Временные трудности

По возвращении в Берлин Джули поняла, как сильно она облажалась, бездумно укатив в тур. За прошедшее время вышли дни, на которые она в первый раз снимала жильё, а подыскать новый вариант ей не хватило смекалки. Хотя подобная недальновидность была вовсе не характерна Миллер. Девушка, уставшая после перелёта из Дании, не спавши, не евши, не отдохнувши, принялась заново искать себе жильё, причём в таком бешеном темпе, что к обеду оставалось только удивляться, как она, просмотрев, наверное, добрую половину всех сдающихся в Берлине квартир, не нашла подходящего варианта. "И как вообще Алиса покупала недвижимость? Как она нашла идеально подходящий ей вариант?.." — смятённо подумала вокалистка, перед тем, как в её светлую голову закралась не очень благая мысль. — "А если я напрошусь к Алисе на эти два дня? Это же совсем немного. А потом мы опять улетим путешествовать по отелям, и вопрос жилья исчезнет." Всё-равно другого выбора она не видела. Проситься к другим членам группы на "погостить"? Это же бред! Они её едва знают. К тому же у них семьи, дети, устоявшийся быт. Почему то за устоявшийся быт Ал она волновалась меньше, потому что он и так был подорван путешествиями, которых ранее в жизни социофобки не просто недоставало, а не присутствовало от слова совсем. Если же развивать идею о том, чтобы снять жильё, то как раз к тому моменту, когда уже надо улетать в следующий город, она найдёт вариантик, где нужно будет встать в очередь желающих снять квартиру. Проблема решена. На два дня. К Кусь. В тесноту инструментов. Уже неважно, просто надо где-то поспать. Джу нерешительно берёт в руки телефон и листает список контактов. На экране проносится мимо калейдоскоп из имён и фотографий. Купер. Эванесса. Джонсон. Льюис. Мисс Карлайл. Мама... Миллер замирает, так и не долистав до "Солнце". Когда она в последний раз говорила с мамой? Кажется, это было в... Пятнадцатом году? Или в шестнадцатом? Когда она бросила медицинский и уехала, не сказав никому, кроме Кусь. Тогда Джули думала, что не сможет говорить с матерью после лёгшего на голову молодой и амбициозной студентки позора. Наивная... После трёх прошедших лет уже тысячу раз можно было понять, что мама примет её любой. И неважно, кто и что сделал. Надо было просто позвонить. Хотя бы сказать, что уехала. Но нет же! Джу надо было обязательно пропасть! Бросить всё, что она долгие годы строила, и стать новым человеком, о котором никто ничего не знает. Это влияние Ал. Та слишком сильно убеждена в том, что не нужна своей матери даже самым успешным человеком в мире. И эта убеждённость заразна. Миллер медлит. Ей слишком интересно, что будет, потому что за прошедшие три года она ещё ни разу не подумала так... Что можно появиться из ниоткуда и сказать: "Привет, мам! А я живая и работаю в Америке." И всё же? — Я позвоню? — спрашивает она в пустоту. Мимо проходят люди. Она всё ещё сидит в аэропорту со своей сумкой на коленях. Никому вокруг нет дела до того, чем она занята. Девушка бездумно вдавливает палец на иконку вызова. И всё. Ничего ужасного не происходит. Мир не кончается, планета не схлопывается, Солнце не взрывается. А почему? И почему, чёрт возьми, она не сделала этого раньше? Прикладывает телефон к уху. Когда шум вокруг перекрывает близкий к уху гудок, из глаз самопроизвольно брызжут слёзы. Перематывая снова и снова события дней минувших, Джу видит, что всё идёт не так. Мир слишком неправильный и будто сделан из картона. Она уже во второй раз бросает великое дело, к которому шла годами, и начинает заново. А что поменялось? Сначала бросила университет, уехала из России с одним лишь чемоданом. Теперь же уволилась в работы и переехала в Европу, имея на руках одну спортивную сумку. Скоро падёт занавес, и Миллер поймёт, что она — голая актриса на заполненной бумажными декорациями сцене. Что она — Джульетта, играющая Джули. Тряска накатывает, как поезд в тёмном тоннеле метро, громко и стремительно. — Мама... — шёпотом зовёт девушка, слушая идущие друг за другом гудки. — Я всё делаю не так, мама... Я никогда не дойду до конца. Однако телефон издаёт гудки один за одним. На той стороне провода тишина. А потом холодный, как и у неё самой обычно, голос сообщает: — Абонент не отвечает. Пожалуйста, позвоните позже. И это больно. Это добивает. Едва услышав этот голос, девушка сразу понимает. Ей не нужно знать, что он сообщит. И горячие слёзы катятся по усталому лицу, обрамляя скулы и щёки. В груди невыносимо жарит, живот закручивается в острую спираль. Миллер опускает голову, прячет лицо в ладони и упрямо повторяет: "Я не слабая. Я не плачу." Хотя прекрасно знает, что всё не так. По крайней мере не так, как должно быть. Пружина раскручивается, вмятина распрямляется, неваляшка поднимается. — Мама... Мне этого так не хватало. Впервые слёзы дают такое облегчение.

