Svetlyi drive

Модернистская громада Тверского вокзала смотрелась в свежие купола низкого белокаменного храма, создавая картину, примирявшую времена. Нагроможденные ярусы торгового центра и советская гостиница выступали из-за густо протянутых проводов сквозь обратный отсчет светофоров и ритмичное рокотание трамваев. За спиной оставался разбег путей, у которых мы высадились, едва оставив за спиной просторные зеленя. Город был охватим, и мы вступали в него с самого краешка. Все здесь казалось каким-то укромным, камерным и понятным и будто призывало спрятаться ненадолго от московской гудящей монументальности. Мы перешли пути, двигаясь в сторону центра, когда он вдруг остановился, проводив взглядов проехавший автобус. - Неужели до нашего крохотного Бежецка проложили дорогу и пустили эти машины? – будто сам с собой проговорил он. Я чуть тронула его за локоть, делая знак отойти в сторону – наша туристическая неспешность слегка не совпадала с местным будничным утром. Его воспоминание о родном городе тронуло меня и будто что-то пообещало моему ищущему упования существу. - Если хотите, мы могли бы туда съездить, - отвечала я, тут же начав искать расписание. Я удерживалась от того, чтобы со свойственной мне торопливостью, за которой он явно не успевал, выдать сразу весь план, пока его желание еще даже не было проговорено. - Признаться, да, мне хотелось бы увидеть эти места – за столько лет не доехал, и раз уж мы теперь здесь… Правда, путь туда не близкий, сможем ли мы вернуться засветло? Я улыбнулась этому мило устаревшему способу отношений со временем, но доля правды в его опасениях была: если темное время суток путешествиям не препятствует ни капли, то последняя московская электричка уходит точно раньше полуночи. Мое неисправимое воображение начало рисовать сказочное роуд-муви с вынужденной ночевкой в каком-нибудь последнем оставшемся двухместном номере, но победить во мне должен был хладнокровный туроператор, призванный спланировать наиболее оптимальный маршрут. К тому же, сомнительный придорожный отель – не лучший вариант для внучки бактериолога и человека с обостренным чувством прекрасного, - невесело смеялась я про себя, но что-то говорило во мне, что эти размышления уже не так далеки от жизни, как могло показаться. - Сейчас все порешаем, - коротко поднимая на него взгляд, я возвращалась к своим поискам и чувствовала необъяснимую внимательную нежность, разлитую в воздухе над моей головой. Она не требовала в себе убеждаться, просто обдавала, как ровное теплое сияние, которое все вернее начинало принимать мои очертания. - Смотрите, если выехать через полтора часа, мы успеем осмотреть Бежецк и вернуться обратно к последней электричке на Москву. Как вы думаете? - Как удачно, если нам удалось бы еще дойти до набережной – больше я в Твери почти ничего и не помню, - наклонил он голову так, будто мой вопрос прервал какое-то его раздумье. Мы шли малоэтажной купеческой Трехсвятской – старой улицей, обращенной в пешеходную и имевшей обиходное название местного «Арбата», которым норовит похвастаться, пожалуй, почти каждый русский город. Сверяясь с картой и оформляя на ходу билеты, я замечала, как его взгляд светлеет при виде невысоких классических домиков, видавших, быть может, его юношей-семинаристом. Это был туристический уголок Твери, и кое-где можно было увидеть даже отреставрированные ретро-таблички булочной или книжной лавки, которые соседствовали, правда, с провозглашающими себя неоновыми вывесками масс-маркета. Громады мостов и гранитный порядок прирученных набережных едва ли могли поразить воображение дорогого мне петербургского жителя, но, видимо, было в открывшейся панораме что-то такое, говорившее к его сердцу, что заставило надолго остановить взгляд на слиянии Волги с Тверцой. Он стоял, опершись на ограду, и смотрел в сторону Речного вокзала, где от старого монастыря времен его семинарии остался один барочный собор. Поймав направление его взгляда, я изучала своим дальние берега - кое-где совсем