Временные трудности

Конечно, Фиалик согласился. Дело даже не в том, что Кусь со своими щенячьими глазками была очень убедительна, просто у менеджера не осталось альтернативы, а когда тут целая группа готова выступать, отказывать попросту глупо. Можно повернуть это как часть пиар-кампании новых участниц. Или вообще ничего не объяснять. Но столь же быстро, как было замято дело с обрушением опорной конструкции, Эмануэлю удалось вписать в программу новую группу на разогрев, раз уж обстоятельства так неблагоприятно сложились для французского дуэта, выступавшего на всех предыдущих концертах. Всё бы хорошо, но для Кусь привычная радость от выступлений сменилась на новый повод для переживаний. Одно дело петь в подвале на сотню человек, которые великих совершений от тебя не ждут, и совсем другое — выступать на стадионную аудиторию, внимающую каждому твоему слову и действию. Увидев, как гитаристка Rammstein встаёт к микрофону, наверняка зрители начнут снимать выступление, и уже через час всё окажется в сети, на обозрении у миллионов человек. Алиса боялась, что её скудных навыков окажется недостаточно для удовлетворения всех этих чутких ушей и глаз. Она ведь совсем не певица. Это больше стезя Миллер. Но на неё надеялись товарищи. Причём, как старые, так и новые. И их подвести было несколько страшнее, чем миллионы абсолютно незнакомых людей. За полчаса до выхода на сцену Кусь сидела в общей гримёрке со Скотным двором, воскрешая в памяти давно забытые тексты. В последний раз они выступали со своей музыкой аж восемь лет назад, в 2011, когда Алиса жила в России и ей было восемнадцать. Тогда она и правда горела этими песнями, стремилась сделать как можно больше для группы и её развития, но каждый раз натыкалась на недостаток навыков, которых теперь хватало с лихвой, но желание творить что-то новое бесповоротно кануло в лету. Она всё ещё любила свои старые стихи вроде "Фрегатов" и "Открытых ран", благодаря которым познакомилась с Джули, но делать что-то новое ей не хватало сил и мотивации, да и писать музыку самостоятельно было тяжеловато, а публиковаться в Германии Ал, вроде как, не собиралась. Но она чувствовала внезапный прилив вдохновения, сидя бок о бок со старыми товарищами. Все они, казалось, даже пахнут прошлым, и это навевало на воспоминания, где атмосфера была вполне располагающая к творчеству. Тут под боком оказался Лёша, сосредоточение всех известных ей нежностей и благ, берущих начало в её душе. Всё, что могла, она отдала бы Раневскому, а потому и слова слагались в стихи как-то сами собой. Она мельком смотрела на парня и думала, насколько всё сложилось бы по-другому, скажи она тогда, в школе... Что он ей нравится, что она провела бы с ним всю жизнь, и что никакая карьера ей не нужна, только бы он был рядом, в добром здравии и приподнятом настроении. Но, как и мечтам о построении коммунизма в двадцатом веке, её домыслам не суждено было сбыться, как бы много она не представляла иную жизнь — с кошками, детьми и поездками в торговый центр за посудой и полотенцами. Теперь ей грозило разве что долгое одиночество, но на этот раз не физическое, а душевное. Когда Лёша с группой уедет домой, а немцы с Ал и Джу вернутся в Европу, всё встанет на круги своя. Кусь снова будет угрюмой одиночкой, Лёша — несправедливо-молодым инвалидом. И этот мир, стремительно катящийся к закату, уже ничем не остановить. В конце концов, даже бьющее в глаза зарево рано или поздно перестаёт слепить, по миллиметру скрываясь за горизонтом. Убеждаясь раз за разом, что Алексей видит, как она на него смотрит, девушка отводила взгляд, но не спешно и пристыжённо, а мерно и успокоенно, как мать, следящая за ребёнком. А парень всего лишь думал, как будет жить, зная, что она воплотила все его мечты. Даже не столь обидно знать это, скорее грустно от невозможности проделать тот же путь. Он знал, что, даже если бы она предложила опубликовать сейчас все те песни, что они играли вместе, с его