Acceleration Waltz

Каждый день одно и то же. Бесконечное однообразие, безжалостная скука, и хотя при любых других обстоятельствах Людвиг любил однообразие, рутину и порядок, это было совсем не то, что он ожидал, много лет назад садясь на корабль в Гамбурге, плывя вверх по Эльбе с паспортом на руках и мечтая о Статуе Свободы и новой жизни. Может быть, он и был наивен, но тогда это слово звучало так странно и заманчиво — Манхэттен. Он представлял себе великолепные каменные здания, Бродвей во всей его красе, рай за океаном. Так было пять лет назад. А теперь… Сейчас. Он ненавидел этот город. Он ненавидел его запах: прогорклый, вонючий и сырой с тёмными и зловещими сточными канавами. Воздух густой и почти невозможный для дыхания, пропащий от многолетнего смога. Единственный вид растительной жизни, не считая маленьких горшков с цветами на подоконниках и садов, находился в парке, и даже там на небе виделось маслянистое мерцание загрязнений. Он ненавидел его звук — ни минуты покоя. На улице всегда слышались гудки такси, крики прохожих и уличных головорезов. Постоянные огни полицейской машины или пронзительный визг скорой. Он слышал шум дождя, но только на фоне никогда не спящего города. Он ненавидел его вид: одни сталь и железо, застывшие на горизонте, как уродливый лес. Стиль без содержания, изобретательность без красоты. Окна круглосуточно отражали свет. Днём от солнца, ночью от света изнутри. Приходилось прикрывать окно своей спальни покрывалом, чтобы этот свет не мешал уснуть. Из-за тумана он не видел звёзд. Больше всего на свете он ненавидел его атмосферу: мрачную и всепоглощающе унылую. Хоть его со всех сторон и окружали миллионы людей, он всё равно чувствовал себя одиноким. И казалось, что каждый день, просыпаясь от шума несмолкающего города за окном, детская мечта о лучшей жизни неуклонно просачивалась сквозь пальцы, как песок. При всём том, что здесь произошло, для него, возможно, было бы выгоднее остаться в Германии. Байльшмидт был слишком дерзок в своём решении пересечь Атлантику. Слишком безрассуден. Слишком настойчив, чтобы избавиться от плохих воспоминаний. Надо было остаться дома. Надо было, но как? Каким образом остаться? Одна только мысль об этом заставила содрогнуться, и, когда звуки города предупредили его о начале очередного бесполезного дня, Людвиг со вздохом поднялся с кровати и, волоча ноги, подошёл к шкафу. Он ненавидел выходить на улицу и идти по этим коварным извилистым улицам, но делал это покорно, хотя бы потому, что это отвлекало от мыслей о прошлом. Этот город. Мог отвлечь. Юноша ненавидел это место, но со временем смирился. Он продолжит терпеть и не скажет ни слова, поскольку, по крайней мере, здешние здания (какими бы отвратительными они ни были) не полны призраков воспоминаний и этого душераздирающего вопроса: «А что, если?» А что, если бы он просто остался дома в тот день? А что, если бы он обернулся? Невозможно об этом уже думать. В каком-то смысле это меньшее из двух зол. Людвиг натянул майку, направляясь к двери, поймал своё отражение в зеркале и остановился. Собака нетерпеливо виляла хвостом, ожидая, когда ей откроют дверь. Он уставился на себя. Как обычно. Но всё-таки что-то остаётся непонятным. У многих американцев были светлые волосы, голубые глаза и бледная кожа. Как и у него. И многие американцы высокие и гибкие. Как и он. Скольких американцев он видел идущими по улице с прямыми носами и сильными челюстями? Как и у него. Так что же его так сильно выделяло на фоне остальных? Ничего не понятно. Может, его волосы светлее, чем у блондина, которого он обычно видел здесь, кожа немного бледнее, а глаза более холодные и голубые. Может, у него слишком длинные ноги и узкая переносица. Или, может быть, просто потому, что он выглядел как мальчик с плаката всех арийских стереотипов. Но это несправедливо, и как только он