Svetlyi drive

- Неплохо, благодарю. А вас не тревожил этот бесцеремонный господин, - кивнула я на Троцкого, который ошивался у наших ног в надежде на какую-нибудь добавку. - Вовсе нет, но мне, признаться, не сразу позволил уснуть шум с улицы - было давно заполночь, но все доносились звуки какого-то движения. И свет от множества огней – хоть я и привычен к белым ночам. «Москоу невер слипс – привыкай, дружочек», - подумала я и вспомнила свои собственные ощущения, когда приезжала на малую родину и дивилась этой познанной в сравнении первобытной тишине и темноте, такой обнимающей и живительной. Мне хотелось укрыть и спрятать его от каждого лишнего звука и всполоха, но я отдавала себе отчет, что лучше бы стараться уберечь его от самой себя. Благо, на ближайшие двенадцать часов это складывалось легче легкого. - Надеюсь, это съедобно, - поставила я перед ним тарелку. - Благодарю, я уже по запаху чувствую, будто никуда из дому не уезжал. Теперь я завидовала овсянке, получившей свой лучший комплимент. И очень радовалась, что он не назвал ее «размазня из крупъ» - именно так, фраза из его письма, я даже капс лок нечаянно включила. Не знаю отчего, это сочетание безумно веселило меня своей исчерпывающей емкостью, я часто определяла им некоторые физические или душевные состояния и даже назвала так свой твиттер. Теперь передо мной сидел автор высказывания, и, помимо всех прочих чувств, это вызывало какую-то постмодернистскую усмешечку, так что мне с трудом удавалось сохранять солидный вид. Постаравшись оперативно рассказать ему про холодильник и кондиционер, я выбралась на лестничную площадку с тяжело искрящей головой, и от подъезда, как могла ускоряясь, пустилась по дорожке среди газона, в направлении к остановке. Уже на ходу меня догнала досадная мысль о том, что я даже не посмотрела в окна, за которыми оставался он. Но зато вечером у меня будет особенная радость вычислить среди несчетных квадратиков те, что затеплятся таким взыскуемым и все еще невероятным светом дома. В автобусе, клонясь лбом к стеклу, я думала о том, как хрупко стоит беречь открывшееся мне доверие, и как на самом деле не совпадает с нынешним, даже мне не вполне созвучным миром, это искреннее, бесхитростное существо. Я старалась уверять свой невротически настроенный мозг, что в четырех стенах с ним совершенно ничего не может приключиться. Даже испугаться телевизора, случайно включив его, получится едва ли – тот был таким навороченным, что Катя оставила мне пошаговую инструкцию. Вчера, отдавая ему свой телефон, я умудрилась допустить мысль, что отрываю от себя стойкую привычку, но теперь на ее месте, конечно же, не было той потерянной пустоты, которая бывает от внезапно разряженной батареи. Я бы, пожалуй, не смогла слушать музыку, даже будь у меня такая возможность. Вместе со всеми эффектами недосыпа в голове плескался тот густой сладкий состав, что наполняет обыкновенно сознание влюбленных людей. Эйфорически бегущие строчки, щедрые россыпи нежностей и горячностей, и плохо снятые флаффные клипы собственного сочинения. Чтобы хоть как-то упорядочить этот безудержный поток, я обратилась к искусству, и на этот раз во дни сомнений меня выручал, на удивление, не русский язык. Это была, пожалуй, не сколько поэзия, столько мантра: лаконичные и отточенные строки Лорки, которые казались вполне всеохватно конгениальными происходящему. «Я люблю, я люблю, мое чудо, я люблю тебя вечно и всюду», – мне на самом деле было нечего к ним добавить. После нескольких часов обременительных рабочих контактов и бюрократической беготни полупустыми, по-летнему дремотными вузовскими коридорами я поняла, что выдыхаюсь, и мне необходимо хоть чуточку поспать. Главное дело было сделано, на ближайшие две недели Добби был совершенно свободен. Собрав последние силы, я почти проскакала от ограды к остановке и плюхнулась в кстати подлетевшую маршрутку. Со стороны меня можно было принять, пожалуй, за выпускницу, забравшую заветный и выстраданный диплом, но все было гораздо лучше. Я совершенно ничего не заслужила, просто была обречена впускать в себя красоту, снова вышедшую за