авторством, Лёша бы отказался, ведь какое значение имеет это сейчас? Всего лишь глупая формальность, не заслуживающая чьих-либо хлопот. Раньше его считали талантливым, чуть ли не одарённым, он был согласен с этим, но цена, которую он заплатил за те годы одарённости, оказалась непомерно высока. Раневский бы хотел делать сам и выбиваться в люди, но его ограниченность не оставляла даже малейшего шанса. Он не может петь, не может играть, даже мышь компьютерную по-человечески держать не может. Какой у него остаётся выход? Он страшно жалеет о том, что ничего не сказал ей о своих чувствах, когда Ал была рядом. Хлесткая, полная ярости и ненависти к окружающему миру, бескомпромиссная Алиса. Она была к нему вполне благосклонна, они даже называли друг друга друзьями, Кусь решала его проблемы после того, как парень выпал из общества в связи со своими приобретёнными физическими особенностями. Она улыбалась, поглядывая на него со стороны. Он, молодой парень, прятал чувства глубоко внутри, не позволяя себе переглядок. Алиса всегда была слишком серьёзна и не по годам взросла для таких глупостей. Но, может быть, ей именно их и не хватало?.. Нет. Нельзя позволять себе сослагательное наклонение. Что было то прошло. И не надо изводить себя понапрасну мыслями о том, что всё могло быть иначе. Многое могло бы быть, но не было. И уже ничего не изменить. Но почему же сейчас он не может себе позволить признаться Алисе в чувствах, зная, что уже завтра они разъедутся и больше не встретятся? Именно сейчас у него в голове зудела эта чёткая уверенность. Когда она уехала в другой город, он не переживал, ведь точно знал, что ещё её увидит. Однако сейчас каждая секунда казалась Лёше ценной, а время так неумолимо быстро мчалось вперёд. Минуты летели незаметно, словно на сверхзвуковой скорости, оставляя их позади. Раневский молчал, потому что даже молча с Алисой ему было приятно-грустно и спокойно. Он вдруг трогает её тыльной стороной ладони по плечу, и Ал тут же обращает на него внимание, оборачиваясь. Парень кивает на дверь. — Со мной? — удивляется Кусь, но после утвердительного жеста поднимается и идёт с Лёшей к выходу, не говоря больше ни слова. Вот ровно так же она доверяла и Рихарду когда-то, но если Круспе позволял себе пользоваться доверием в своих неведомых целях, то Алексей, как порядочный мальчик, на доверие отвечал учтивостью и границ дозволенного не прощупывал. Он её уважал ровно так же, как и любил. Стоя в коридоре с подругой дней суровых, он наконец понял, насколько же долго он не видел её живьём. Ал определённо схуднула и стала казаться выше. Она обстригла волосы, покрасилась, нашла в себе силы и уверенность стоять прямо, не заламывая рук. Только взгляд выдавал в ней трудного подростка десятых годов. Рядом с ней было так же спокойно, как и раньше. Потому что внутренняя мощная энергия никуда не делась. И стержень не спрятать. — Что случилось? — отзывчиво спросила она первым же делом, как и раньше спрашивала перед тем, как начать решать проблему. Лёша уважал подругу также и за то, что она всегда искала способ найти общий язык. Ради него выучила язык жестов — не чтобы говорить, но чтобы слушать его. Пусть недостающие пальцы ограничивали и этот способ общения, но имеющихся способностей хватало для взаимопонимания. Она читала его мысли и улавливала миллионы оттенков эмоций с полуслова. Раневский показывал жестами. Ал терпеливо наблюдала. — Нет, я не думаю, что ты тут бесполезен. Перестань себя накручивать. Как всегда, проницательна и снисходительна, хотя Лёша временами загоняется по пустякам, чего не могут вынести все его немногочисленные близкие, и даже Пал Палыч иногда. — Лёш, ты же можешь посмотреть концерт, в чём проблема? Он снова активно машет руками, восполняя активной жестикуляцией недостаток эмоций. — Конечно! Я попрошу, это несложно. Короткий вопрос и едва уловимое движение бровью, но Кусь видит и читает всё. — Мы попросим Пал Палыча взять ритм-гитару. Мы же уже это