поселился на этой улице, все к нему начали относиться предвзято. Это не его вина. Что он может с собой сделать? Байльшмидт так старался вписаться в этот мир. Быть приличным гражданином. Он никогда никого не беспокоил. Никто никогда не вызывал на него полицию из-за жалоб на шум. Он никогда не доставлял неприятностей. У него была приемлемая работа. Он платил налоги. У него есть и паспорт, и виза, и документы. Но на самом деле это ничего не значило, и он постепенно начал осознавать, что одно его присутствие здесь бесит, потому что в этой стране немцев поголовно считают нацистами. Господи, он ненавидел это слово. Они могли называть его как угодно, только не так, потому что он видел. В снятом с рельсов вагоне поезда. Он всё видел. И ненавидел это слово. Юноша потряс головой, чтобы избавиться от этой ужасной мысли, и вышел из комнаты, захватив на ходу расчёску. Нельзя позволить мрачному воспоминанию победить, не сейчас, не после того, как он столько пережил. Но спускаясь вниз по лестнице, приглаживая волосы, мог поклясться, что почувствовал приклад винтовки на спине. Как тогда. Пёс сбежал вниз быстрее, голодный и возбуждённый, и Людвиг последовал за ним, не задумываясь. Внезапный шум вывел его из состояния сна. Он осторожно приблизился к кухне, положив расчёску на край тумбочки. В последнее время постоянная настороженность стала для него нормой. Утомительно — всегда ожидать худшего, но что ещё оставалось? Здесь он никогда не чувствовал себя как дома. Шарканье доносится изнутри. Немец переступил порог своей крошечной кухни, и в нос ударил приятный запах кофе. За столом кто-то сидел. Мужчина с растрёпанными каштановыми волосами и в мятой одежде, склонившийся над кружкой с хлебом в руке. Ох. Людвиг устало поник на секунду, затем мужчина обернулся и одарил его кривой улыбкой через полный рот. Тот только раздражённо покачал головой и вскоре смущённо обхватил себя руками, ведь стоял в одних трусах и очень тонкой рубашке. Сидящего перед ним человека ничуть не смутили его красные щёки и почти нагота, на что Байльшмидт строго пробормотал: — Антонио! Напомни мне ещё раз, зачем я дал тебе ключ? — Потшто я деваю хорший кофе, — прозвучал неразборчивый ответ. Изо рта Карьедо посыпались крошки, и Людвиг же лишь сморщился от отвращения. После секундного шумного жевания, во время которого юноша налил себе чашку кофе и прислонился спиной к стойке (отказываясь находиться рядом с влажными хлебными крошками, которыми Антонио заминировал стол), Фернандес наконец положил последний кусок обратно на тарелку и прохрипел: — Потому что я делаю хороший кофе. О. Да, правда. Он действительно делал хороший кофе. — А ты, — добавил он по-немецки со странным акцентом, который так нравился Людвигу (как он выговаривал эти «р»!), — печёшь хороший хлеб. Видишь? Мы просто помогаем друг другу, вот и всё. Фыркнув, немец встретился взглядом с вечно счастливыми зелёными глазами и почувствовал, как его тревога улетучивается. Именно, они помогали друг другу, и он с облегчением приходил домой, иногда заставая весёлого испанца на диване, или совершающим набеги на кухню, или даже иногда спящим в его постели. И хотя его тут же выгоняли, он всегда пребывал в хорошем настроении. Зачастую нужен был этот толчок. Нужен был друг. Это были симбиотические отношения, потому что Байльшмидт помогал едва знающему английский Антонио порой в этом разочаровывающем мире поиском работы, оплатой счетов и даже просто едой, и именно он занимался всей бумажной волокитой с квартирой и заявлениями на курсы ESL, когда Карьедо был на грани отчаяния. И тот обеспечил Людвига всем необходимым… Что ж. Компания. Дружба. Недолгое утешение от внешнего мира, а главное, Антонио дал ему надежду, что не всё человечество так ненавистно. Потому что Антонио никогда не заботило, что Людвиг был немцем (что в этом такого?), и это крошечное