дикие, первозданные, напоминавшие описания из какого-нибудь текста Лескова. Вспомнила про памятник Пушкину неподалеку и хотела было поделиться с ним, но остановилась перед этим созерцательным молчанием, в котором было заключено что-то хрупкое и значительное. Я пыталась посмотреть на него со стороны по-настоящему: ведь в подлинной его реальности мне не может быть места, и убрать собственную наполненность им и все мои представления о нем показалось верным, чтобы приблизиться к такому взгляду. Мне казалось, именно это могло бы быть путем к его познанию – озарительно мгновенному и больше, чем человеческому, возможностью разглядеть его глубину. Но близкая его телесная воплощенность не переставала кружить мне голову даже теперь. Я думала о том, как многого еще не произошло для того, чтобы простая смертная встреча наша состоялась по-настоящему, и оттого попытка убрать себя из кадра его присутствия осталась лишь умозрительным упражнением. Побитые бордюры и выцветшие буквы затейливых названий уездных городков на платформе автовокзала, где мы оказались, заставляли меня опасаться за комфорт предстоящих двух часов. Хотя, мысль эта была, скорее, автоматической – в таком обществе можно было пережить любые дорожные тяготы. Пожалуй, нам даже повезло: автобус попался умеренно технологичный, но с высоким подъемом, сдержанным бензинным сопровождением и не самым ужасным музыкальным вкусом у водителя. Я ожидала молчаливой заключенности моего спутника и старалась быть незаметной, оставляя пространство его воспоминаниям и раздумьям. Я занялась видами из окна и не сразу почувствовала, как он задремал, и мне открылась чуткая красота его сна. Кресла были тесноваты, и его локоть еще с начала пути уверенно поместился в сгибе моего, так что я принимала это почти бестрепетно. Было странное, непозволительное спокойствие в том, чтобы находиться в такой предельной близости обожаемого существа и замечать опасную натянутую прелесть в редких конструкциях линий электропередач, на какие я обращала внимание столько километров прежних своих дорог. Вскоре пространное шоссе сменила двухполосная сельская трасса с редкими домиками и необитаемыми остановками – свидетелями мерцающего бытия, которое сгущается по расписанию перед рассветом и после обеда. Я чувствовала прерывистое касание его волос на моей шее, различала сквозь хлопковую свежесть запах его плеча и мысленно обращалась к каждой кочке на нашем пути, прося ее быть милосердной и не спугнуть настоящей минуты. Неловкость заключалась в том, что Бежецк был не конечной остановкой, и мне следовало заранее понять, когда нам готовиться к выходу, что означало потревожить моего спутника. Замкнувшись в любовании его выдохами, я совсем забыла, что у меня есть средство связи, которое теперь кстати поможет избежать лишнего шума, да и социальных контактов, не особенно радующих меня и в обыкновенных обстоятельствах. Интернет здесь, на удивление, был, что намекало на близость цивилизации. И правда, скромная точка на карте, в которую так удивительно была заключена я – огромное, устремленное и страстно взыскующее личное местоимение – приближалась к водоему, за которым лежал город нашего странствия. У меня было еще несколько десятков секунд, чтобы досмотреть его исходящий сон с этой стороны век и решиться прервать его. Я коснулась его руки, пригревшейся на коленях, провела от широкой ладони с выпуклыми прожилками до кончиков пальцев и вернулась к запястью, слегка поглаживая. Чувствуя, как сложносочиненный химический состав плещется у меня в висках, я пыталась прожить момент, в который эта густая сверкающая реальность, сметая координатную плоскость пространства и времени, врезается в мою память и становится в ней всего лишь ярлычком воспоминания. Я боялась поднять к нему глаза и невольно замечала боковым зрением, как под суетливые звуки прибытия жесты устремленных людей заполняют автобусный воздух, принявший для меня качество высокогорного. Наконец, чья-то грохотно упавшая тележка на колесиках была призвана стать маячком линейного