Acceleration Waltz

Это просто долг перед дядей и только. Потому что Альфред никогда по доброй воле не ступил бы на территорию европейского рынка с сумками в обеих руках. А ещё он не нанимался в ослы, хоть и в привлекательные ослы, если бы не сильное обязательство перед дядей, которому он обязан, по крайней мере, одной третью своей жизни, а может быть, и больше. Да и Мэттью тоже когда-то занимал у него немного денег. Окружённый невысокими коренастыми женщинами в шарфах, от которых несло необычными запахами, Джонс взглянул на Мэттью, что держал столько коробок, что за ними виднелась лишь его макушка, а затем громко и почти отчаянно спросил у дяди: — Нам ещё что-то надо? На приличном расстоянии впереди, с чувством самоуверенности метаясь туда-сюда между прилавками, Франциск оглянулся через плечо и беззаботно ответил: — Бриоши! — А это что такое? — Хлеб. Или, может, для тебя это будет больше похоже на кекс. — Кекс-хлеб? Оптом? Бонфуа отмахнулся от него свободной рукой, без сомнения закатив глаза, а юноши с лёгким раздражением наблюдали за ним. Он склонился над прилавком, полным разных сортов сыра, хотя казалось, что он больше заинтересован в покупке продавщицы, а не её товаров. Эх. Вот мерзавец. …просто обязательство. — Ну, — проворчал Уильямс неподалёку, переминаясь с ноги на ногу, удерживая всё в руках, — по крайней мере, это только раз в месяц. И слава богу. Альфред нахмурился, смирившись с этой участью, и послушно продолжил идти, когда дядя освободился от чар девушки и пошёл дальше. Ему не нравилось долго находиться в европейском квартале, и ещё меньше нравилось бегать в качестве прославленного мальчика-носильщика, но тем не менее он мог сказать, что действительно наслаждался временем, проведённым с дядей, независимо от того, насколько коротким или в каких обстоятельствах. Конечно, он любил Франциска, подонок он или нет. Воскресенья стали днями избавления от властной ауры отца, и как только он выходил из дома, чтобы провести день со своими бестолковыми боевыми товарищами, Альфред сначала бежал за Мэттью и потом ускользал, появляясь на пороге дяди. Бонфуа же всегда рад их видеть, и для американца было важнее всего на свете, чтобы рядом был кто-то, кто улыбнётся и просто так скажет родительские слова, не ожидая от него ничего взамен. Джонс не помнил свою мать, но надеялся, что она была такой же, как и Франциск: тихая, добрая и всепрощающая, со спокойным голосом и нежными руками. Он не мог по-настоящему увидеть себя в нём, как бы ни старался, но Бонфуа постоянно говорил, что у Альфреда внешность и манеры его мамы. Манеры? Он думал, что Франциск оговаривался, ведь, по-видимому, тот не знает его истинных манер. Он был почти уверен, что его прекрасная мать никогда не бродила по улицам в банде. И всё же что-то в этом было одновременно и захватывающим, и обескураживающим, потому что у него никогда не было возможности по-настоящему узнать её, и он надеялся, что у него действительно есть что-то от неё. Что-то не только отцовское. Вот почему Франциск так ему важен: для Альфреда он был всем, что осталось от матери. И, без сомнения, именно поэтому отец его ненавидел. О, как же отец ненавидел Франциска, уроженца Франции! Он ненавидел в нём всё, вплоть до волос, и только с величайшими усилиями ему удавалось сдерживать свои вспышки гнева в те короткие моменты, когда они встречались вместе (на Рождество или День Благодарения), ограничиваясь лишь вялой шуткой о лягушках или быстрым «Пьер». Альфреду нравилось думать, что именно забота о чести матери удерживала отца в узде. Бонфуа, со своей стороны, держался необычайно тихо и выглядел зажатым. Джонс терпеть не мог стоять между ними. Так неловко. Может быть, мысли о покойной жене слишком сильно ранили отца, и он просто срывался на француза. — Ну-с! — внезапно произнёс дядя, выпрямляясь и оглядываясь. Американец тяжело и в то же