утешение стоило чего угодно. Фернандес жил в Германии, говорил по-немецки, и Людвиг нуждался в этом ощущении дома. Он не так легко заводил друзей и цеплялся за него. — Куда идём сегодня? — Я на работу, а ты — домой. Антонио улыбнулся ему из-за стола, пропев: — Разве я не могу остаться? — Ни в коем случае. — Тебе не нравится, что я рядом? — Нет, — солгал он, и улыбка испанца стала ещё шире. — Меня что, заменили? — Как же. Они встретились взглядами, и Байльшмидт увидел нежность на его лице. Его личная жизнь (точнее, полное её отсутствие, как таковой) всегда была предметом большого интереса. Он полагал, что смысл его тихого одиночества и застенчивости в обществе никогда не дойдёт до жизнерадостного Карьедо. Однажды он спросил: «Когда я уже познакомлюсь с твоей девушкой?» и выглядел совершенно ошарашенным, когда немец довольно хладнокровно сообщил ему, что у него её нет. Юноша сел за стол, аккуратно вытирая его тряпкой, и Фернандес наклонился к нему, ухмыляясь. — В последнее время мы редко видимся. Ты точно не собираешься тайком с кем-то встретиться? Ну, в смысле, свидание, нет? За секунду хорошее настроение испортилось, как обычно. Возможно, у него и было свидание, но не из тех, на которые он рассчитывал, и, похоже, эта банда мучителей становилась всё смелее. Раньше он сталкивался с ними только раз в пару месяцев, если вообще сталкивался. Казалось, не прошло и недели, как они напоролись друг на друга вновь. Было ли это просто ужасной удачей, или они так скучали, что им не оставалось ничего другого, как идти за ним, как собаки за лисой? Что же в нём было такого? «Несомненно», — с горечью подумал Людвиг. — «Благодаря этому широкоплечему, очкастому, высокомерному, эгоистичному, самодовольному, крикливому, всеамериканскому сопляку, который, похоже, был их официальным лидером. Ха. Лидером! Позволив стае делать свою грязную работу, он стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу и озираясь по сторонам, улыбаясь до тех пор, пока его не окликнули. И что это за лидер?» Впервые увидев, как странно американец мешкается, Байльшмидт на какое-то безумное мгновение подумал, что он поможет. Что, по крайней мере, отзовёт их. Что сумеет обуздать их. Но он этого не сделал. Он толкал и пинал так же сильно, как и остальные, хоть и неохотно. Без сомнения, он боялся испачкать руки, и, возможно, его нежелание было просто трусостью из-за возможности быть наказанным сонными полицейскими, которые сидели в машинах и выкрикивали приказы из-за стаканчиков кофе. Боже упаси, чтобы кто-то попытался сказать его отцу то, что тот не хотел слышать. Потому что он ненавидел немцев так же сильно, как и все, а они с отцом были идеальной парой. Эти двое. В последнее время Людвиг не мог отделаться от мысли, что, по-видимому, однажды ему суждено будет валяться на тротуаре, под сапогами сына, точно так же, как тот старик на другой стороне улицы (бедный старый Дитер) лежал под сапогами отца. Похоже на неизбежность. Если так, то размышления об этом с бурлящим желудком ничего не изменят, и юноша выбрался из темноты разума как раз на тычок в плечо. — Ты слушаешь? — Да, — пробормотал он, и Антонио продолжил: — Во всяком случае, как я и говорил. Что случилось с той сексапильной итальянкой, с которой ты раньше водился? — испанец ухмыльнулся и заманчиво провёл руками по талии, а Байльшмидт закатил глаза. — Ты же знаешь. Та, что с бёдрами! Как её звали? Офелия? Вы ж с ней всё время куда-то ходили. — Фелиция, — пробормотал Людвиг и покачал головой. Лучше не думать о ней. Ох, Фелиция. — Ага! Почему бы тебе просто не переспать с ней? Не понимаю. Вы двое были так близки! Она всегда бегала за тобой, помнишь? А как она тебя звала! — Фернандес захихикал и повторил высоким голосом: — Людовико! Людовико! Это было так мило. Что случилось? Ошеломлённый немец повернулся на стуле и недоверчиво