времени, возвращающего к себе. С тяжело длящейся нежностью я убрала руку и подняла к нему лицо. Показалось, что я застала краешек мановения ресниц, которое не предназначалось моему взгляду. Теперь они были сомкнуты, а загоревшийся экран телефона, о существовании которого я снова успела забыть, показывал движущуюся точку уже на другом берегу. - Петр Александрович, - произнесла я и почувствовала, что в эту минуту мне даже нравится собственный голос, никогда не казавшийся красивым, - мы почти приехали. Он чуть наморщил лоб, повел бровями, зажмурился, чтобы дать открыться совершенно ясному взгляду. И вдруг посмотрел на меня так, что впервые за все это время я отвела глаза первой. Душная автобусная взвесь осталась за спиной, и с вольным воздухом голове и телу полегчало так, что все последние минуты показались миновавшей дорожной грезой. Это было не вытеснение, но необходимый антитезис пространства уже не отменимой близости. Бежецк встречал низким домиком касс среди продавленного асфальта, стелой памятника, выдающейся в гуще малоэтажных построек, и громогласным динамиком, несущим массовую культуру и, вероятно, отсылающим к давней традиции музыки на вокзалах. Беглым взглядом я успела заметить, что здание, с которого разносились звуки, подозрительно напоминало обезглавленный храм, и на нем пестрела какая-то рекламная вывеска. Я поспешила направить наши шаги в противоположную сторону, чтобы предупредить его узнавание этого места в исконном образе. Пройдя не более сотни метров, мы оказались в какой-то необитаемой тишине. Признаки жизни кругом крепились и обозначались табличками магазинов и проносились автомобилями, но людей нам встречалось очень немного. Была какая-то печальная оставленность в обступавшей нас картине. Первые заколоченные дома я думала списать на пожар или подобное стихийное бедствие, но пустые окна встречались все чаще. Особенно удручающим зрелищем показалась заброшенная детская библиотека с голубыми деревянными ставенками. Я-то надеялась встретить здесь табличку с его именем или хотя бы какой-нибудь скромный книжный уголок. - Признаться, я пока вовсе не узнаю этого места, - озадаченно оглядевшись, проговорил он. - Быть может, окрестности училища что-то вызовут в моей памяти? - Конечно, мы теперь в его сторону и движемся, здесь совсем недалеко. Я пыталась быть бодрящимся экскурсоводом, но не могла не заметить, как окружающая нас действительность начинала отзываться в нем каким-то меланхолическим настроением. Как узнавалось в этом свойство его чуткого душевного строя. И хотя себя я считала чуждой подобных психологических явлений и никогда не употребляла выражения «депрессивный» в отношении погоды или пространства, теперь оно становилось мне гораздо понятнее. И дело было не только в попытке эмпатии к моему спутнику, но и в том поистине тяжеловатом впечатлении, что производили эти окрестности и на меня. Мы свернули на совсем крохотную немощеную улицу, где приходилось обходить лужи. Тишина здесь изредка нарушалась какими-то хозяйскими звуками из-за ветшающих заборов. Я заметила несколько попыток капитальных домов, но все они были не достроены. Двор приютившихся панелек отчего-то не произвел на меня привычно сверкающего впечатления – я уже начинала думать, что со мной что-то не так, что меня избаловала московская эстетика. Только детский сад с ухоженными площадками показался мне единственным примиряющим островком устроенности и уюта. - Право странно – мне казалось, в мои годы все здесь было как-то... приветнее, - заговорил он. - Я ожидал, что за столько лет достижений прогресса, которые так поражают воображение в Москве, и здесь что-то обустроится. Но я помню эти улицы, хозяйства: все было живее, наряднее. Идешь, бывало, на прогулку после заутрени и всякий раз встретишь стадо, что возвращается с полей. А теперь будто какое-то запустение. Или, быть может, это лишь мне с высоты прожитых лет так хочется придать особое очарование собственной юности? Я не могла провести ему грамотный экскурс в современную