обговорили. Я бы с радостью нашла для тебя роль, но ты же сам понимаешь... — она опустила голову и проникновенно положила руку ему на плечо, неуловимо поглаживая. — Мне хочется помочь тебе вернуться в музыку, но я, хоть убей, не знаю, как это сделать. Мне жаль. Парень неистово замотал головой. Нет! Всё не то! Это не имеет никакого значения — всё, что она говорит. У него запылали щёки. На светлой коже это было довольно отчётливо видно. Как она не понимает? Почему она его не понимает? Может дело в том, что она давно его не видела? Или он как-то двояко изъясняется? Или она забыла значение каких-то жестов? Или он всё время подстраивал свои мысли под её интерпретацию, позволяя Ал говорить за него. А теперь, когда ему нужно сказать что-то от себя, личное, он не может связать слова, чтобы его поняли. Раневский останавливает её. И пристально смотрит в глаза, думая, что именно зрительный контакт помогал им общаться раньше. В её зелёных глазах отражается он, коридор, дверь в гримёрку и, немного, вопрос. — Что-то не так? Он активно машет руками, пытается проще изъясняться и свести объяснения к минимуму, но Кусь всё ещё смотрит на него со слепотой. Её глаза блестят. Лёша останавливается. Он понимает, что она до сих пор видит в нём оправдание и призыв к жалости. Это не то, чего он хочет. Парень открывает рот и набирает побольше воздуха. Ему кажется, что ещё момент, и он почувствует резонанс в груди, услышит в тишине воздуха свой голос. Хотя уже долгие годы воздух слишком плотный, чтобы издать хоть какой-то звук. Но на этот раз потоки расступаются. — Я... Тебя... — Алексей вынужден замолчать, чтобы ещё вдохнуть. Он чувствует першение в горле. Слишком много сил потратил на Рихарда! Непозволительно много! Но теперь нельзя отступать. Никакая боль не может остановить его! Он так долго мечтал сказать ей, он спал и видел, как стоит перед ней и с надеждой произносит заветное "люблю", а Алиса отвечает ему удивлённо, но с нежностью "И я тебя!" Какая-то там боль в горле! У него была боль и пострашнее, и он её пережил. Никакая боль не сравнится с теми муками, что Раневский уже перенёс. Никакая боль не остановит его от долгожданного признания, отчаянного и безнадёжного. Любую боль можно превозмочь, особенно если знаешь, что завтра отдалит тебя от этого страшного момента на целые сутки. И, казалось теперь, это признание — цель всей жизни Алёши, то, к чему сводилось всё его существование. К этому моменту. Алиса смотрит на него выжидающими, широко раскрытыми глазами и жадно ловит каждое слово, чтобы ничего не пропустить. Голос звучит не как обычно, когда говорит кто угодно. Он тих и гулок, приходится вслушиваться, чтобы разбирать слова. — Люб... Вдруг его слова перекрикивает вполне здоровый и резвый баритон. — Готовитесь? Я жду не дождусь вашего выступления. Кусь с Раневским резко оборачиваются. К ним идёт Рихард. И, хотя Лёша не понимает ни слова по-немецки, он искренне злится. Даже не так, он не злится. Он растерян. Он растерян и разбит. Круспе как ни в чём не бывало подходит к ним прямой и успокоенной походкой, гордо расправив плечи и выкатив грудь. Он в себе уверен. И, глядя на него, Лёша, вместо того, чтобы последовать его примеру, окончательно опускает плечи, сдаваясь. Да, может быть это и бред. Наверное, это и есть бред. Но для парня больше нет смысла пытаться. Вот-вот Алиса уйдёт на сцену, возможно, забыв попрощаться, и не выйдет почти до самой ночи. А потом группа заберёт её на ночной променад по клубам, откуда в интернет будут прилетать редкие кадры, на которых музыканты веселятся. Скотный двор во главе с Пал Палычем уже вечером отправится в обратное путешествие домой. Алиса утром поедет в Петербург, и тот концерт Лёша сможет посмотреть лишь через маленький экранчик. Навсегда разойдутся дорожки, Кусь будет делать карьеру, а её старый друг безуспешно продолжит искать работу. Как тут не позеленеть от тоски... — Я вам помешал? — Рихард перепрыгивал взглядом с Ал на Лёшу.