посмотрел в глаза Карьедо. «Что?» — Её брат подошёл ко мне сзади на рынке и приставил пистолет к затылку. Видно, ты забыл? — О-хо-хо, да! — Антонио заложил руки за голову и откинулся назад, задумчиво бормоча: — Луна Лови! Должно быть, вылетело из головы. Как же так? — Я думал, это будет трудно забыть. Тем более, что именно Фернандес выбил пистолет и чуть не задушил Луну Лови собственным галстуком. Значит, ничего он не забыл. Единственный гневный момент, когда от спокойного испанца не осталось и следа, и больше не было никаких столкновений. В скором времени они как-будто поменялись ролями: при виде Антонио уже Луна Лови бежал в противоположном направлении. Людвиг едва не рассмеялся при этой мысли. Луна Лови. Этот псих. Полный псих. Весь квартал прекрасно знал, что «Луна Лови» — просто сокращение от «Лунатик Ловино». Так называли Ловино Варгаса, уличного подражателя мафиози, у которого были свой угол (и не более того) и злые взгляды на Людвига с самого первого дня, когда симпатичная маленькая Фелиция подошла к нему. Бесстыдный и ругающийся, как сапожник, германофоб с отвратительным характером, Луна Лови делал всё, что мог придумать, чтобы превратить жизнь немца в сущий ад (странные звонки, угрожающие записки, приколотые ножами к его двери, преследование, физические препирательства, размахивание пистолетом перед лицом, пощёчины на людной улице, однажды зашёл так далеко, что попытался поджечь его порог), пока, наконец, всё не достигло критической точки. Байльшмидт был вынужден разорвать все связи с Фелицией. Он никогда бы не подумал, что это произойдёт, потому что эта девушка была первым человеком, который относился к нему доброжелательно. Он любил её. Любил прикосновение её рук, любил её глаза, любил её голос. Любил её, всё в ней. Любил её улыбку. Она удерживала его на плаву больше, чем Антонио, и дистанцироваться от неё было мучительно. Только, может быть, не так мучительно, как от пули. Немец даже поставил железные решётки на окна, чтобы предотвратить вторжение посторонних. Враги со всех сторон. — Ты хоть представляешь, что этот сумасшедший — твой родственник? — блондин закатил глаза и подпёр подбородок ладонью, а Антонио обнял его за плечи. — Значит, Луна Лови немного погорячился. Сумасшедшие родственники не должны стоять на пути истинной любви, — он ухмыльнулся, с энтузиазмом встряхивая юношу, словно достаточно покопавшись в его мозгах, сможет заставить передумать. Да, он любил Фелицию, но не так, как думали Луна Лови и Карьедо. Хотя, конечно, пытался и чертовски старался. Просто не задалось. Любила ли она его так или нет, нельзя сказать, но есть подозрения, что нет. Она любила его так же сильно, как и он её, но в их отношениях не хватило времени для романтики. К несчастью. Он так старался заставить себя влюбиться в неё. Людвиг раздражённо склонил голову, проворчал: — Я даже не целовал её, а он, ни с того ни с сего, хотел мне врезать. В любом случае, думаю, сейчас мне лучше быть одному, — и через мгновение поправился: — Вернее, всегда. Он до сих пор не смирился, не говоря уже о том, чтобы попытаться завязать новые отношения. Достаточно трудно держать себя в руках, хотя испанец хотел как лучше. — Ай, — небрежно бросил Фернандес, — да не беспокойся ты. Всё, что ни делается, всё к лучшему… Он в последний раз крепко сжал в ладони руку друга, и они замолчали. Взглянув на часы, Байльшмидт с болью понял, что пора отправляться в путь. Больше всего на свете ему хотелось запереть дверь на засов, сидеть здесь с Антонио и никогда больше не выходить на улицу, но вот деньги-то сами себя не заработают. Ужасный факт жизни, который он узнал слишком рано. — Мне надо идти, — сказал он, вставая, на что лицо Карьедо вытянулось. — Как жаль. — Извини, — немец отставил в сторону остывший кофе, быстро поднимаясь по лестнице. Работа, работа, работа. Одна работа. На всё