экономику, да и приехали мы сюда, как и встретились, не для того. Но полностью отнести его впечатления к предвзятому взгляду тоже было бы нечестным. - Боюсь, что вы все верно заметили: печальное следствие нашего века в том, что крупные города развиваются, а небольшие, напротив, приходят в упадок. Оттого здесь так и пустынно, что большинство жителей, вернее всего, стремятся перебраться в Тверь или Москву. Однако, вы приехали для того, чтобы увидеть нечто неподвластное времени, правда? Я уверена, мы что-нибудь в этом роде непременно отыщем, - во мне звучала уверенность не в себе, конечно, но в чем-то большем, что не могло теперь не вывести нас на такую дорожку. - Кажется, я уже вижу Спасо-Преображенскую церковь и начинаю чувствовать, что эти места готовы принять меня за своего, - проговорил он с таким выражением, будто ему хотелось меня ободрить, поделившись этим. Но я не могла вполне предаться этому подъему, связанная необходимостью прокладывать наш путь, ограниченный временем. - Я рада, что вы ее узнаете. Только давайте подойдем немного с другой стороны, минуя здание училища? - Как скажете, я полностью вам доверяю. Была это любезность с его стороны или что-то большее – казалось неважным, я чувствовала, что теперь почти не могу ошибиться в главном, что все происходящее скреплено какой-то внутренней правдой, которая нас будто несет. Возможно, причиной тому был автобусный взгляд, но больше в этом ощущении было какой-то совершенной безотчетности: как вдохновение, только не с человеком по отношению к искусству, но между людьми. Здание духовного училища было построено в конце позапрошлого века на месте прежнего, памятного ему, но я не стала ничего говорить – мне хотелось оставить его наедине с этим безмолвным вневременным ветерком. - Нам никак нельзя попасть за ворота? – вдруг спросил он. - Боюсь, что нет: это теперь территория интерната, нас не пропустят. Но мы можем обойти ограду кругом – быть может, с другой стороны вам откроется лучший вид. Я смотрела между деревьями училищного сада, где прятались детские площадки, и пыталась отгадать, помнят ли эти кроны сельских мальчиков – будущих семинаристов, или век их начался уже во времена обезглавленных храмов. Как я и располагала, мы вышли к месту, где забор, скрывавший здание, был не таким высоким и позволял подойти к нему ближе. Оглядевшись, я внезапно ощутила подступающий сквознячок, который случается в местах сгущения смыслов. Это сложно было бы истолковать чем-то внешним: та же немощеная улица, подобие площади, где высился белокаменный барочный, совершенно точно помнивший этого мальчика храм. Под ним – камышовый пруд, приближаясь к которому сразу обдаешься первобытным стрекотом, почти грохочущим к незыблемой тишине. И тут же обросшая травой бетонная плита выводит взгляд к не заметным сразу руинам. Краснокирпичное строение с выцветающим, едва различимым лицом воплощало то, что на карте обозначалось как «теплая однопрестольная церковь». В этом заключалась такая сверхчеловеческая печаль, что прежние ощущения «России для грустных» от здешнего провинциального уныния будто рассыпались перед чем-то большим. Но чувство это во мне все равно было слишком от мира сего – я видела его смягченный тенью профиль и старалась угадать, что сейчас происходит за ним. - В этой церкви по праздникам, - начал он так, будто течение его мыслей вдруг зазвучало, - собирался хор из числа старших воспитанников. Я помню, как ходил под этими высокими светлыми окнами, ловил звуки и вглядывался в лица сквозь запотевшее от свечей стекло. Среди певчих был один юноша херувимской красоты: я все стремился уловить его голос из многих других, но он не выделялся ничем и был растворен в общей песне смиренной хвалы. Это еще больше приковывало меня к нему - казалось, что если мне когда-нибудь доведется услышать его одного, то я в этих звуках проживу все, что только может случиться прекрасного со смертным на земле. Я смотрел на него и перед этим великолепным образом казался сам себе таким нескладным, лишенным