***

В тёмном пыльном помещении раздаётся громкий крик. Он повторяется несколько раз и стихает. На его место приходят мощные гитары и оглушительный стук барабанов. В ответ, с опозданием на десять секунд, из вороха чёрных одеял и простыней простирается рука. Длинные тонкие пальцы с крепким орлиным захватом поднимают телефон, как добычу. Крышка откинута, вызов принят, не глядя. Гитаристка подносит телефон к уху и молчит. Это зачастую вводит в ступор людей, незнакомых с Алисой Кусь в её "тяжёлые периоды". Однако на этот раз собеседник прекрасно осведомлён о проблеме, которую довольно трудно списать на особенность. — Привет. Мгновенно над постелью поднимается сбитая с толку голова. Ал не узнала голос и была слегка ошарашена. В чём дело? Кто звонит в такую рань? Всего лишь двадцать минут второго часа дня. — Это Джули, — голос подхриповат и сипит. Кусь продолжает молчать, вытягивая побольше информации, чтобы понять, в чём дело. — Нужна твоя помощь. Этого Кусь не любит и, не будь это близкая и единственная подруга, бросила бы уже трубку, но в этот раз любопытство пересилило. Интересно, чего ей надо после прошлого побега, который случился так давно, но так и не отпустил плечи Кусь. — Мы в Берлине всего на два дня. Я просто прошу, можно переночевать у тебя? Всего две ночи. — С тобой что? — односложно и не особо заинтересованно интересуется Ал. — Да так, горло побаливает слегка, — мгновенно уловив чуткий настрой, увиливает Джус и слегка покашливает для виду. — Жди, — невнятно приказывает Кусь таким тоном, что железобетонной Миллер кажется — она и с места не сдвинется, чтобы не ослушаться этого жуткого, потерявшего человечность голоса. Гитаристка, не спеша, собирается. Она поставила себе одну цель и выполняет её на автопилоте. Забрать Джус. Видит цель, не видит препятствий. Тело тяжелее, чем обычно, и дольше выполняет команды. Разум словно впал в спячку. Говорить не хочется, будто голосовые связки закованы во многолетнюю мерзлоту. Дома пыль и духота. А ещё темно, и звуки с улицы не мешают. Поначалу девушке кажется, что на улице ночь. Всего лишь биологические часы шалят. Но дела ей до этого никакого нет. Забрать Джус. Вот что надо сделать. Широкие джинсы держатся на бёдрах только за счёт ремня. Кусь держится за счёт проглоченного днём ранее яблока. А отчётливые круги под глазами, которые с каждым днём всё труднее замаскировать, держатся за счёт очередной серии бессонных ночей. Организм на грани истощения, и девушка похожа на настоящий живой труп, но ей настолько наплевать, что она не удосуживается даже всыпать в себя ложку сахара, дабы прийти в чувства. Как будто мёртвый человек полежал день-два в кустах, только начал разлагаться, как вдруг мозг подал сильный нервный импульс, и тело встало и пошло. И на человека Кусь не похожа. Вызывает такси, выбрав функцию заказа авто без разговора с оператором. Она не спрашивала, где находится Миллер. Просто когда Ал на автопилоте, у неё появляются не очень выразительные экстрасенсорные способности. Выйдя в подъезд, ходячий труп щурится от непривычного для глаз света. Всё слишком белое. И подъехавшее такси тоже белое. И ручка, которую дёргает рука в серебряных кольцах, тоже белая. Только салон, слава богу, чёрный. И водитель, слава богу, неразговорчивый. Девушка, как мешок, плюхается на сидение без сил и пристёгивается не потому, что так велят правила, которые даже мёртвым следует выполнять, а потому, что она не хочет расползтись по салону, как фруктовое желе. Ал устало прикрывает глаза, опустив голову. А когда открывает, то находит себя стоящей перед Миллер. Та ни о чём не спрашивает, потому что выглядит не лучше. Они обе садятся в такси и укатывают обратно.