пределы одного силуэта и разлитую по миру. Сгущенную и возросшую в каких-то внематематических степенях. Короткий сон в метро оказался тем самым, необходимым и целительным островком свежести. Я высадилась на Арбате, пошла подзабытыми переулками, где, последнее время изредка появляясь, сама чувствовала себя туристом. Но теперь к каждому взгляду примешивался волнительный призвук новизны – я представляла, как он будет поднимать лицо к этим пилястрам и колокольням, а я буду говорить что-то рядом с его плечом. Я даже не слишком переживала за собственную невнятную и косноязычную речь – его присутствие каким-то необъяснимым образом выравнивало во мне все, делало из меня какую-то лучшую версию, которая могла просто быть, но не осознавать происходящее. С «Современником» все прошло неплохо, я замирала и от волнения поднималась на цыпочки, когда букинист в тяжелых очках вглядывался в форзац со свежим автографом, сделанным вчера вечером на коленках тонкой черной ручкой. Тем прихотливым почерком, который мне столько замечательных минут приходилось разбирать: сперва он казался совершенно неразличимым, но постепенно взгляд научался видеть в невнятных завитках слоги и складывать их в слова, которые начинали говорить к сердцу. Мне бы очень хотелось, чтобы это оказалось метафорой про обладателя почерка. Вырученная сумма была не столь значительной, но вполне достаточной для умеренных столичных каникул. Меня снова стали мучать сомнения, как грамотно и тактично все объяснить ему про деньги, про паспорт и уберечься от малейшей предвзятости, не оставляющей ему выбора. Зашла съесть супу – единственное, что в меня поместилось, но никаких свежих решений даже подпитанный мозг мне не предложил. Взяла в киоске печати конвертик и решила дойти до Парка культуры, хотя у меня не было иллюзий, что несколько километров пешком способны проветрить мою сегодняшнюю голову. *** Путь от метро был высвечен и устроен. Обжитое сияние из глубины нагроможденных домов обдавало ровным восторгом сопричастности. Быт, преображенный в бытие, густел в пространстве окраинного лета, звучал звоном столовых приборов, всплесками смеха и стуком колес дачных тележек, наполненных россыпью ягод и щедрыми букетам зелени. Я шла вровень с веткой железной дороги, и размеренный отзвук блеснувшей стремительной электрички, обнимая тяготеющий воздух, был вечной музыкой этих широт. Мне стойко казалось, что я нахожусь внутри какой-то постановки, и не хватало сил принять, что среди торжества вечерней жизни людей и мне уготовано место. Но шаг приближал меня к нему, заключенному в сверкающем поясе зажженных окон на корпусе дома, и ощущение чуда внутри меня приравнивала его к космическому кораблю, готовящемуся в полет. Бирюзовый квадратик света в эркере девятого этажа должен был убедить меня в том, что все происходит наяву. Я застала его сидящим в своей комнате за закрытыми дверьми, и лишь через какое-то время решилась постучать, чтобы позвать ужинать. Он приветствовал меня лицом, на котором была не разошедшаяся тень какого-то озадаченного раздумья. - Как ваши дела? Удались какие-то изыскания? – я заметила, как крохотный выдвижной столик, сидя за которым даже некуда было деть локти, его присутствие обратило в устроенное писательское пространство: листы бумаги пестрели выписками, рядом лежал блокнот для заметок и привезенные им книги. Эта его способность и тяга к труду в любых обстоятельствах вызывала какое-то недоуменное восхищение. - Да, кое-что удалось наработать, благодарю вас за это удивительное изобретение, - протянул он мне телефон. – Но, признаться, меня крайне смутили и поразили некоторые сведения, которые пришлось узнать. Внутри меня развернулся панический холодок, тотчас ударивший в голову и, пожалуй, отразившийся на лице: вдруг он каким-то образом узнал даты или какие-то подробности своей жизни? Нет, не нужно, пожалуйста, ему и так приходится получать больше информации, чем хотелось бы, я не смогу простить себя, если что-то травмирующее обрушилось на него по моей вине. - Я выяснил, что, например, целые строфы, которые Жуковский предпочел бы не включать в текст