остальное времени нет. Честно говоря, он не знал, что та окажется настолько трудной. Какой же он идиот. Теперь уже поздно. Он открыл шкаф и впал в недоумение. Простые вещи уже казались не такими простыми. Раньше, выбирая себе одежду, он обычно надевал всё самое лучшее: белоснежные накрахмаленные рубашки и аккуратно выглаженные брюки, стараясь произвести впечатление на мир и самого себя. А сейчас? Он одевался в серое и чёрное, потому что с чёрного легче смыть грязь, пот и кровь, чем с белого. Рутина становилась зловещей. Выйдя из спальни, Людвиг прошёл в ванную и принялся за утренние процедуры: брился, причёсывался, чистил зубы. Обыденно. Удушающе. Собравшись уходить, он спустился по лестнице и направился к входной двери, но напоследок ему крикнул Антонио: — Мне тебя проводить? Та же рутина. Фернандес очень хорошо знал, что происходит на улицах, хотя никогда не видел этого в открытую. Но очевидно, что он жаждет последовать за ним и стать полезным, и, о боже, как бы Людвигу хотелось увидеть, как Антонио придушит этого американского ублюдка в уродливой кожаной куртке а-ля Луна Лови. Всё ещё: — Нет, спасибо. — ...Ладно. Увидимся. Дверь захлопнулась. Людвиг бросил лишь один взгляд на окно. В нём виднелась собака, что лежала на подоконнике и глядела ему вслед с такой грустью, какую только могла по-настоящему чувствовать. Байльшмидт, как всегда, помахал ей рукой и пошёл дальше. Собака и Антонио. Трудно сказать, кто из них беспокоился о нём больше. Предложение Карьедо всегда не находило отклика, и пусть Фернандес мог предположить, что это лишь упрямство, а может быть, забота о благополучии друга, было более простое объяснение: Гордость. Гордость — это всё, что у него осталось. Ведь он и предположить не мог, как сможет снова посмотреть Антонио в глаза, если тот увидит его в один из таких дней. Таких дней. Если Антонио когда-нибудь увидит Людвига, прижатого в переулке, беспомощного, разбитого и избитого до потери сознания. Если когда-нибудь увидит его согнувшимся пополам, задыхающимся на тротуаре, окровавленным и в синяках, защищающим голову от ударов. Если когда-нибудь увидит, как он медленно и неуверенно плетётся домой, стараясь с непоколебимым видом проходить мимо хихикающих девушек. Если увидит его дома, лежащим на боку, уткнувшимся лицом в подушку и пытающимся не потерять всякую надежду. И даже лизание его руки собакой вряд ли бы его разбудило. Если увидит его таким униженным. Что Антонио когда-нибудь увидит его в таком состоянии. Эта мысль невыносима. Карьедо бы стал смотреть на него совсем по-другому. Эта гордость, вероятно, однажды убьёт его. По крайней мере, в маленькой пекарне, где он работал, царили тишина и покой. Там его никто не беспокоил. Немец даже не показывался на людях, проводя время вдали от касс и прилавков, меся тесто и ухаживая за кирпичной печью. Фартук и одежда вечно пачкались мукой. Ха. Наведываясь, начальник каждый раз поднимал бровь и всегда спрашивал, уткнув руку в бок, почему он ходит в чёрном, при этом постоянно работая с мукой. Белый был бы куда лучше. Людвиг лишь слабо улыбался и пожимал плечами. Все думали, что он «странный». Возможно. Они почти не разговаривали, не общались, следовательно, у него не было друзей, кроме Фелиции и Антонио. Никто и никогда не позвонит ему, чтобы просто пообщаться. Здесь у него не было семьи. Нигде у него не было семьи. Он один. Видно, именно поэтому он являлся самой частой мишенью, потому что всегда путешествовал один, ходил один, жил один. У него не было никого, кто мог бы его поддержать. Лёгкая добыча. Всякий раз, уходя с работы, Байльшмидт шёл домой так быстро, как только мог, напряжённый и внимательный. Идти всего несколько кварталов, но и это казалось вечностью. Позор — не иметь возможности выйти на улицу, не испытывая такого страха. Он часто оглядывался через плечо, будучи настороже, и