лицом, теплом его спины у своих колен, тиканьем часов в тишине — зная, что каждый «тик» приближает к исходу?       Как дышать этой нежностью, когда она уже обожгла лёгкие, как самый жестокий мороз?       Он сделал ход. Неудачный. Очевидно проигрышный. Лиам ахнул от неожиданной удачи, его глаза загорелись азартом.       — Вот так! — он уже тянулся к фигурам, предвкушая победу и своё «желание».       Чонгук смотрел на него, и боль в груди смешалась с горьким утешением. Он улыбнулся Лиаму в ответ. Улыбнулся так, чтобы скрыть, как трещит внутри всё, что не решался назвать своим сердцем. Игра продолжалась. А счётчик времени в его голове отсчитывал последние часы тишины перед победой.       Лиам светился. Буквально. От макушки до кончиков пальцев — каждая клеточка будто излучала тепло. Он сидел на полу, разглядывая шахматную доску уже после победы, но не фигуры, а пространство над ней — туда, где витало его неозвученное желание. Уголки губ то и дело взлетали вверх сами собой.       — Можно я скажу завтра? — спросил вдруг парень, поднимая глаза на Чонгука. — Не придумал ещё… идеального.       Чонгук кивнул, уставшая, но искренняя улыбка тронула его губы.       — Скажешь завтра, — согласился он.       В этот момент Лиам потянулся к нему. Неспешно, уверенно. Рука легла на колено, пальцы слегка сжали ткань джинсов. Он наклонился ближе, взгляд упал на губы Чонгука — намерение ясное, как солнечный луч…       Щелчок дверного замка. Сара вошла, сбрасывая сумку в прихожей.       — О, играете в шахматы? — улыбнулась она, снимая пальто. Холод уличного воздуха ещё витал вокруг неё.       Лиам мгновенно отпрянул, но не смутился. Наоборот — вскинул подбородок, глаза загорелись триумфом.       — Я выиграл! — объявил он так гордо, будто взял неприступную крепость.       Сара рассмеялась тёплым грудным смехом.       — Молодец! — сказала она, проходя внутрь. — Значит, наш гость научил тебя играть.       Чонгук лишь развёл руками, делая вид покорности.       — Ученик превзошёл учителя.              День тёк лениво, тепло, как мёд.       Они вместе вышли с Арчи прогуляться, просто бродить меж сосен, слушая хруст засохших листьев под ногами. Лиам то и дело наклонялся, подбирая причудливые ветки, показывая Чонгуку:       — Смотри, похожа на дерево!       — А это — робот с антенной.       Чонгук улыбался его детскому азарту. Сам же ловил моменты: как свет пробивается сквозь ветви, рисуя золотые пятна на щеке Лиама; как он замирает, заметив дятла; как смеётся, когда Арчи зарывается носом в листья.       Лиам внезапно замер, подняв руку в немом призыве к тишине. Глаза его, широко распахнутые, были устремлены чуть вглубь чащи.       — Слышишь? — прошептал он, поворачиваясь к Чонгуку.       Тиканье, резкое и отрывистое, долетало откуда-то сверху. Тук-тук-тук-тук. Чонгук проследил за его взглядом и различил на высоком стволе старой сосны пёстрое пятнышко — дятла, усердно долбившего кору. Лиам стоял, затаив дыхание, с лицом, озарённым чистым восторгом открытия. В этом мгновении — с замершей у губ улыбкой, с искорками в глазах — он казался удивительно хрупким и бесконечно далёким от взрослых тревог. Чонгук ловил этот образ, впитывая в себя, зная, что такие мгновения станут дорогими. В груди что-то сладко и больно сжалось.       Арчи, не выдержав тишины, вдруг с азартным лаем рванул в сторону, обходя дерево. Лиам рассмеялся. Звонко, беззаботно, от души. Звук его смеха разнёсся по лесу, как колокольчик.       