всяких талантов, таким далеким от совершенства. Он замолчал, обернулся ко мне и посмотрел так, что мне захотелось спрятаться. Убрать себя из кадра – если не хватает душевного усилия, то прямо физически. Потому что слышать эти невыносимые откровения, видеть его уязвимость и просто говорить что-то складное в ответ – я не знала, как. Все, что я могла, было борьбой с желанием приблизить его к себе и принять всего, чтобы в нем не осталось памяти о собственной неполноте, чтобы он уверился в том, насколько бесценен, любим и прекрасен. Да, это был слишком легкий путь, едва ли вполне составляющий подлинную близость, но мне не доставало сил идти сложным. Меня сносило от эмоций, которым я не умела найти выхода, и оставалось лишь признать собственное поражение. - Быть может, мне стоит оставить вас одного с милыми призраками прошлого? – кажется, от волнения я начинала нелепо подражать поэтическому языку его эпохи. Не думала, что смогу ощутить себя настолько потерянной рядом с ним. - Зачем вы так? Я же вижу, как вы внимательно слушаете – я, быть может, никогда такого не встречал, - он будто смутился собственных слов и заговорил вдруг сбивчиво и торопливо. Я стояла, глядя в сторону, морщила лоб и не готова была это принять: все было слишком лучше, чем я могла предположить, и походило на какое-то случайно забравшее меня кино. – Да это я, должно быть, виноват – верно, заставил вас скучать? Нет, я не могла позволить ему сбиться на такой тон и отстраненную любезность – мне было настолько это необходимо, что я сделала небезопасный шаг навстречу, приблизившись к нему чуть больше, чем обыкновенно. - Вовсе нет, оставьте. Просто разная этика и моя глупая привычка примерять все на себя. Мне на вашем месте, скорее, захотелось бы прожить такое воспоминание в одиночку. - Мне тоже многое приходилось проживать одному, но без участья всегда казалось, что пропускаешь через себя какое-то лишнее время. О котором потом будешь жалеть, как о потерянном впустую. Мне показалось, я заметила, как глубоко он выдохнул. И вдруг легко рассмеялся. - Вспоминаю сейчас свысока о том мальчике, слегка угнетенном ответственностью, что налагало звание будущего духовника на столь юное существо. Как я боялся своей чуткости и внимания к человеческой красоте, считал, что возвожу себе кумиров, и всякую минуту ждал какого-то возмездия. И только начав знакомство с искусством понял, что это было всего лишь естественное зарождение чувства прекрасного. Которое делает мою жизнь только полнее и осмысленнее с тех самых пор. Тогда же я вовсе не осознавал его и даже страшился, и оттого долгое время потом казалось, что детские годы мои вовсе были лишены чего-то поэтического. Мне было совершенно нечего сказать и оставалось надеяться, что он это понимает и просто будет продолжать говорить. - Бывало, насмотришься так в окна, служба отойдет, все разойдутся, а я все сижу на этом самом месте. Помню, вместо этой плиты здесь такой ольховый пенечек стоял, будто для меня. И странно, и страшно, и такое чувство, что некуда деться от красоты, и рассказать об этом не можешь никому совершенно. Вы смеяться станете, но я иногда забывался за тем, что рвал малину. Здесь ровно возле стен она росла. Колол и пачкал руки, но ел и ел, пока тошно не становилось. Тогда уже хотелось пройтись, а на ходу будто бы и расплещется все это из головы, и хотя бы спится полегче. Проживая всю эту историю и какие-то мелкие ее шероховатости вроде моих нежных глупостей и его невозмутимых ответов, я была стойко уверена – если мне с нашей встречей так повезло глобально, то в деталях нужно иметь терпение стараться самой. Но теперь я почувствовала какой-то сбой в этой системе, когда, подойдя на несколько шагов к руинам, заметила малиновые кусты, росшие вперемешку с крапивой. На мое удивление, они даже плодоносили. Первой моей мыслью было «Вот это да, в мои времена все плодово-ягодное в округе сметалось ребятишками, еще не успевая созреть. Но теперешние детки, наверно, сидят в тик-токе, им не до малинника у храмовых