своей поэмы, - он встал и принялся в профессорской манере мерить шагами небольшой квадрат комнаты, - были найдены в его черновиках и опубликованы. Притом, исследователи знали об этой авторской воле, но отчего-то не вняли ей. Я выдохнула, убедившись, что ничего слишком страшного не произошло, и стала просто наслаждаться его голосом, пытаясь придумывать наводящие вопросы, чтобы он говорил как можно дольше. Стараясь не смотреть на него неотрывно, я невольно заглядывалась на безупречно заправленную кровать, и это не то чтобы помогало держать себя в руках. Но его сдержанный и строгий вид будто еще обнаруживал мою совершенно беспомощную слабость перед ним. Рефлексия о том, как после едва отступившей ложной тревоги во мне начали разворачиваться совсем другие инстинкты, наводила на не самые радостные выводы о собственной природе. Он казался настолько лучше меня, что, несмотря на все желания, я будто логически готова была согласиться с тем, что между нами ничего невозможно. - Более того, я встретил выдержки из переписки Василия Андреевича со мной и Вяземским, где мы делились впечатлениями, и все это так разъято и разобрано на цитаты, что едва ли не напоминает подслушанный разговор. - Боюсь, в этом и заключается главная разница между критикой, прекрасные образцы которой создаете вы, и литературоведением, которое стало уже наукой. Вы имеете дело с живым творением, которое, в случае Жуковского, вообще принадлежит вашему другу, и вам известны какие-то его скрытые основы. А ученый, отдаленный временем, смотрит на текст, как материал, в какой-то степени уже мертвый, и позволяет себе раскладывать его не только формально, но и ссылаясь на какие-то обстоятельства жизни автора. Я не могу представить, как странно и тяжело вам было все это прочесть, – это моя неосторожность, на самом деле… стоило разыскать для вас тексты без примечаний, - смешалась я, глядя в его внимательное усталое лицо. - Полно, вы не виноваты – это был небесполезный опыт, над которым стоит подумать. Я понял, что меня ждет еще не одна неожиданность, и, признаться, стараюсь настроиться на… множество новых сведений, которые придется получить в этом странном моем положении. Я в каком-то даже азарте вчитывался во все это, и, верно, с непривычки к вашему прибору для чтения как никогда устал глазами. - Быть может, хотите выйти на улицу? - Я подумал об этом, но час уже поздний, и настроя на прогулку нет, но, быть может, вы позволите выйти на балкон? Нет, я не знала, что можно сделать с этой превышающей мое понимание… скромностью? Деликатностью? Похвальным, но слишком ущемляющим себя уважением к чужому пространству. - Зачем же вы спрашиваете? Я же не раз просила вас чувствовать себя здесь, как дома, и ничего не стесняться. - Но мне, право, неловко было войти без разрешения в ваши покои. Покои? Почему это так смешно, скажи лучше беспокои, дружочек, по твоей милости. - Поверьте, в обыкновениях настоящего времени в этом нет совершенно ничего предосудительного. К тому же, дышать свежим воздухом – прямая необходимость, и я настоятельно вас прошу, не отказывайте себе в таком из-за условностей. Иначе в этом мире будет крайне сложно существовать, - я сбилась на какой-то извиняющийся тон и доверительно поглядела на него. - Хорошо, я вас услышал. Его примиряющая улыбка и согласное слово вселили в меня какую-то смелую надежду на понимание. Он отправился дышать на балкон, а я пошла разогревать ужин, тяготясь смесью негодующей нежности и маленького довольства собой. За столом он разговорился об издательских перипетиях сочинений Жуковского – я мало что понимала, как и в письмах всегда проглядывала эти места мельком, в поисках чего-то более жизненного. Но теперь меня полнила радость почти успокоенная – его голос был свежим, а тон утвержденным, и, казалось, он вовсе не намерен был заговаривать о какой-то перемене своего сложившегося положения. И я, едва ли не впервые расслабившись перед ним, предавшись течению его речи, не решалась затронуть эту тему. Мы даже не условились ни о чем на завтра, и это обстоятельство заставило меня осмелиться еще раз постучать в его комнату