***

Дома у гитаристки ничего не меняется с последнего визита Миллер, однако, едва войдя, гостья уже ничего не узнаёт. Кромешная тьма прогрызается только широкой полосой дверного проёма, впускающего свет извне. Башня из проводов нестройной кучей лежит на полу, занимая остатки и без того тесного пространства. Никаких обновлений после повышения доходов не наблюдалось. Напротив, были видны запущение и бардак, который хозяйка квартиры не собиралась устранять. Обувь стояла на подставке как попало, некоторые пары смешались, и правый чёрный кед оказался вместе с туфлёй на тонком каблучке, а оставшийся с весны полусапожок — между летними сандалиями. На зеркале висел смятый в несколько раз, а затем расклеившийся и завернувшийся по краям стикер для заметок, вместе с ровной гладью стекла покрытый слоем пыли. Коврик у входной двери скособочился. Джу посмотрела на это творческое безобразие оценивающим взглядом и не нашла ни одного просвета в закрывшейся скорлупе, где спряталась чувствительная к свету Кусь. Она, как летучая мышь, скрылась в своей пещере в солнечное время и не хотела вылезать, пока подруга её не дёрнула. Только у вокалистки не осталось ни малейшего желания одёргивать её или как-то помогать. У Миллер у самой хватает проблем, а Ал уже пора бы научиться справляться самостоятельно. — Я не поздравила тебя с днём рождения, — безрадостно буркнула в этот самый момент Алиса, бесцеремонно проходясь прямо по свёрнутым в кольца проводам. Она зарулила в спальню, где, судя по торчащим из дверного проёма краям упаковок от виниловых пластинок, было ничуть не чище. — Вовремя ты вспомнила, — поддела Джули. — Неделя прошла. — Меня не волнует, — излишне откровенно отразила атаку девушка, возвращаясь с красивой подарочной коробкой в руках. Она была настолько большой, что гитаристке пришлось нести её на двух вытянутых руках. С непроницаемым, но таким же заунывным лицом она подошла к Джус и протянула ей подарок. От удивления та на какое-то время забыла о снедавшей минутой ранее тоске и медленно, как бы неуверенно приняла коробку. Она была тяжёленькой. Стало до смерти любопытно, что же такого придумало больное сознание Кусь. Миллер вопросительно глянула на неё. — Я открою? — Пошли на кухню. — гудящим голосом скомандовала Ал. — Другого стола нет. Джус шла первой, стараясь как можно аккуратнее ступать по захламлённому полу. Там, где кончились провода в коридоре, были разбросаны какие-то бумажки, медиаторы, маленькие пакетики с чёрным рисунком орла. Девушка правда пыталась ничего не задеть, однако вскоре увидела, как раскрепощённо — скорее безразлично — вышагивала подруга, и сама отпустила себя. В кухне всё, что некогда могло находиться на столе, было свалено на пол в хаотичном, порывистом темпе. Стол был чист. Миллер тяжело сглотнула, глянув на осколки разбившихся солонок, рассыпанные по полу далеко за пределами возможного радиуса поражения. Ал целенаправленно колотила посуду и месила стеклянную крошку по полу руками и ногами, не боясь запачкаться собственной кровью. Коробка опустилась на стол. Красный бант, пышно завязанный на крышке, рассыпался атласными волнами, стоило потянуть за край. Таких лёгких и элегантных бантов Джус никогда не видела, даже если на работе их вязала сама Мелисса Карлайл. Девушка приоткрыла крышку и заглянула внутрь. Насыпаны блёстки и декоративное конфетти. Откинув крышку окончательно, она нащупала коробку поменьше, а потом и небольшую плоскую упаковку, шуршащую как нечто сладенькое. Вытащив и отряхнув от насыпи блёсток, она удивлённо моргнула. Шоколадка с фундуком. И что же тогда в коробке? Новая коробка была поменьше, упакованная в красивую подарочную бумагу другого цвета. Джули открыла и её. Ал стояла в стороне и с разгорающейся искоркой в глазах наблюдала, как подруга распаковывает подарок. — Что за чёрт? Сколько их тут? — озадаченно воскликнула Миллер, достав из второй коробки третью. По аналогии с предыдущей, во всех последующих, кроме новой коробки, были спрятаны