Trace My Poems On Your Heart

      — Здравствуй, Мартин. Прошу, входи, — Андрес отодвинулся в сторону с приглашающим жестом, впуская юношу к себе домой и закрывая за ним дверь.       Мартин выглядел покорившимся обстоятельствам и немного смущенным, будто он где-то растерял свою обычную дерзость, от которой не осталось и следа. Вызов, еще позавчера горевший в его взгляде, был надежно спрятан, а на его место пришли настороженное любопытство и сосредоточенное спокойствие. Взгляд Мартина бегал от одного объекта к другому, пока не остановился на торсе преподавателя, обтянутом чёрной водолазкой. Юноша невольно залюбовался едва заметной игрой мышц мужчины под тонкой тканью, на мгновение растерявшись. Ещё больше он смутился, когда преподаватель галантным жестом снял пальто с его широких плеч, а затем повесил на вешалку.       — Спасибо, сеньор, — только и смог выдавить из себя Мартин, наконец отважившись посмотреть учителю в глаза. Взгляд Фонойосы, как и всегда, оставался непроницаемым, и лишь легкая улыбка на губах дала юноше понять, что тот настроен вполне дружелюбно.       — Проходи в гостиную, — мягко произнес преподаватель, положив ладонь на поясницу парня, заставив того вздрогнуть, и легко подтолкнув его в нужную сторону.       Мартин оказался в просторной комнате с высоким белым потолком, украшенным лепниной в античном стиле, и стенами приятного глазу терракотового цвета. Их украшало несколько картин, обрамлённых дорогими багетами с позолотой. Среди полотен Мартин узнал работы Боттичелли, Веласкеса и Рембрандта. Картины этих художников были развешаны по всему дому Берроте, являя собой лишь очередное подтверждение состоятельности этой семьи. Но здесь они смотрелись совсем по-другому. Юноше показалось, что он попал в музей искусства восемнадцатого века. Настолько органично вписывались в интерьер эти полотна, поражая своей красотой и изящностью.       — Тебе знакомы какие-то из этих картин, Мартин? — спросил Андрес, заметив, с каким благоговением юноша рассматривал полотна.       — Почти все. Многие из них я вижу каждый день в своем доме, — Мартин продвинулся вглубь гостиной, остановившись у небольшой картины, на которой были изображены девушки, усаживающие подругу на красивого белого быка. Юноша сразу же узнал этот сюжет. — Это «Похищение Европы»?       — Да. Веронезе*, репродукция, — преподаватель удовлетворенно улыбнулся и подошел ближе к ученику, оказавшись с ним плечом к плечу и бросив взгляд на полотно. — Тебе знакома история картины?       — Да, я читал эту поэму. Европа, дочь царя Агенора, была столь прекрасна, что даже Зевс не смог устоять перед ней. Обернувшись быком, он обманом похитил её, пока она гуляла на берегу моря с подругами, а затем сделал своей женой, — размеренным тоном говорил Мартин, задумчиво смотря на полотно.       Андрес с удивлением поймал себя на мысли, что разглядывает губы юноши, которые в этот момент выглядели невероятно красивыми и утонченными. Он залюбовался его глазами глубокого голубого цвета, похожими на лазурное море во время штиля. В памяти вспышкой пронесся взгляд тех же самых глаз в учительской, который лавиной накрыл преподавателя, обжигая ледяной ненавистью. Мартин не сразу заметил холодный, остекленевший взгляд преподавателя на себе. Этот пристальный взгляд не вписывался в рамки их разговора; он практически разрушил их. В глазах Фонойосы был какой-то странный блеск, вынудивший мальчика отвести взгляд в сторону, но лишь на долю секунды. Когда Мартин посмотрел на учителя снова, то опять встретился с ним глазами, с трудом заставив себя выдержать электрический разряд, разнесшийся между ними. Андрес лишь слабо улыбнулся, когда губы Мартина слегка приоткрылись, выдавая его растерянность.       — Так Европа стала прародительницей европейских народов, — закончил историю Андрес, снова приняв невозмутимый вид и посмотрев на полотно. Его глаза с вожделением взирали на картину, страстно цепляясь за каждую ее деталь с нескрываемым обожанием.       — Вы любите искусство? — немного придя в себя, спросил Берроте.       — Я думаю, это риторический вопрос, Мартин, — ответил Фонойоса, вернув взгляд на юношу. — Я люблю искусство и вижу его во многих вещах. А ты?       — Мне нравится искусство, но я не считаю себя достаточно состоявшейся личностью, чтобы познать все его грани. Я не понимаю многого в силу возраста, несмотря на то, что провожу много времени за книгами.       — Отчасти ты прав. У тебя не так много жизненного опыта. Но знаешь, для своих лет ты достаточно мудрый и просвещенный юноша.       — Вот уж не думал, что услышу от вас такие слова, — усмехнулся Мартин, смущенно отведя взгляд в сторону.       — А я не думал, что скажу их, — уголок губ Андреса приподнялся в ехидной улыбке, слегка обнажив белоснежные зубы. — Но твои работы в корне изменили мое мнение о тебе. Я восхищен, Мартин.       — Сеньор, я…       — И, прежде чем ты начнешь свою мысль, я бы хотел закончить свою. Видишь ли, я отправил твое эссе по Мопассану одному своему хорошему знакомому из издательства Acantilado. Думаю, оно тебе знакомо, я прав? — Мартин лишь утвердительно кивнул, не в состоянии подобрать каких-либо слов для ответа. — Так вот, он любезно согласился опубликовать твою работу в очередном выпуске литературного обозревателя. Таким образом, это станет прекрасным подспорьем для твоего портфолио.       Мартин не знал, где найти слова благодарности. Слова учителя эхом раздавались в его голове, а в мозге с бешеной скоростью синтезировался серотонин. Юноша с трудом переборол избыток эмоций и лишь сдержанно, но широко улыбнулся, посмотрев преподавателю в глаза.       — Сеньор, я безмерно благодарен, но вы не должны были…       Андрес сделал существенную паузу, позволяя юноше понять, что ответ мог быть не просто спонтанным или беспечным.       — Не должен, но я хотел этого.       Мартин отвел глаза, уставившись в пол. Его смущал этот мягкий и подчеркнуто вежливый Фонойоса, который уже не пытался втоптать его в грязь или зацепить своими весьма задевающими самолюбие замечаниями. Отношения между ними изменились так быстро и резко, словно кто-то стремительно сменил надоевшую пластинку на граммофоне. Юноша будто оказался во сне, самом прекрасном из всех, которые ему когда-либо снились. Неужели он увидел его другим? Неужели Мартин смог раскрыться перед ним должным образом?       — Не хочешь отметить это бокалом отличного вина? — вдруг спросил Андрес, вырвав мальчика из состояния эйфории.       — О, сеньор, спасибо, но я за рулем, и… — начал неловко отнекиваться Мартин, снова почувствовав накатывающее ошеломление. Фонойоса, который не подпускает к себе практически никого ближе чем на пару метров, предлагает выпить с ним вина? Это абсолютно точно должно было быть сном, но рука преподавателя, внезапно оказавшаяся на плече юноши, ясно дала Мартину понять, что происходящее было более чем реально.       — Отказ не принимается. Один бокал не помешает тебе вести машину. В крайнем случае, я смогу отвезти тебя домой, — Андрес приглашающим жестом указал на одно из бархатных кресел возле журнального столика, прежде чем распахнул дверцы дорогого серванта из красного дерева, украшенного позолоченными вензелями, и застыл перед полкой с множеством бутылок. — Я проявил удивительную бестактность, Мартин. Тебе ведь уже есть восемнадцать? Я бы не хотел заниматься спаиванием юных умов. — рассмеялся Фонойоса, откинув голову назад и продемонстрировав юноше напрягшиеся жилки на шее.       — Мне исполнится восемнадцать через месяц. Думаю, это не столь существенно? — слегка закусив губу и старательно избегая взгляда учителя, ответил Мартин.       — Вынужден с тобой согласиться.       Через минуту преподаватель с улыбкой на лице вручил Берроте бокал с жидкостью изящного бордового цвета, а затем расположился в кресле напротив с таким же фужером в руке. Не желая показаться невежливым, юноша сделал глоток вина и ощутил настоящий прилив наслаждения. Вино и правда было прекрасным. Бархатный вкус, в котором переплелись тона фруктов, выросших под итальянским солнцем, терпких ягод, пряностей и дуба. Андрес самодовольно улыбнулся, заметив реакцию Мартина.       — Сагрантино*, семь лет выдержки, — гордо бросил Фонойоса, также пригубив свой напиток. — Один из моих любимых сортов.       — Насколько мне известно, Сагрантино растет только в Умбрии*. Вы бывали в Италии?       Улыбнувшись, Фонойоса утвердительно качнул головой, приятно удивленный словами ученика.       — Да, я был там однажды. А ты, оказывается, еще и ценитель вин?       — У моего отца целая коллекция дорогого алкоголя, который ему дарили. Когда я был помладше, я от скуки перечитывал этикетки на бутылках. Ламбруско, дольчето, марсан, вердельо… Я могу продолжать этот список бесконечно, — усмехнулся Мартин. — Потом я просто начал читать о них, пытаться узнать больше. Не знаю, мне просто было интересно, — юноша пожал плечами, рассматривая вино в бокале, переливающееся в солнечных лучах.       — Напомни, чем именно занимается твой отец?       — Начальник главного управления внешних связей в MAEC*. Другими словами, целыми днями сидит у себя в кабинете и говорит по телефону, либо читает какие-то бумажки, — пренебрежительно бросил парень.       — Тебе это не слишком нравится?       — Я уже привык, — как можно мягче ответил Мартин, пытаясь уйти от ответа. Фонойоса сразу распознал этот маневр и не стал давить на юношу.       — Я бы хотел немного поговорить о твоем сочинении, — начал он, встав из-за стола и вернувшись уже с работой в руках. — Кстати, ты можешь забрать рукопись себе, я уже отсканировал её и направил в издательство.       