стен». - Вы станете смеяться, но... – я поймала его взгляд и приподняла ветку с лиловыми гроздьями. - Вот это в самом деле путешествие во времени! - каким-то до ликования изменившимся голосом воскликнул он, - давайте угощаться. Я искренне благодарила свою бабушку-бактериолога, заветы которой не отпускали меня даже в такой момент, иначе мне, пожалуй, голову бы снесло от красоты. Я достала из рюкзака влажные салфетки и протянула ему. - Постойте, профессор, протрите руки сперва. Необходимая предосторожность нашего века, - уже менее бодро пробормотала я, опасаясь за свое невольно фамильярно прозвучавшее обращение. Но его сосредоточенная покорность и ответный почти ласкающий взгляд намекали, что приемы снижения патетики удаются уже не очень. Стараясь не смотреть на его мелькавшие пальцы и раскрывавшиеся губы, я катала малиновые косточки на языке и скользила взглядом по ветхим стенам, где можно было различить начертанное слово «юность». Подумала, что такое отношение к храму едва ли умилит его и радовалась, что он не замечает этого, потому что смотрит теперь немного сквозь окружающие предметы, больше на воздух между ними. Но, если взглянуть на его историю со стороны, эта надпись казалась мне даже гармоничной. Я думала о том, как по-прустовски сейчас мы проживаем один момент, направленный в разные стороны. Он отсылается к детскому прошлому, где эта сладкая кислинка говорила об отчаянной, непоместимой красоте и попытках справляться с ней. А я, когда-нибудь много позже, сорвав на мамином участке случайную горстку малины, стану вспоминать обо всем, творящемся в настоящем моменте - таком плотном и сгущенном, что, кажется, его нельзя уложить в одно ощущение. Но время умеет многое, как мне пришлось убедиться, и наши мнимые человеческие несоразмерности для него – не более чем крохотные складки на бесконечно струящемся полотне. Но нет, на самом деле я не могла думать о Прусте, когда опускала невольно взгляд и видела лиловое пятнышко в уголке его губ. Держала неверной рукой ветку, изображая увлеченные поиски, но смотрела, каменея, на пурпурную струйку сока, спускавшуюся к его запястью. В горле пересохло так, что я не могла проглотить ни ягодки, только аккуратно растила их горку на своей ладони. Подумала, раз уж он так увлекся, почему бы мне не поделиться с ним, если самой не хочется. Действительно, именно об этом я и подумала. Я приподнялась чуть выше своего роста, протягивая к нему руку. Он наклонил голову, подставил теплую липкую ладонь и облизнул губы так, что я, кажется, обернулась одновременно каждой из ягод, что бесконечно пересыпались, становясь подвластными ему. Он коснулся моего плеча, коротко провел пальцами к шее и, остановившись на затылке, приблизил меня к себе. Его поцелуй был таким целомудренным и почти невесомым, что я не успела ни устать тянуться к нему, ни поднять руку к его волосам. Мечта об оскоминке на его языке так и осталась мечтой, и его глубинного вкуса я не узнала. Едва разомкнулось это маленькое тепло кругом меня, совершенно не желавшей спускаться обратно, я даже порадовалась, что не успела ничем спугнуть его новорожденную хрупкую нежность своей, окрепшей и жаждущей. Но взгляд выхватил лиловое пятнышко, оно заполнило его до краев, и я потянулась к уголку его губ, будто в этом жесте заключалось что-то спасительное. Сначала робко приложилась, но, чувствуя его уверенную ладонь на моей спине, стала касаться языком, пока засохшая капелька сока не обернулась на нем малиновым отголоском, смешанным с солоноватым вкусом его кожи. Выдохнула, дрогнув всеми позвонками, так что его рука, будто успокаивая, заскользила чаще. Тяжело опустилась на ступни, зная, как они должны заныть, но почти не чувствуя. Уткнулась в его ключицу, расслышав, как густо и глубоко колотится в груди. Возбуждение будто выросло до какого-то предела и почти не больно расплылось, добравшись до затылка, куда теперь не могла пробиться ни одна мысль. Только навязчивая радость о том, что я поймала момент, в который жизнь переливается в воспоминание.