***

Рина была довольна тем, как складывалась её жизнь сейчас, и ей уж точно не хотелось даже мысленно возвращаться в прошлое и снова переживать те ужасные моменты, которые она оставила позади. Девушка очень удачно познакомилась с Паулем во время работы над концертными костюмами для Ал и Джули и теперь могла быть уверена в своём будущем. Ландерс, кажется, напрочь потерял голову от миниатюрной русской, строящей успешную карьеру дизайнера. Конечно, она не могла похвастаться такой же популярностью, как гитарист немецкой группы, но она явно не собиралась сходиться с мужчиной из-за денег и славы. Для Пауля это было настоящим счастьем — молодая, красивая, амбициозная спутница жизни, которой он готов отдать всё, что у него есть, она не станет с остервенелым фанатизмом раскручивать свой профиль в соцсетях, без конца выставляя туда фотографии с "любимой булочкой Паульхеном", подогревая интерес к себе. И, упаси Господь, не будет показывать и рассказывать об их личной жизни. Ландерс с ужасом вспоминал русскую бывшую Рихарда, построившую свою популярность в инстаграме на отношениях с гитаристом Rammstein, а потом, после расставания, выложившую в том же инстаграме всю подноготную жизни с Круспе. Он из любимого превратился вдруг в наркомана с загонами и дурным вкусом в одежде, хотя тут скорее стоило осудить его вкус в женщинах. Никто тогда не отреагировал на её слова остро, кроме самого Рихарда, и история быстро забылась. Но, насколько известно Паулю, женщина до сих пор периодически подкидывает следящим за её страницей фанатам группы пищу для размышлений относительно личности Круспе. Хотя теперь, казалось бы, кто они друг другу, и что она о нём может знать? Хирше надеялся, что Рина не станет поступать подобным образом. А то, её устами, он превратится в алкоголика с клоунскими замашками, без меры транжирящего деньги. Так вообще довольно часто случалось с Тиллем и Рихардом, наиболее популярными у женщин участниками группы, которые много раз меняли партнёрш. После расставаний всегда внезапно выяснялось, что Тилль — агрессивный и замкнутый человек с больной головой, а Рихард — наркоман и меланхолик с излишне романтичной натурой. Шнайдер три раза женился, но почему-то избежал таких разоблачений. Возможно, в нём просто нечего разоблачать, ведь барабанщику далеко до страстей, кипящих вокруг вокалиста с гитаристом. Он живёт с женой и двумя детьми в центре Берлина, Ульрике работает семейным психологом и имеет замечательное взаимопонимание с супругом, а Кристоф не пытается вывести её на эмоции или переделать. Насколько Ландерсу известно, у Тилля слишком тонкая душевная организация, и ему тяжело сосредоточиться, даже когда рядом только его близкие, оттого он постоянно стремится скрыться, остаться в одиночестве, и сильно раздражается, когда ему мешают, выводят из равновесия. Рихард, напротив, любит быть в центре внимания, не терпит одиночества и хочет получать сто процентов поддержки от всех, кто вокруг него, требует всё время посвящать ему. Казалось бы, какие разные подходы, но итог у них схож — одиночество. Для Тилля оно спасительно и желанно, он сам всех от себя отгораживает. А вот Рихард начинает страдать, неминуемо втягивая близких в омут несчастья. Он и сам, вероятно, не знает, что ему делать. То отталкивает всех от себя, то пытается вернуть. Так уже было со старшими детьми Круспе, Кирой и Мерлином, и теперь мужчина долгие годы пытается завоевать былое доверие. С тем, что Тилль — не часть семьи, его близкие уже смирились. Он где-то есть, занят работой, приезжает по праздникам с подарками, потом снова исчезает. Вот и вся жизнь с ним. Линдеманн чаще видит группу, чем семью. Пауль считает всех своей семьёй и все проблемы воспринимает, как свои собственные. Его дети, его друзья, семьи его друзей — все они — и его семья тоже. А теперь в его жизни появилась Рина, и она, должно быть, станет самым близким и любимым человеком во всей этой огромной семье. Вот только Рина с опаской и непониманием относилась к понятию "семья". Для неё это что-то чужеродное и незнакомое. Она знала, что семья есть у всех, кроме неё. Семья есть у всех бывших одноклассников, кого она в лицо не помнит, семья есть у группы, где играет её Паульхен, семья есть у Паульхена. Да даже у Алисы семья есть. Именно с этой прекрасно знакомой ей "семьёй" и встретилась Райс, когда зашла в гримёрку, чтобы поздороваться с Ландерсом. Столько русских