Чонгук стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой. Улыбка не сходила у него с губ. Каждая деталь — небрежный жест руки, звук его голоса, дразнящего пса, сама его безудержная, искренняя радость бытия здесь и сейчас — врезалась в память Чонгука.       Вернувшись домой, они вместе готовили ужин. Лиам резал овощи, под строгим взглядом матери. Чонгук жарил мясо. Кухня наполнилась ароматами, смехом, лёгкими касаниями у плиты.       — Сейчас подгорит! — крикнул Лиам, когда Чонгук отвлёкся на его рассказ о школьной постановке.       — Хватить тогда болтать! — в шутку поругала сына Сара, а Чонгук, улыбнувшись, перевернул ломтики.       Вечером сидели у камина. Сара вязала, Лиам рисовал в блокноте — что именно, не показал, но время от времени поглядывал на Чонгука. А сам он листал старую книгу, но чаще смотрел на огонь, на тени, пляшущие на стене, на спокойное лицо Лиама в оранжевом свете.       В этом спокойствии тревога не ушла. Она клубилась где-то в глубине, под грудиной. Каждый смех Лиама, каждый его доверчивый взгляд — кололи.       Ночь опустилась на дом. Сара ушла спать, оставив гостиную в оранжевом мерцании камина. Чонгук сидел на диване, книга лежала на коленях открытая. Его внимание было приковано к Лиаму.       Тот метался на кресле, как мотылёк у огня, — то поправлял толстовку, то открывал блокнот, что-то писал, то поднимал ноги, вжимая под себя, будто сидеть было тяжело. Но каждый раз его взгляд, словно магнит, возвращался к Чонгуку.       — Не сидится? — голос Чонгука прозвучал тихо, нарушая тишину. Он отодвинул книгу, постучал ладонью по дивану рядом с собой: — Иди сюда.       Лиам замер, потом солнечно улыбнулся, разгоняя тень беспокойства. Он подошёл не спеша, но вместо того чтобы сесть рядом, опустился на диван всем телом и лёг боком, аккуратно устроив голову на бёдрах Чонгука. Взгляд его был доверчивым и тёплым.       Чонгук ничего не сказал. Его пальцы сами нашли тёмные, мягкие волосы парня. Он начал гладить их — медленно, ритмично, от лба к затылку.       Лиам зажмурился от удовольствия, как кот на солнце. И начал говорить. Его рассказ полился неспешно: про то, как они с друзьями прятали в дупле дерева в школе «секретные послания», про птичье гнездо, которое однажды там нашли, про учительницу биологии, которая чуть не сломала ногу, пытаясь заглянуть внутрь. Голос его то поднимался, окрашиваясь смехом, то опускался до шёпота, когда речь заходила о чём-то особенно «важном».       Чонгук слушал. Улыбка трогала его губы в такт нелепым историям. Пальцы продолжали своё движение по шелковистым прядям, успокаивая не столько Лиама, сколько самого себя.       Арчи, свернувшийся у ног кресла тёплым, пушистым клубком, тихо посапывал. Рыжий отблеск пламени играл на его боку, ритмично поднимавшемся во сне. Тепло камина обволакивало их троих — спящего пса, рассказчика с головой на коленях и слушателя, чьи мысли постепенно отступали перед простой магией момента.       Такого спокойствия, такой глубинной тишины внутри себя Чонгук не знал давно. Годы, может быть. Суета, тревоги, вечная спешка — всё это растворилось в мерном треске дров, в монотонном ворковании голоса у него на коленях, в тяжести доверчиво опущенной головы.       Он смотрел, как огонёк пляшет в тёмных глазах Лиама, когда тот оживлённо жестикулировал, рассказывая о попытке учительницы посмотреть дупло. Чувствовал тепло его щеки сквозь тонкую ткань своих брюк. Слышал ровное дыхание, смешивающееся с храпом Арчи.       Это было просто. И совершенно.       