время облегчённо вздохнул и быстро взглянул на часы: два часа. Что ж, побит новый рекорд скорости. Хоть это вселяло надежду. С каждым разом всё лучше. — Мы закончили? — неверяще спросил Мэттью. Оба затаили дыхание, пока не вышли из-под крытого рынка на бледный солнечный свет. Только тогда они выдохнули и последовали за Бонфуа, гружённые до отказа. Тот даже не взял с собой ни одной сумки. …ладно, в дополнение к тому, что Франциск был подонком, он мог быть ещё и придурком. Но Альфред всё равно любил его. — Видно, скоро пойдёт снег, — пробормотал француз, и Джонс взглянул на серое небо. — Похоже на то… — Нет! — Может… сегодня вечером. Что за хрень? Альфред повернул голову на другую сторону улицы, с любопытством осматриваясь. Он мог бы поклясться, что точно слышал чей-то крик. Но ничего не видел. Ха. Он продолжил идти размеренным шагом. Мэттью с Франциском пошли дальше, как обычно, но морщинка на лбу дяди заставила задуматься, не он же один это слышал. — Я убью тебя! Вот опять. Юноша выпрямился, медленно останавливаясь и стараясь точно определить местоположение. Пристальный взгляд пытался найти хоть какую-нибудь зацепку, а плечи невольно напряглись. — Нет! Доносится откуда-то из-за угла. Визг и проклятия. Чувствуя прилив адреналина в крови, он рванул вперёд, с готовностью сунув все сумки в руки Бонфуа. — Там! — крикнул он, ощущая колотящееся сердце. Альфред всегда искал возможности помочь кому-нибудь. Кому угодно. Даже не важно, кому и почему. Он сделает это. Ему нравилось играть роль героя. Это своего рода наркотик, не похожий ни на что другое, но не из-за самого акта помощи, а из-за последующей реакции. По правде говоря, он не слишком заботился о благополучии тех, кому помогал, лишь бы услышать их позже! Хвалебные слова благодарности раздували в нём то самое эго и самодовольство почти до преступного уровня. Неужели это плохо? Джонс так не думал. Кто-то получил помощь, в которой нуждался, а он получил дозу отчаянно необходимой самооценки. Он сделает всё, что угодно, лишь бы чувствовать себя немного лучше. Всё, что угодно, лишь бы меньше ненавидеть себя. Беспроигрышный вариант. В большинстве своём работает. Так почему же Мэттью всегда так волнуется? Почему Франциск всегда так встревоженно смотрит? Не ясно. Они ж всегда поддерживали его. И действительно, как только он сделал шаг вперёд, Уильямс прошипел у него за спиной: — Альфред, — предупреждение, что заставляет застыть на месте, виновато оглядываясь через плечо. Крики становились громче. Ближе. Они пристально смотрели на него: Франциск хмурился, Мэттью качал головой. Он дёрнулся, страстно желая пойти дальше и посмотреть, что происходит. О, чёрт. Неужели они не понимают? — Я ненадолго, — поспешно сказал он, но Бонфуа резко оборвал его, вставив свои пять копеек. — Любопытство сгубило кошку. Они вечно беспокоятся обо всём, и звук крика для них был мгновенным сдерживающим фактором. В конце концов, француз сам говорил, что он «любовник, а не боец», а Мэттью проще пройти через ад и обратно, лишь бы избежать конфронтации. Он знал, что должен был прислушаться к ним, но… — Ублюдок! Но любопытство взяло верх. — Да, но у кошек девять жизней! — Альфред! Стой! Но он не остановился. — Я сейчас вернусь! С этими словами, навострив уши и насторожившись, Джонс бросился через улицу и услышал, как канадец на ходу жалуется Бонфуа: «Он не слушает! Никогда не слушает! Почему?», на что тот только вздохнул. Они просто не понимали. Никогда не понимали. Желание играть роль спасителя было слишком велико, чтобы просто оставаться в стороне. Опасность его не волновала. Он не боялся столкновений. Он не знал страха. Он хотел быть кому-то нужным. И не важно, кому именно. С готовыми руками и сияющими глазами он проскочил на другую улицу и завернул за угол. Альфред сделает всё, чтобы чувствовать себя хорошо. Всё, что угодно. Хотя бы на мгновение.