голосов она не слышала в одном месте уже несколько месяцев. И кучерявую светлую макушку помнила со школы, когда патлы ещё были покороче. И смех Алисы помнила примерно с того же времени. Но почему всё это вдруг вернулось и наслоилось смутным воспоминанием на нынешнюю жизнь — загадка... — Что тут происходит? — медленно произнесла девушка с порога, выискивая глазами ответственную за сей беспредел. — Алиса? — В чём дело? Действительно — в чём же? В нахождении всех этих посторонних знакомых в гримёрке, предназначенной для Rammstein? В раздражённости самой Рины их присутствием, навевающим неприятные воспоминания о России? В создаваемом шуме? Кусь, понятное дело, была рада присутствию друзей, но Райс не разделяла её восторга. Дизайнер чувствовала себя некомфортно. — Что они все тут делают? — довольно грубо возмутилась девушка. — Они приехали ко мне, и довольно вовремя — мы идём выступать на разогреве. — Ал приблизилась, хлопая в ладоши, и нежно обвела контур лица. — Видишь? Меня даже гримировали меньше, мне скоро на сцену. Петь. — Что? Ты идёшь с ними выступать на сцену? — Ну да. — Эй! Мы, вообще-то, тут всё слышим! — скривив губы в едкой усмешке, выкрикнула Анна, медленно поворачивая голову, недавно освобождённую от широкополой шляпы. — И мы тебя помним, к тому же. Райс зыркнула на неё недовольно. Долговязая девушка сидела на широком подлокотнике чёрного дивана, вальяжно закинув ногу на ногу, и красила глаза насыщенным чёрным карандашом. На ней уже красовалась концертная одежда: тёмные расклёшенные джинсы, выразительный кожаный топ без лямок, рюшечек и чего бы то ни было, на ногах у модели были внушительные ботинки на платформе, очевидно, ботфорты, уходящие под широкие внизу штанины. Басистка с худым лицом, как хищная птица, взирала на Райс сверху вниз, поджав накрашенные губы. — Вы где всё это достали? — нахмурилась дизайнер, поворачиваясь на Ал. Но девушки на прежнем месте уже не было, та быстро обошла кресло, в котором буквально утопал небольшой взлохмоченный пацанёнок, на мгновение остановившись позади. Тот нервно постукивал ногой по полу, наблюдая за нетерпеливыми перемещениями главной гитаристки. Алиса, будто вспомнив что-то, метнулась к своей сумке, ещё в начале дня забытой в общей гримёрке на столе. Запустив руку внутрь внушительных размеров аксессуара, она тут же выудила оттуда кипу дисков. Жук вопросительно посмотрел на неё. — Это что у тебя? — Может сначала на мой вопрос ответишь? — Рина упёрла сжатые кулаки в бока. — Одежда предоставлена спонсорами. — лениво отшутилась Кусь, перебирая в руках диски. Она смотрела на обложки крайне сосредоточенно. — Предлагаю вспомнить материал! — с энтузиазмом предложила девушка, подходя к небольшой "коробочке" под висящим на стене телевизором. — Диски с нашими песнями? — спросила Аня, поворачиваясь к энтузиастке и замерев в крайне закрытой позе. — С концертами! — важно возведя глаза к потолку, просияла та и вставила диск в DVD-проигрыватель. — Да ну вас! Не может такого быть! Прошло уже столько лет, они не могли сохраниться. К тому же... — слова Райс стихли, как только на загоревшемся экране появилось полутёмное помещение с освещённой сценой посередине. Качество съёмки, конечно, оставляло желать лучшего, однако же было довольно отчётливо видно, кто есть кто. Выглядывающие из темноты макушки мужчин и женщин разных возрастов, кто с сигаретой, кто с одноразовым стаканчиком пива, кто со стеклянной бутылью. Люди двигались, временами попадая в объектив, и разговаривали, сплетая поток голосов в один бесформенный гам. Через несколько секунд на сцену сбоку, как будто прямо из огромного ковра на стене, вышли, один за другим, четверо подростков, разодетых в чёрные одежды. Одна маленькая и чернявая девушка залезла в нишу для барабанов, поправляя для себя расположение тарелок. Высокая и тонкая, как цапля, с бас-гитарой подошла к большому чёрному коробу — басовому комбоусилителю — и подцепилась к длинному чёрному шнуру. Девушка с тёмными густыми волосами, раскрашенная больше всех, взяла шнур от другого, более маленького комбика и подошла к микрофону, установленному на прямой подставке посередине сцены. Кудрявый парень встал справа от неё. Как только подростки показались, нестройный гомон в зале сменился одобрительными восклицаниями и активными хлопками. Кто-то посвистывал. "Скотный двор!" — крикнул кто-то из зала. — "Щас будет разъёб!" Девушка у микрофона