На миг даже тревога отступила, придавленная тяжестью этого мирного счастья.       Лиам замолчал, уставший, умиротворённый. Его веки слипались. Он повернул голову, уткнувшись носом в живот Чонгука, и вздохнул глубоко, как ребёнок. Рука Чонгука замерла на его затылке.       Он не двигался, боясь разрушить чары. Смотрел в потолок, где танцевали огненные тени, и ловил это чувство абсолютного покоя. Впитывая его, как драгоценность, которую возьмёт с собой в дорогу, — воспоминание о тепле, о доверии, о тихом вечере, когда мир сузился до огня в очаге, тяжести на коленях и щемящей нежности в груди.       Лиам заснул неожиданно, как гаснет свеча на сквозняке. Щека так и осталась прижатой к колену Чонгука, а рука обхватывала его талию.       Чонгук замер. Пальцы, только что перебиравшие волосы, застыли в воздухе. Он смотрел на беззащитное, юное лицо, с тенью улыбки на губах. Грудь сжало.       Он осторожно, с бесконечной бережностью чуть приподнял голову Лиама, поддерживая ладонью затылок. Тот пробормотал что-то невнятное во сне, но не проснулся. Чонгук медленно, миллиметр за миллиметром, освободил свои колени и, придерживая, опустил его голову на мягкую диванную подушку, что валялась рядом. Прядь волос упала на лоб. Чонгук машинально откинул её назад.       Потом потянулся за пледом, сброшенным Лиамом ранее. Толстый, вязаный, пахнущий домом и древесным дымом. Он накрыл им спящего, подоткнул края вокруг плеч, стараясь не потревожить. Лиам вздохнул глубже, уткнулся носом в подушку.       Чонгук постоял над ним ещё мгновение, глядя, как пламя рисует золотые блики на его щеке и тёмных ресницах. Арчи во сне дёрнул лапой.       Потом он развернулся. Шаги по полу казались невероятно громкими в этой тишине. Он подошёл ко входной двери, проверил щеколду — была заперта. Нашёл связку ключей на привычной полке у зеркала. Металл холодно блеснул в огне. Он вставил ключ в замочную скважину, провернул его. Щелчок прозвучал отчётливо, финально. Дом был заперт на ночь. От внешнего мира.       Он прошёл через гостиную, мимо дивана, где спал Лиам, мимо камина, где тлели угли, мимо спящего Арчи. Не глядя. Поднялся по лестнице. Деревянные ступени тихо поскрипывали под его тяжестью. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре наверху.       Чонгук открыл дверь в свою комнату. Включил свет на телефоне. Комната показалась пустой и невыносимо холодной после тепла и жизни внизу. Воздух был неподвижным, несвежим.       Он закрыл дверь за собой. Остался стоять посреди комнаты, прислушиваясь к глубокой тишине, которая теперь была только его. Там, внизу, спал Лиам. Здесь же было только одиночество и предчувствие, которое висело в воздухе, как тяжёлый, нерассеянный туман. Чонгук подошёл к кровати, присел на край. Холод простыни просочился сквозь ткань брюк.       Он погасил фонарик. Темнота накрыла мгновенно. Лёг, уставившись в черноту потолка.       Постель казалась колючей. Чонгук ворочался, то сбивая одеяло, то натягивая обратно до подбородка. Мысли кружили в темноте, как летучие мыши в пещере. Образ Лиама не отпускал: его смех за ужином, пальцы, сжимавшие шахматную фигуру, доверчивый наклон головы у камина… и то, что было днём в ванной.       Чонгук резко взмахнул головой. У него она уже взрывалась от тяжести.       Он лёг на живот, уставившись в стену. Дышал глубоко, медленно, пытаясь усмирить бурю внутри. Закрыл глаза и попытался наконец заснуть.       Сон пришёл под утро. Без сновидений. Без света. Просто пустота и ощущение падения.