разные приятные мелочи, вроде вкусностей, аксессуаров и украшений. Вокалистка могла только догадываться, как Кусь поняла, что можно вложить кольца, цепочки и серёжки, чтобы приятно удивить приятельницу. Но пока что-то грандиозное, что ждало, вероятно, на дне самой маленькой коробки, не показывалось. Миллер открывала одну за другой, пока не осталась одна, размером чуть меньше альбомного листа. — Это последняя? — бросила девушка через плечо. — Ага, — Ал скрестила пальцы. Она заметно переживала, понравится ли подруге подарок, который она так долго готовила. И былое безразличие схлынуло, как синие волны во время отлива. Ей было далеко не всё-равно, как дальше пойдёт общение с Миллер. В конце концов, ей жалко разрывать дружбу, которая длилась двенадцать лет. Это был самый долгий срок в жизни гитаристки. Ничто хорошее не длилось так долго. Джус развернула блестящую бумагу, обёрнутую вокруг чего-то тяжёленького и похожего на книгу. Однако за красивой обёрткой прятался потёртый альбом для фотографий. Она замерла в замешательстве. У них с Ал никогда не было совместных фотографий. Видеть подругу по переписке воочию уже являлось чудом, к которому они обе стремились целых двенадцать лет. Так что же тогда в альбоме, так красиво и грандиозно запахнутом в сто коробок? Миллер протягивает руку. Рука дрожит. Открывает шероховатую обложку и устремляет взгляд в начало первой страницы. "Здравствуйте, это вы автор стихотворений Фрегаты и Открытые раны?" "Здравствуйте, да." "Мне очень нравится ваше творчество. Могу я получить ваше разрешение на публикацию текста одного из этих стихов в статусе?" "Конечно. Мне не жалко." Сначала девушка хмурится. А затем её лицо проясняется, едва заметная морщинка между бровями разглаживается, глаза округляются. — Это же... — Это первые три года нашей переписки. — преодолев волну тяжёлого и гулкого сердцебиения, произнесла Кусь негромко. — Самые... выдающиеся моменты. — Алиса. Я просто... Я не могу... Как ты это сделала? — Всё просто. — Ал развела руками. — Этому альбому девять лет. — Девять лет? — голосом, всё больше спускающимся на шёпот, повторила Миллер. — Ты всё это время хранила его? — Чтобы при встрече отдать тебе. — с каменной прямолинейностью закончила гитаристка. — Мне недолго осталось. Я всегда это знала. Просто хотела, чтобы ты помнила, как можешь скрашивать короткие и не особо наполненные светом жизни. — Недолго? — растерянно переспросила Джус; она совсем запуталась, ведь ещё совсем недавно подруга хохотала, радовалась жизни, замечала красоту в проплывающих облаках и шепчущих листьях деревьев, внезапно срывалась на бег посреди улицы, берегла свои пластинки, теперь небрежно разбросанные по полу. — Как? — До конца лета. Может быть, ещё пару месяцев сверху. Я не знаю, сколько выдержу, — прикинула Кусь, вернув себе ничего не выражающее выражение лица, словно слова о скорой кончине нисколько её не касались. Было нечто жуткое за этими стеклянными, но абсолютно трезвыми глазами человека, реальность которого сильно отличалась от внутренних представлений и оттого была чересчур невыносима, чтобы продолжать влачить хоть какое-нибудь существование. Миллер с трудом могла осознать, что пока ещё живая Алиса может куда-то резко пропасть. Испариться. И её будет уже не найти нигде, ни в её любимой Германии, ни в России, ни в одном итальянском ресторанчике с симпатичной рыжей официанткой, ни в одном музыкальном магазине, ни в заполненной гитарами квартире. Можно будет лишь ловить её отголоски в стихах, в каждой песне Rammstein, что она так любила, в пластинках, затёртых до дыр, в нежелании выходить из дома и свободолюбии. Алисы может просто не стать. Как будто её никогда не было. И всё. — Что ты хочешь сделать? — с ужасом и похолодевшими руками Джу потянулась к её лицу, пытаясь вложить тот же страх. — Я пока не решила, — пожала плечами Ал, недовольно отдаляя лицо от нежных, полных внимания ладоней. — Смерть — дело грязное. Не то чтобы она мне по душе. Однако жизнь