часом позже. Он встретил меня в настораживающе небрежном виде, я в мгновенно загоревшемся трепете окинула взглядом всю его фигуру и не сразу заметила, что к щеке он прижимает платок – кажется, еще из своего века. Потом разглядела несмытый клочок пены у виска и догадалась, что он порезался. Как он умудрился сделать это безопасной бритвой думать было некогда, я только пробормотала «Сейчас» и вскоре вернулась с перекисью на ватке. - Вы позволите? – проговорила я, приподнимаясь на цыпочках и от волнения, и будто уже готовясь принять его согласный ответ. Ужасно конфузясь, он отвел от лица ладонь, открывая мне беззащитную щеку с набухающим красным пятнышком ближе к уху. К счастью, порез был неглубоким, но это зрелище маленького недостатка бытия на лице, что было для меня воплощением совершенства, трогало до шума в голове. - Сейчас будет небольшая пенная вечеринка, - я чувствовала, как сквозь призвук свежести и медицинский запах пробивается его подлинный, телесный, превращая меня в какой-то густой расплавленный состав, вынужденный стараться изо всех сил, чтобы не утратить границы, и не могла следить еще и за речью. - Как вы сказали? – его невозмутимый голос, нарушивший, наконец, молчание, вернул меня на землю в самом прямом смысле – я выдохнула и тяжело опустилась на уставшие тянуться ступни, тем самым чуть отдалившись от его лица. - Не обращайте внимания – я имела в виду, сейчас немножко будет щипать, но вы потерпите, это остановит кровь. Я не знала, что делать, – мне ничего не мешало несчетные минуты держать ватку у его щеки, но я понимала, что не стоит испытывать на прочность мгновений, которые могут иметь отношение к вечности. Я догадывалась, что такому стоит просто позволить случиться и отойти в сторону. Он выручил меня из этой тяжкой неразрешимости, протянув руку и невесомо задев мои пальцы, которые я тотчас отняла и даже спрятала руку за спину, чтобы наверняка. - Благодарю вас за заботу, мне, право, так досадно на свою неловкость, - будто справившись со смущением, проговорил он, снова накрыв щеку ладонью. - Будьте осторожнее впредь, я чувствую себя в ответе за вас перед русской культурой, - понимая, что опять несу невесть что, я попыталась улыбнуться, чтобы обернуть все шуткой, и позволила себе поднять на него взгляд, будто ища в нем мудрости и поддержки. Я заметила красноватые тени, легшие вокруг его глаз, и старалась не смотреть на засыхающее пенное облачко у виска. Чтобы удержаться и не коснуться его, ощутив теплое биенье тонкой жилки, след которого можно было бы унести в ладони и уснуть, уткнувшись в него лицом. - Вы правда, кажется, переутомили глаза за сегодня. Один русский поэт недавних времен говорил, что красота – это место, где взгляд отдыхает. Быть может, вы согласитесь завтра увидеть Москву – ту древнюю ее часть, где хранится неувядающая прелесть? Возможно, почти та же, что вы нашли бы и тогда, не сбейся ваш поезд с пути? Я почти ликовала, что вырвалась из этой невыносимой опасной близости, и благодарила Бродского, спасительные слова которого каким-то чудом оказались в моей совершенно сдавшейся голове. Я снова была готова к любому исходу, к какому угодно ответу с его стороны. - Мне кажется, в этой мысли есть что-то платоновское – не оттого ли глаз отдыхает на красоте, что с ее помощью душа вернее припоминает все, что видела прежде, за небесами? И разве есть у нас смертных способ лучше утвердиться здесь, чем созерцать ее? Это был слишком изысканный ответ для рассыпающейся меня, но его видимая уклончивость ничуть не тревожила: его взгляд будто осознавал безграничную власть надо мной и при этом позволял себе быть таким снисходительным и милосердным, что я снова начала опасаться за свою сдержанность. Пробормотав что-то, не наделенное смысловой нагрузкой, я не нашла ничего лучше, чем оставить ему флакончик перекиси, горстку ваты и пожелать спокойной ночи. С трудом сделав эти два шага назад, я врезалась в свои «покои» смятенным, дрожащим, неутоленным комочком. Способным только сесть, прижавшись к стенке, и медленно собирать себя, слушая усталым затылком непознанный ход его подступающего сна.