Андрес положил на стол стопку листов и подвинул ее ближе к Мартину. Тот будто бы колебался.       — В чем дело? — выразительно вскинув бровь, спросил учитель.       — Я надеялся, что вы оставите её у себя. Как… — юноша не договорил, внезапно покачав головой и коротко вздохнув, прежде чем положить ладонь на листы и притянуть их к себе. — Ладно, забудьте.       — Как Верлен хранил все рукописи Рембо? — с полным самообладанием, граничащим с мягкостью и бесстрастием, Фонойоса положил свою ладонь поверх юношеской. Мартин едва слышно ахнул при этом жесте. Водрузив вторую руку на спинку кресла Берроте, Андрес навис над мальчиком, пристально смотря ему в глаза. Голубые омуты тут же взволнованно засверкали, переливаясь множеством оттенков. — Ты это хотел сказать?       — Да, — с трудом сглотнув, ответил Мартин, вглядываясь в бездну темно-карих глаз, которая, словно черная дыра, затягивала его все глубже с каждой секундой.       — А зачем он их хранил?       — Он любил его.       — Ты думаешь, что я люблю тебя?       — Нет.       Мартин не умел дозировать свои эмоции, как это делал он. В тот момент Берроте понял, что растворился в нем полностью, окончательно забыв себя.       — Тогда почему ты думаешь, что я захочу оставить рукопись себе?       — Верлен любил не только Рембо, но и его талант.       — Значит, ты считаешь, что я влюбился в твой талант? — фраза прозвучала колюче и резко, оставив после себя терпкое и едкое послевкусие.       — Вы дали работе положительную критику.       — И что?       — Я читал все ваши анализы, сеньор. Положительная оценка от вас — едва ли не единичный случай. Вы сами сказали, что моя работа вам понравилась. Разве вы не захотите добавить её в свою коллекцию? Мужская ладонь чуть крепче сжала юношескую.       — Не стоит сравнивать себя и более опытных писателей, которые давно закончили школу, — с уклончивым полутоном ответил Андрес, будто бы смеясь над напористостью юноши.       — Сомневаюсь, что их можно назвать опытными, — возразил Мартин. Какая-то его часть паниковала и поражалась сдержанной дерзости, которую тот проявлял сейчас, внимательно наблюдая за реакцией учителя. Но другая, более смелая и решительная, вселяла в юношу уверенность, что он поступает правильно.       — Это очень громкое заявление.       — Зато честное. В литературе сейчас так много лжи, не правда ли? — в голосе парня звучала нескрываемая провокация, которая почему-то не раздражала Андреса, а наоборот, лишь распаляла.       — Die Literatur verdirbt sich nur in dem Maße, als die Menschen verdorbener werden*, — на идеально отточенном немецком выговорил Фонойоса, слегка приблизив лицо к Мартину.       — Именно так, — кивнул Берроте, пристально смотря в глаза учителю. Свободная рука дотянулась до бокала, и юноша сделал нарочито медленный глоток вина. — Современная литература сейчас похожа на свалку, где очень сложно отыскать что-то действительно ценное.       Андрес не понимал, куда делся дерзкий, безалаберный подросток, каким он узнал Мартина еще в начале семестра, и откуда взялся рассудительный и вдумчивый парень? А может, Берроте и раньше таким был, только Андрес не мог разглядеть этого? Неужели он был таким слепцом?       — Что ж, сеньор, в таком случае я заберу рукопись, если вы не хотите ее, — наигранно пожав плечами, проговорил Мартин. Он попытался высвободить руку вместе с листами из-под ладони учителя, но в то же мгновение Фонойоса переплел их пальцы, крепко, но не больно сжав. Берроте удивленно выгнул бровь.       — Я заберу её, — мягкий бархат голоса грубо прошелся по ушам Мартина. Андрес посмотрел на него властным, покровительственным взглядом, который может заставить тебя упасть на колени. Замерев на секунду, он отнял пальцы прочь, забрав себе стопку листов и аккуратно сложив ее. — Уже поздно, я отвезу тебя домой.       — Но я могу и сам…       — Нет, не можешь. Ты пьян. Иначе ты не стал бы спорить со мной. И это было правдой. Несмотря на то, что Мартин выпил всего лишь бокал, вино было достаточно крепким для того, чтобы немного одурманить его сознание. Юноша понял это лишь сейчас, когда почувствовал приятный жар, приливающий к голове.       — Почему это?       — Потому что ты меня боишься, — губы преподавателя тронула легкая улыбка. Быстро стерев ее с лица, он обернулся к ученику. — Собирайся, Мартин. Зайдешь ко мне завтра и заберешь машину.       — Только и всего? — спросил Берроте, направляясь в прихожую.       — А нужно что-то еще?       — Мы ведь так и не обсудили мою работу.       Немного помедлив с ответом, Фонойоса, накинув пальто и шарф, бросил взгляд на Мартина.       — Хорошо, если ты хочешь, мы ее обсудим, — примирительно произнес он. Заметив, как чуть покрасневший Мартин, наплевав на укладку, по привычке взъерошил волосы, он усмехнулся, покачав головой. — И больше никакого вина.