ещё мерзостнее. С этими словами она покачалась вперёд-назад на пятках, глядя на безвыходно молчащую подругу. А потом развернулась в сторону двери и кинула на прощание: — Вторые ключи есть в спальне. Я пойду прогуляюсь. Надо наслаждаться, пока я ещё могу видеть что-то красивое в этой жизни. Замерла, уставив глаза в пол, будто вспоминала что-то. — Ах да! В верхней тумбочке есть вкусные леденцы, чтобы горло не болело. Но... они ведь тебе не нужны, так? — с узкой хитрой ухмылкой протянула она. Ал ушла. Хлопнула входная дверь, провернулся ключ. И Джули в отчаянии зарыдала второй раз за день и за прошедшие три года. "Неужели я сама подтолкнула её к этому?! О боже, какой будет мир без тебя? Что мне делать, чтобы всё исправить?" Она на миг представила, как всё летит в бездонную беспробудную пропасть. Воспоминания о том, как она прогуливала музыкалку, чтобы подольше поболтать со странной девушкой-поэтессой из Сибири, как бродила по паркам и скверам в Санкт-Петербурге летом, пытаясь дозвониться до неё, как они впервые отправляли друг другу посылки. Неужели все шутки, ласковые слова, признания исчезнут вместе с Кусь? Девушка в исступлении рвала волосы и била себя по лбу, ничуть не жалея симпатичной внешности. Какая теперь к чёрту разница, если единственная близкая подруга решила покончить с собой после окончания тура? Путь уж лучше все увидят её настоящую завтра и в последующие дни, чем она будет до конца притворяться, что всё нормально, пока не увидит, как единственный человек, которому она все эти годы доверяла, летит с моста. Плакать приятно и ничуть не стыдно. Раздаётся Лунная Соната. Миллер не сразу берёт трубку, пытается совладать с голосом. Но поднимает экран телефона, и краски сходят с лица. — Мама... Светится иконка контакта, которую девушка не меняла уже три года. Прямо с тех самых пор, как сменила сим-карту, чтобы оставить позади всех людей, присутствовавших до этого в её жизни. Первым новым контактом была Ал. Затем появлялись всё новые и новые. И лишь в конце Джули решилась внести номер матери, как бы сомневаясь до последнего, правильное ли это решение. Мама не знала её нового номера, но перезвонила. Наверное, подумала, что это какой-то важный звонок. О да, самый важный в её жизни. — А..Алло? — произносит Миллер с потаённым страхом услышать чужой голос и осознать, что мама тоже сменила номер. — Алло! Кто это? — произносит, к счастью, знакомый голос абсолютно буднично. Девушку пробивает в третий раз за день. — Мама! Мама, это я! Это я, Джул... Джульетта! — выкрикивает она, пока слёзы снова не забрали возможность говорить. Из-за мутной горячей пелены на глазах она уже ничего не видит и падает на стул, чуть не перевернувшись на пол вместе с горой блёсток перед ней. Голос в телефоне молчит. Слышен шум машин на той стороне провода. Мама на улице, стоит перед булочной напротив дома или на остановке в ожидание автобуса. — Джульетта?... — Мама, это я! Мама... Я живая! Я в Германии, слышишь? — Миллер громко всхлипывает и в наступившей гробовой тишине слышит ответный всхлип. — Летта, девочка моя... Где ты была? — голос у матери дрожит, но она спешит, хочет успеть сказать всё, как будто ждёт, что дочь вновь отнимут на долгие годы, не сообщая ни слова. — Почему ты пропала? Летти... — Я была в Америке, мам... я работала и... — она зажмурилась, удерживая слёзы в пределах глазниц, но несколько капель выбрались из-под ресниц и стекли по щекам. Внутри всё разрывалось от мысли, какая же она была дура, что ни разу не попыталась просто позвонить и этим причиняла боль родному человеку. Это было крайне эгоистично и ни капельки не оправданно. — Я соскучилась, мама... П-прости, что... — голос внезапно сел и захрипел, но она так сильно хотела продолжить, что продолжала, даже задыхаясь, говорить и говорить, и говорить. — Я не звонила, не писала. Я дура! Я должна была... должна... — Ты же больше никуда не пропадёшь? Ты не пропадёшь, моя девочка?! — Никогда, мама... Я никогда больше так не ошибусь.

