Помни день субботний

Теннисный мячик звонко отскакивает от асфальта и прыгает прямо в руки. Люба ойкает, инстинктивно прижимает мячик к животу, проводит пальцами по теплой шероховатой поверхности. — Девушка, киньте мячик! Люба не сразу понимает, что обращаются к ней. Разве это она — девушка? Разве ее могут окликнуть так тепло, так просто, будто заговорить с ней — самая естественная вещь на свете? Но больше на дорожке никого нет, мячик — у нее в руках, и Люба поднимает глаза. Видит высокий сетчатый забор, улыбающихся парней с ракетками в руках, испуганно мотает головой: — Не докину. И прижимает мячик к груди, понимая, что выглядит полной дурой. Один из парней жестом просит ее подождать, ныряет в замысловатый проход, спрятанный между столбом с баскетбольным щитом и какими-то нелепыми маленькими воротцами, огибает площадку, и Люба растерянно слушает, как гулко стучат по асфальту его белые туфли. Парень останавливается напротив Любы и разглядывает ее. Она отвечает ему тем же, совсем позабыв о мячике, о списке дел, обо всём на свете. «Вот они какие, соболиные брови», — почему-то думает она, вбирая в себя этот удивительно живой, пропитанный солнцем и смехом образ. Темные волосы, наверное, были аккуратно уложены утром, но теперь растрепались, одна прядка вот-вот упадет на глаза. Кожа чистая-чистая, золотистая от загара и немного влажная, Любе хочется думать, что он плеснул себе в лицо водой, как в рекламе, которую когда-то крутили в метро. А глаза — разве такое бывает? Теплые-теплые, как горячий шоколад, полные отсветов солнца, лучистые… Люба понимает, что не дышит. — Можно? Парень протягивает руку — и Люба в ответ тянется к нему, другой рукой почему-то прижав к груди мячик. Понимает, смущается, роняет мячик, и тот скачет, скачет по асфальту прочь. Парень догоняет его, а Люба остается стоять посреди тротуара. Нелепая в своем длинном платье и косынке, с безжизненно повисшей толстой косой, неуклюжая, некрасивая, глупая. Люба сдергивает с плеча холщовую сумку для покупок, сжимает ее обеими руками, чтобы не поймать случайно еще какой-нибудь кусочек чужой жизни, спешит прочь. Как это теперь записать в блокнот? Стыдно, стыдно-то как! Что это? Похоть? Зависть? Слабодушие? Всё сразу? Как записать, если и подумать неловко? Люба решает записать всё сразу. Пусть. Чем сильнее выдерут, тем меньше места будет таким непонятным, будоражащим душу желаниям. Но ведь разбирать будут. При всех. Как объяснять это вслух? А утаить — как? Люба почти бежит, и ее собственные неуклюжие закрытые туфли звучат похоронным маршем, а не легкой мелодией лета. — Девушка! В голосе недоумение, сожаление, ни капли насмешки. Люба оборачивается, и коса бьет по спине, будто предупреждая. Парень стоит на тротуаре, прижимая к груди мячик, копируя недавнюю позу Любы, и ей кажется, что она кусок своей души оставляет на этом проклятом месте. Как же так? Не бывает такого, не может быть. Надо будет спросить завтра после моления. Может, есть ей еще спасение, может, есть искупление… Люба собирает в кулак всю свою веру, чтобы окончательно не рассыпаться на кусочки, отгоняет от себя наваждение. Развернуться. Уйти. Сначала на рынок, купить помидоры. Потом в булочную за черным хлебом. Если черного нет, взять серый, грубого помола. Если только белый, не брать ничего. Потом зайти в обувную мастерскую за мамиными туфлями, потом на почту с квитанциями… Всё по списку, просто и понятно. — Девушка, — растерянно говорит за ее спиной парень. — Как вас зовут?