всё же каким-то образом они всегда подкрадывались незаметно. Каждый раз. Непонятно как. Сегодня, когда солнце уже скрылось за горизонт и он начал свой путь от магазина до дома, ничего не изменилось, и юноша не успел пройти и трёх кварталов, как услышал хихиканье позади себя. Чёрт. Опять. Всё по-старому, всё одинаково. Изнурительно. Стиснув зубы, он взял себя в руки, поднял голову и пошёл дальше. Либо это будет оскорбление, либо удар. В любом случае, он не остановится. Не оглянется назад. Не потратит на них драгоценное время. Не доставит им удовольствия увидеть свою потерю самообладания. Чёрт! Может, в один прекрасный день он им даже наскучит. Остаётся лишь надеяться. Как и всё остальное, это тоже очередная рутина. Сначала в ход шли прозвища. — Эй, ты, фриц! Куда торопишься? Вот. Затем толчки. — Почему бы тебе не свалить туда, откуда ты припёрся, а? Вот. А потом… — Эй! Иди сюда! Рука на плече, резкий рывок, переулок, и он прижат к стене, окружённый с обеих сторон. Как всегда. Это заняло всего секунду, и нельзя не восхищаться тем, как они превратили травлю в форму искусства. Если бы они направили свои умения в другое, более полезное русло, то, вполне возможно, сыскали бы успех. Его постоянные обидчики наизусть знали все улицы и даже распорядок дня немца и двигались вместе, как стая волков, безупречно подражая друг другу. Конечно, это умение, пока в нём нет жестокости. Грязные кирпичи стен переулка давили на лопатки. Мгновение тишины. Людвиг стоял совершенно неподвижно, не желая провоцировать раннюю атаку, и быстро оглядывался в поисках выхода. А на выход не было и намёка, но зато он не заметил среди этих отморозков их предводителя. Он чуть не фыркнул от удовольствия от мысли, что они позволяют себе действовать без руководства. Прекрасно. Ну, чем меньше, тем лучше. «Джонс» почему-то раздражал его больше всего. Двое приблизились внезапно, схватили его за руки и прижали к стене. Вскоре кто-то наклонился к нему и прошептал: — И как у тебя хватает наглости появляться здесь? Мой отец освобождал Нормандию, а его застрелил один из твоих Джерри. Нормандия. Джерри. Да, да, он уже это слышал. Придумайте уже что-нибудь новое. Немец закрыл глаза, чувствуя накатившую усталость. Как же он устал. Одно и то же. Просто слова. — И не только, — раздался другой голос. — Вот мой сбивал нацистов над Лондоном. Сбил целых семнадцать самолётов в течение всей войны. — А мой десантником был. Высаживался во Франции и спалил целый сарай, полный этими Джерри. «И что?» — очень хотелось возразить. Людвиг никогда никого не убивал. Никогда не прятался за пулеметом. Никогда не сидел за штурвалом самолётов, сопровождавших блицкриг. Никогда не был в танке. Никогда даже не держал в руках чёртов пистолет, даже когда это было обязательством каждого гражданина, даже детей, для защиты своей страны. — Мой отец освободил лагерь в Дахау. Дахау. Название вывело его из оцепенения, и он не мог не почувствовать приступ паники. Это воспоминание давно похоронено. Дахау остался в прошлом, и его перестало что-то с ним связывать. В прошлом. Это не должно повториться. Так давно, так много лет назад, это прошло. Война закончилась. Почему они этого не понимают? Да и не поймут, он запаниковал. Обычно это редко случалось. Юноша мысленно вторил себе, что лучше не сопротивляться. Но желание убежать было слишком велико, и он внезапно оттолкнул их, вырвав одну руку, только его тотчас заставили вернуться на место, тем самым давая сигнал к нападению. Ничего не вышло. Вышло глупо. Люди проходили мимо, но никто не останавливался. Никого не волновало, что банда американцев избивает немца в переулке. Он же всего лишь немец. Здесь у него нет никакого статуса. И всем на это плевать. Он понял это давным-давно. «Отдайте мне всех тех, кого гнетёт жестокость вашего крутого нрава, — изгоев, страстно жаждущих