***

На теневой стороне улицы даже днём требовалось много освещения. В магазинах и кафе устанавливали множество светильников, разнообразно вмонтировав в неприметные и непринуждённые местечки. А, например, тёмный итальянский ресторанчик приспособился по-своему, сделав полутёмную атмосферу своей фишкой. Даже столики у окон обладали неким тёмным романтичным шармом. Про угловые места и говорить нечего. Официанты могли часто спотыкаться о стулья, где никто не сидит, пока не было решено всё-таки включать часть освещения днём. Но произошло это не так уж и давно, и потому даже Алиса Кусь помнила времена, когда нет-нет, да проскочит фразочка вроде "Mist!" и последующий грохот от мимо проходящего посетителя или официанта. Однако была одна симпатичная рыжая официантка, кому всегда удавалось ловко маневрировать в дневной полутьме между тёмной мебелью и оставаться на плаву. Она была маленькой стройной француженкой молодого возраста и всегда с радостью обслуживала не сразу чисто заговорившую по-немецки иммигрантку. А вскоре русская и француженка подружились. Алиса приходила в определённые дни, обычно во второй вторник и третий четверг месяца, и ей всегда везло попасть именно в смену француженки. Приезжая, довольно быстро устроившаяся на работу, да не абы куда, а на федеральный канал журналисткой, оставляла не меньше десяти евро чаевых. Отчасти это стало связано с положением официантки, о котором после нескольких месяцев тесной дружбы она рассказала. В детстве её вместе с младшей сестрой похитили и тайком вывезли из страны, но старшей девочке хватило смелости вместе сбежать и затаиться в Германии. Они были абсолютно одни в незнакомой стране, не знали, что делать и как попросить о помощи. Едва выйдя из детского возраста, старшая стала работать, чтобы помочь своей сестре получить хоть какое-то образование. Эта история не совсем расстрогала, но определённо тронула юную журналистку, видевшую в свои годы нищету и крайнее неблагополучие. У официантки была мечта — вернуться во Францию с сестрой и найти свою семью. Это был отчасти паразитический симбиоз. Минусы при выходе из которого ощутила только Алиса. Марлен, так звали француженку, нашла родственников в Париже и уехала. И больше никогда не вернётся. Кусь хотела на стенку лезть от горя, однако менять место жительства ради неё тоже не собиралась. В Германии ей хорошо. Это была её мечта — жить в Берлине. А у Марлен была другая мечта. Их мечты исполнились. Но две мечты не позволяли им продолжать как есть. Надо просто смириться с тем, что мечты заводят близких людей очень далеко друг от друга. Если они хотят остаться вместе, то одному в любом случае придётся отказаться от своей мечты. Что уж говорить, от мечты Кусь отступаться не стала бы ни при каких обстоятельствах, она была упёртой и целеустремлённой. Никакие средства не могли заставить её мучиться и страдать ради кого-то другого. Она хотела в Германию, а потому ради своей цели бросила в России своего младшего брата и самого любимого на всём белом свете человека — Алёшу. Она поддерживала с ними тесную связь, часто звонила и грозилась приехать, но за три года ни разу не пожаловала. Ей было не до этого. И почему-то именно в тот день, когда ей было хуже всего, все они решили о себе напомнить. Кусь сидела за своим любимым столиком. Она сухо попросила у официанта меню, спросила, не уехала ли Марлен, и, получив утвердительный ответ, отпустила парня, сказав, что выбирать будет очень долго. Никакое блюдо почему-то её уже не привлекало. Одно слишком жирное, а печень около недели назад начало неприятно спазмить, другое сильно скажется на фигуре, и тогда Круспе точно скажет, что она слишком пышная для него, третье содержит кабачки, которые Ал терпеть не может. В итоге, спустя пятнадцать минут игры в гляделки с меню, она заказала чай и самую маленькую порцию салата. Еду принесли достаточно быстро, но приступать девушка не торопилась. Она даже не посмотрела на тарелку, отведя безразличный ко всему взгляд в зал, покрутила в руках горячую кружку, сделала рассеянный глоток. "Всё летит в пизду." — прозаично подумала она, недовольно скривившись. — "С сахаром. Гадость какая, как я раньше пила сладкий чай?" Кусь поставила чашку, украшенную витьеватым узорчиком цветов, на стол. Подперла подбородок кулаком. "Какая же мучительная и бессмысленная вылазка..."

All these times I simply stepped aside

Она резко вздрогнула, настороженно поднимая голову. Оглушительный крик вывел её из размышлений. Девушка глянула на отчаянно вибрирующий телефон, лежащий перед ней на столе.

I watched but never really listened

As the whole world passed me by

— Слава? — не сдержала удивления Ал, уже и забывшая, когда брат сам звонил ей. Вероятно, звёзды сошлись в ряд, раз он решил о себе напомнить. Обычно он старался игнорировать факт наличия старшей сестры, свалившей из дома восемь лет назад, когда ему было всего восемь. Мальчик тогда сильно обиделся, что сестра не хочет остаться и бросает его с неадекватной пьющей матерью. А потом Алиса и вовсе улетела в Германию.