беспринципно шагнула к микрофону и проговорила: "Всем доброй ночи, я Скотина, мы Скотный двор, давайте начинать, после нас ещё есть группы." Толпа бесновато захлопала. Все эти вдрызг пьяные, накуренные люди стали стекаться к сцене, оголтело гундя. Они все поглядывали на девушку, спокойно ожидающую, пока люди соберутся и настроятся. У неё не было никаких подсказок и шпаргалок, потому что она считала это слишком ненатуральным. Возможно, для шоу уровня Rammstein, где каждой песне соответствует настоящее заготовленное шоу с пиротехникой и плюшками, это ещё что, но Алиса предпочитала помнить все тексты наизусть и держать в голове порядок песен, определённый ещё в гримёрке, за час до выступления. "Первая песня сегодня — "Высохли слёзы", я буду рада, если вы будете подпевать, танцевать и орать. Веселитесь, народ." — Скотина поправила микрофон на стойке, чтобы не приходилось тянуться выше, и замерла, ожидая, пока Ната даст отсчёт. Эти концертные записи навевали Ал тёплые воспоминания о школьной жизни. Волнение до дрожи в коленях и щекотки в животе, ощущение затхлости воздуха и духоты, ослепляющий свет, доносящий смутные размытые силуэты подпрыгивающих рук. Для Кусь не было большей радости. И сразу же, как только она запела там, на экране, Ал почувствовала вибрацию связок. Моргнув, девушка увидела перед собой полный стадион. Люди, как огромный муравейник, шевелились во многих метрах впереди. Ветерок покрыл внезапными мурашками оголённые плечи. Алиса стояла на сцене с серебристо-металлической гитарой через плечо и прислонялась губами к микрофону. Голос сам собой уверенно грохотал в мощных концертных коробищах справа и слева, и во внутриканальных мониторах Алиса слышала себя. — Всем добрый вечер! Я Скотина, мы — Скотный двор, и сегодня мы здесь, чтобы вы не скучали перед началом настоящего огненно-немецкого месива! Вы готовы? — она не узнала собственный голос, дребезжащий и грубый, но нервно облизнулась и тяжело сглотнула вязкую слюну, чтобы хоть как-то смочить связки. В ответ ей спереди понеслись готовые выкрики и аплодисменты. Публика уже давно была готова к настоящему шоу, в России людей вообще готовить не нужно, они всегда взведены. Да и кто бы не завёлся? Не каждый день приезжают артисты с мировым именем. Так казалось Кусь. Она в Москве никогда не жила. Крепко обхватив гриф гитары вспотевшей ладонью, Ал твёрдо встала на две ноги и вздёрнула лицо к микрофону, чуть высоковатому для неё — она стояла посередине, около стойки, рассчитанной на Тилля. Скотный двор почему-то пустили "разогревать" на основную сцену, а не маленькую, что было весьма странно. На таком большом пространстве группа из четырёх человек просто потеряется в процессе недлинного выступления. Ната обосновалась за барабанами, Пал Палыч пристроился со стороны, где привычнее видеть Рихарда, Аня с басом вырулила поближе к сцене на место Пауля. Вот и всё, люди закончились. — Отлично! Вижу ваш боевой настрой! Поехали, первая песня... — Кусь замерла, пусто хлопая глазками, будто барашка в стойле. В голове образовалась звенящая пустота. Она не помнила, какие песни они собирались играть, пока были за кулисами, какие песни вообще есть в репертуаре. Более того, она не помнила, как вообще поднялась на сцену! Глупо глядя на всё это сборище впереди, девушка только и могла, что хлопать глазками и тянуть время, пока не наступит просвет. — Прощай. Аня резко мотнула головой в её сторону с недоумевающим видом. Кусь же мотнула головой барабанщице, чтоб приступала побыстрее. Было бы славно иметь бутылочку воды поблизости, но, кажется, их для Тилля и Джу принесут только перед самым началом шоу. Ну что ж... Ната дала отсчёт. Все прекрасно знали, что где-то под сценой, в маленьких закутках сидят наготове техники, и участники группы наблюдают за звёздным моментом гитаристки. После первого же удара барабанщик перекрестился и запереживал, как бы попросить бога донести установку в целости. Лупила Мелетина мама не горюй! Гитары в опущенном строю синхронно рванули воздух резким россеком от точного удара по струнам. Толпа зашевелилась. Замученный годами рифф затрясся в ушах. Алиса впервые слышала его на таком уровне, но в груди отрезонировал этот звук, и сердце забилось сильнее не от испуга, а от восторга. И после недолгого вступления, ровно на переходе в куплет, девушка приблизилась к стойке и, сливаясь губами с микрофоном, лишь в тот же миг вспомнила слова.