свобод». Байльшмидт выучил эту строчку, пытаясь понять произношение и запомнить значение. Раньше он просто не знал, что в конце этого обнадеживающего заявления была невысказанная строка. «Если они немцы, то можете оставить их себе». Ха! Идиот. Какой же он идиот. Лучшее, что можно было сделать сейчас, — это просто закрыть глаза и не обращать внимания на боль. Подумать о чём-нибудь другом. О любом. Они безжалостны, неутомимы, как всегда, но через несколько долгих минут удары прекратились, всего на секунду, и когда он попытался отдышаться, то услышал, как они кого-то кричат. — Джонс! Конечно. Он обязательно появится. Людвиг поднял глаза, щурясь от боли, и действительно, на другой стороне улицы вдруг очутился отсутствующий член группы. Услышав их крики, он остановился, увидев их, улыбнулся и сделал шаг вперёд с сияющим лицом. — Что тут? Затем Джонс внезапно замер на полпути, и немец увидел, что, как только их взгляды пересеклись, его улыбка вмиг исчезла. Альфред не двинулся с места, несмотря на то, что парни изо всех сил подначивали его. Последовало короткое молчание, а затем, как ни странно, он попятился назад. — Джонс! Эй, Джонс! Куда ты? — Я кое-куда опаздываю, — последовал слишком быстрый ответ, и Людвиг с нескрываемым отвращением смотрел, как тот умчался прочь, засунув руки в карманы и настороженно оглядываясь через плечо. Друзья отмахнулись от него с упрёками. Дойдя до одного дома, он обошёл его и пропал. Байльшмидт же продолжал за ним следить взором, и, к его удивлению, Джонс вдруг осторожно высунул голову из-за угла, как будто подглядывал за тем, что ему делать не следовало. Пощёчина лишь на секунду прервала пристальный взгляд блондина. Оглянувшись, он заметит пару тёмно-синих глаз, и только тогда до него дошло, что у американца фингал. Уличные потасовки, без сомнения. Его пальцы вцепились в край здания, а сам он казался таким же, как всегда: уверенным, гордым и высокомерным. Однако за этими очками скрывалось что-то странное, что-то, чего Людвиг никак не мог понять, и его вдруг мысленно перенесло назад, в тот самый первый раз, когда он слепо надеялся, что Джонс придёт ему на помощь. Потому что было видно, что он хочет что-то сделать, но, возможно, этот странный огонёк являлся просто желанием присоединиться. Но если он опаздывает, то почему медлит? Может быть… Господи, пусть этот Джонс выйдет, наконец, вперёд и поможет, вмешается, отвлечет их, позовёт, прогонит прочь, что угодно! Немец уверен, что это приведёт лишь к ещё большей жестокости, но ему очень хотелось верить, что Альфред внезапно перейдёт улицу, схватит своих друзей за шкирку и утащит подальше отсюда, позволив ему просто уйти домой, хотя бы раз. Только один раз. Бесполезно. Тот не двинулся с места, и они смотрели друг на друга как в тумане. Людвиг видел его опасение даже с противоположной стороны улицы. Нежелание. Тревога. Ещё что-то. Почти как если бы… Это абсурдно, глупо и несправедливо, но американец смотрел с таким суровым выражением лица и поджатыми губами, словно пытался сказать всё, как есть… Напряжённый контакт был прерван: Джонс внезапно отвернулся, исчезая в толпе и унося с собой маленький осколок надежды, а Людвига унесло назад в темноту. И лишь этот странный, горящий взгляд навсегда впечатался в разум, невзирая на то, что его могли выбить оттуда сжатые кулаки. Этот взгляд. Юноша сейчас слишком растерян, чтобы почувствовать прилетевший удар в живот, слишком ошеломлён, чтобы почувствовать впившиеся в его руки пальцы, потому что он понял, что Джонс пытался ему сказать. ...что это его вина. Что всё, что случилось, всё это его ошибка. Эгоистичный. Надменный. Это вина немца. Потому что у него хватило наглости и смелости родиться немцем. На тех, кто сейчас мог живого места на нём не оставить, Людвиг больше не в силах смотреть. Не сейчас. Джонс. Ох. Он ненавидел этого американца.