All this time I watched from the outside

Never understood what was wrong or what was right

I apologize

— Алло? — Гутен морген! — на ломаном немецком выкрикнул в трубку молодой парень. Ал скривилась от шума, на фоне которого приходилось выделять его голос. — У меня уже таг! — раздражённо произнесла она. — Чего тебе надо? — Да вот! У меня же теперь не сестра, а звезда, — довольно едко фыркнул брат. — У нас теперь все только об этом и говорят. Как тихая-милая девочка из маленького городка выбилась на многотысячную сцену! — Так и думала, — хохотнула Кусь. — Когда мы всей компанией с цепями и битами ходили по району, людей пугали, никому бы в голову не пришло назвать меня тихой и милой. А тут опомнились. Тебе-то чего надо? — Процент за молчание о твоей лихой молодости, — голос шестнадцатилетнего парня стал до неузнаваемости ехидным. — Ага, ещё чего... Слав, я могу отправить тебе денег за то, что ты мой брат. И никакого шантажа. К тому же, мне всё-равно, узнают все или нет, как я балагурила в юношестве. Могу хоть на первом же интервью рассказать! — Мне тоже всё-равно. Просто пришли денег. Я... кхм, — Вячеслав замолчал, тяжело вздыхая. — Я уехал в бабушкин дом и теперь живу тут. — О... Алиса попыталась переварить шокирующую информацию. Младший брат съехал от матери в шестнадцать лет. Живёт в доме, который достался им от бабушки. Наверное, за долгие десять лет без внимания он уже совсем развалился, на лето сойдёт, но зимой начнёт поддувать во все трещины. — Л-ладно, я постараюсь отправить... — пообещала она устало. — Сколько смогу. — Сколько смогу?! — возмущённо и довольно громко вскрикнул парень. — Ты же теперь гребёшь бабло лопатой! Ты вообще курс евро видела?! Что значит "сколько смогу"? — Видел бы ты европейский процент налогов... — тихо усмехнулась Ал. — Чё ты там мелешь? — грубо оборвал её брат. — Ничё! — в тон ему крикнула девушка. Слава вмиг стих. Когда Алиса раздражалась, её голос становился оглушительным и пугающим, как у матери. И парень невольно содрогался, стоило услышать знакомые нотки. — Я в твоём возрасте жрала один хлеб да воду, спала где придётся и не жаловалась! Так и ты, будь добр, закрой рот и подожди! Я что, по-твоему, эти деньги печатаю? Хочешь иметь деньги — устройся на работу! Я так и делала! С четырнадцати пахала везде, где придётся! Летом я работала по одиннадцать часов, хотя по закону можно было не больше четырёх! — Я понял-понял... — негромко вставил Слава и шумно сглотнул. — А ты всё такой же эгоист! Весь в мать! Возьми себя в руки и начни делать хоть что-то для собственного благополучия! — Угомонись. — жалобно попросил он. — Хватит ждать, что в твоей жизни появлюсь я и снова решу твои финансовые трудности! Если я захочу, то я уже сегодня сменю номер, и ты уже никогда меня не найдёшь! И денег ни копейки не получишь! — припугнула Кусь, пока не почувствовала, как сильно колотится сердце. От таких мощных ударов у неё зазвенело в ушах, предупреждая, что лучше от таких эмоциональных качелей держаться подальше. Пустота в желудке ощущалась ещё явственнее, и от голода закружилась голова. Девушка поспешила утолить его чаем. — Ну и ладно! — шикнул парень, посылая в трубку неприятный фонящий звук. — Может быть ты поговоришь со мной о моей новой работе, раз уж позвонил... В телефоне послышались быстрые гудки. Ал с силой скрипнула зубами, зажмурилась и, резко сжав руку в кулак, медленно опустила её на стол, сдерживая праведный гнев. Ей очень многое хотелось рассказать брату. Она втайне надеялась, что хоть он её выслушает. Хотелось рассказать, как после короткого периода, когда она думала, что наконец не одна, сменившего трёхлетнее одиночество, вновь осталась всеми покинутой. Хотелось рассказать про Джули, которая сначала сбежала, а теперь вот опять напросилась в гости, но у Кусь просто не было других друзей, а потому она сама не оставила себе выбора, кроме как принять её. Хотелось рассказать про Круспе, которого она любит так, что готова выжечь себе сердце каждый раз, когда он причиняет ей такую сильную боль, а она отвечает злобно и язвительно. Единственный родственник, с кем она общалась, бросил трубку. А Алиса даже не успела спросить про Алёшу... Уронив голову в раскрытые ладони, она попыталась спрятаться от шума машин на улице, редких разговоров в ресторанчике, от назойливых мыслей, от колибри, впивающихся в кожу. Голова заболела. Чтобы не подавать виду, насколько она больна изнутри, Кусь постаралась честно запихнуть в себя всю порцию салата и даже почти допила чай. Но лучше не стало. Теперь ей хотелось что-то поменять в этом разговоре. Да и не только в разговоре.

Волшебник из страны Оз

Девушка подпрыгнула на месте и от неожиданности подавилась воздухом. Сердце ухнуло в пятки. А ведь это всего лишь очередной звонок.

Холоднее тысячи льдин

И ты будешь один

До конца своих дней

Не плачь и не робей

Она тут же прокляла тот день, когда подумала, что ставить на звонок песню собственного сочинения, которую спел Алёша — отличная идея.