— Старые шрамы зудят и колют,

Напоминают о прошлом и детстве.

Гитары заметно смягчились, басовая партия, воспроизводящая успокаивающую и немного отрешённую от суетного мира мелодию, стала отчётливо слышна. Голос Кусь звучал на удивление ровно и красиво, хотя она пока не пела, а всего лишь напевно говорила. Рихард, наблюдая за ней изнутри сцены, опёрся на стенку, словно забыв чудом миновавшую опасность, и закурил. Он ни черта не понимал по-русски, мог судить лишь по музыке и звучанию голоса Ал, но это было так интересно... Словно она рассказывала давно произошедшую с ней историю, которая всё не отпускает. В каком-то смысле мужчине было это знакомо.

— О светлом кусочке давнего лета,

Когда мои части ещё были вместе.

Начав перебирать струны после первого четверостишия, Алиса поняла, что до сих пор помнит всё, что когда-либо играла. Возможно, потому что все песни были чрезвычайно для неё важны, как память, как наследие, как часть духовной культуры места, где она выросла. Именно ей выпала честь стать основным автором текстов для Скотного двора, но девушка раз к разу стремилась выплеснуть свои личные переживания без особых надежд быть понятой. Наверное, из-за этого Лёше лишь сквозь года показалось, что эта песня столь трагична и бесповоротна. Из-за этого он вслушивался внимательнее, когда закончился спокойный и меланхоличный куплет, разгоняясь и готовясь к монументальному — особенно учитывая вокальные способности Ал — припеву.

— Но я буду помнить тёплые руки

И полные ласки глаза напротив.

Я запомню все нелепые шутки,

Случайные встречи, вдруг ты не против...

Алиса опустила голову и расставила ноги на ширине плеч, готовясь выложиться на максимум. От припева её отделяла всего лишь одна барабанная сбивка, которую Ната уже благополучно заканчивала. И вот в оглушающей концертной аппаратуре загремели гитары и глубокий, мощный голос.

— Пора, мой друг, пора прощаться наконец.

Не пережить своих нам маленьких сердец.

И я однажды не прощу себя,

Но нужно, нужно нам сказать "пока"...

У Лёши на глазах навернулись слёзы. Действительно, вот и всё! Ну да ладно. Главное, чтобы Алиса была счастлива, а с ним или без него — не столь важно. Видя её в последний раз во время выступления Скотного двора и затем Rammstein, Раневский был счастлив, понимая, что у неё всё получилось. Она навсегда будет для него самой замечательной девушкой. Когда она вышла на поклон со своими новыми коллегами-немцами в конце концерта, Лёша улыбался сквозь слёзы. Он видел её в последний раз. Он знал это точно. Мысленно он всё-таки сказал ей самое громкое "Я тебя люблю!" на свете.