Волшебник из страны Оз

Пришлось взять трубку. А что ещё оставалось делать? Неуверенно нажала на кнопку принятия вызова и поднесла устройство к уху. Каждый раз, когда она звонила Алёше, или он звонил ей, плечи нервно приподнимались. Сердце заходилось резким стуком, ладони становились холодными и влажными. Ал тяжело сглотнула. — Д-да? Привет, — она постаралась улыбнуться и не подавать виду, насколько ей неловко каждый раз вести разговор в пустоту. — У тебя, надеюсь, всё хорошо..? Лёша не мог ей ответить. Потому что лет девять назад рак забрал его голос. И мир потерял замечательного вокалиста, которому пророчили большое будущее. С тех пор парень погружался в отчаяние всё глубже и глубже. Когда появился способ вернуть ему хотя бы речь, он был уже взрослым и отказался из-за больших затрат на содержание специального голосового аппарата. Кусь всегда говорила, а он слушал. Он просто был рад услышать голос старой подруги. И пару раз за разговор он мог вставить одно-два слова, но девушке приходилось напрягать слух очень сильно. И всё-таки они говорили, обменивались новостями. — А ты тоже в курсе, что я... ну... в Rammstein? И вдруг она услышала вполне явное, но произнесённое незнакомым голосом "да". На миг даже сердце пропустило удар. "Что это было?" — с бешено нарастающей тревогой подумала Алиса. — Я попросил своего знакомого говорить за меня, — вновь раздалось в трубке. — я пишу ему текст, и он читает. — Господи... — пробормотала девушка, пытаясь перекричать для себя стучащую в висках мигрень. — Почему мы не додумались до этого раньше? Это решает нашу проблему... В смысле нет! Это не проблема! Просто я... — Ты молодец. Это было хорошо. Кусь замерла. Так непривычно было слышать похвалу. Она до конца отторгала её. Казалось, будто это действительно не относится к ней. Ведь её не могли похвалить. Кто мог сказать Ал, что она молодец? И, главное, почему? — Я... я старалась. Мне очень нравится этим заниматься. В трубке послышался шорох бумаги. У гитаристки не складывалось в голове, как бывший вокалист её группы нашёл решение для телефонных разговоров. Пускай прошёл не один год, но теперь всё действительно встанет на свои места! А потом Кусь приедет с Rammstein в Россию, Алёша прилетит в Москву или Петербург, они встретятся, вместе прогуляются по красивым улочкам. Она будет держать его за руку, не боясь того, как изуродована ладонь. Но это казалось таким нереальным событием. Как будто её обманывают. — Недавно видел твою мать. Она знает про тебя. И она очень сердита из-за этого. Настоящая паника. Караул. Катастрофа! Сбилось дыхание. Кусь рвано и визгливо заскулила. — Всё в порядке? — это уже интересовался не Лёша, а тот самый человек, которого он попросил о таком одолжении. В этом вопросе было столько беспокойства. А Ал не могла остановиться. Она не могла нормально вздохнуть от этой новости. Лёгкие словно наполнились мыльными пузырями, они надувались-надувались, когда она вдыхала, но кислород будто не поступал в кровь вообще. Девушка закрыла лицо рукой, с силой стукнулась локтем об стол, облокачиваясь на него для опоры. — Всё нормально, — сдавленно пропищала она внезапно поднявшимся голосом. — Я перезвоню. И сбросила вызов. "Пизда-пизда-пизда-пизда." — Кусь нервно затараторила про себя. — "Она меня убьёт! Я не доживу до завтра! Мне не жить! Я умру!" В течение следующих нескольких минут она оплатила счёт, не до конца понимая, что она делает и на каком языке говорит, вылетела на улицу, отчаянно оттягивая воротник, будто это даст ей продышаться. Девушка пыталась вдохнуть, но всё ещё не чувствовала поступающий воздух. Она задыхалась. Это смерть держала её костлявыми пальцами за горло. "Это искупление. Я умру!" — продолжала вопить она про себя, холодея от страха; вопить в голос она не могла из-за недостатка воздуха. — "Я боюсь!" И ровно после этой мысли всё вышибло из головы. Алиса рванула с места, забегая в узкий переулок между какими-то ужасно похожими своей непохожестью домами, заозиралась вокруг с параноидальным вниманием. Ей хотелось спрятаться где-нибудь, скрыться от посторонних глаз, уйти с открытого места. И она бросилась на поиски. Одна улица сменялась другой, но ничего не менялось. Люди косо смотрели на мечущуюся девушку, едва успевая отойти с дороги. Виски давило спазмами с промежутками в несколько секунд. Конечности уже трясло от усталости и от нервов. Вся она превратилась в комок нервов, пульсирующий и вздутый, готовый взорваться в любое мгновение без посторонней помощи. Перед глазами рябили пятна. Всё это было похоже на бэд-трип. Ал нашла какую-то арку, которую прежде никогда не видела. Арка была скрыта тенью. И людей вокруг не было ни души. Остановившись в арке, Алиса прислонилась спиной к её стене и ослабленно сползла вниз. Руки колотило крупной дрожью. Это всё очень нездоровая хрень. Так бы Ал подумала, если бы в голове оставалось что-либо, кроме паники. Смерть совсем близко. Надо хотя бы что-то успеть сделать. Хотя бы один звонок...