***

Слава богу, что есть воскресенья. Пекарня сегодня закрыта, большинство людей остались дома, и Людвиг был более чем счастлив последовать их примеру и провести весь день на диване, глядя в потолок с ленивым удовлетворением. И всё шло по плану, пока собака не начала скулить, а бегство к кухонному шкафчику не выявило явную нехватку собачьего корма. Чёрт. Он, конечно, свалил всё на пса, сердито посмотрел на него сверху вниз и решительно фыркнул: — Ты слишком много ешь, — а получив в ответ лишь склонившуюся в недоумении голову и очередной скулеж, схватил пальто и со вздохом вышел из дома. Вечно что-нибудь. Но на улице всё равно хорошо. День прохладный и пасмурный, и он почти не испытывал беспокойства, выходя на улицу, потому что шёл в противоположном направлении, а уличная шпана редко отваживалась углубляться в европейский квартал. Теперь можно идти более свободно, опустив плечи и засунув руки в карманы. Хотя он всё равно предпочёл бы чью-то компанию: Антонио наверняка разгуливает где-то неподалёку, так что ему придётся поторопиться. Но здесь не так много опасностей, если держаться особняком. Он заметил ближайший магазин, всего в нескольких кварталах от рынка, где всегда покупал себе еду, и только успел перекинуть тяжёлый мешок через плечо и положить на прилавок пятёрку долларов, как у него возникло странное ощущение, что за ним наблюдают. Пугающе. Он чуть отошёл в сторону и буквально почувствовал, что за ним кто-то идёт. Ненавистное чувство. И в этом он тоже был прав. Как всегда. — Людовико! Сзади раздался мягкий женский голос и протянул его имя, заставив застыть на месте, и он не мог не содрогнуться. Байльшмидт знал этот голос, нежный, как шёлк, и совершенно точно, словно из воздуха, рядом с ним нарисовалась Фелиция, которая прижалась к нему и с улыбкой вложила свою гладкую руку в его свободную ладонь. На секунду он был слишком ошеломлён, чтобы пошевелиться. — Людовико, — начала она с упрёком. — Ты почему-то больше не приходишь ко мне! Разве он не объяснил ей, почему они больше не могут встречаться? «Да, Фелиция, я люблю тебя до смерти, видит Бог, но твой брат постоянно угрожает мне пистолетом, так что, может быть, нам больше не стоит видеться». Хорошо. Честно говоря, он вообще ничего не объяснял. Просто вдруг начал избегать её, надеясь, что она догадается почему. Очевидно, нет. Ох. Чёрт. Первая связная мысль. Какое-то время они стояли молча. Юноша чувствовал себя немного глупо, одетый в довольно великую для него одежду и держащий огромный мешок собачьего корма через плечо, а Фелиция полностью затмевала его нелепость своей красотой. В сторону глупости. Варгас сжала его руку и подпрыгнула на цыпочках, а он вернулся на землю с тихим: — П-привет! В её глазах заискрил тот ослепительный лучик счастья, который он до смешного любил. — Привет! Он восхищался её видом, как обычно. Она одета в своё лучшее платье, с идеально уложенными волосами, аккуратными и подстриженными ногтями. Его решимость уже начала колебаться. Нехорошо. Под таким взглядом он долго не протянет. Но Людвиг не мог заставить себя улыбнуться ей, несмотря на то, что она так красива, что так приятно водила указательным и средним пальцами по его руке. Казалось, он не мог оторвать от неё глаз. Чёрт. Он поймал себя на том, что делает медленные шаги вперёд, опасливо оглядываясь по сторонам, и внезапно тревожное шарканье мешка на плече было вызвано не игривыми пальцами Фелиции, и даже не нервозностью в животе из-за её румянца. — Людовико! Я скучаю! Знаю, ты сказал, что сейчас занят, но я очень скучаю по тебе, что не могу этого вынести! Я ненавижу, что не могу тебя видеть. Сердце бешено заколотилось, потому что, где бы ни была Фелиция… — Проведёшь этот день со мной? Только сегодня. …Луна Лови не дремлет. — Пожалуйста! Девушка с энтузиазмом потянула его за собой и, когда он споткнулся, обняла, поддерживая его. Она выглядела такой счастливой. Просто увидев его? Никто никогда не был по-настоящему счастлив видеть его. Только она и Антонио. Здравый смысл и эго внезапно вступили в войну. Добравшись до своего дома, Байльшмидт успел только закинуть мешок внутрь, как она вытащила его обратно. Он не собирался позволять ей поступать по-своему, но её упрямость неискоренима, ведь невозможно заставить её передумать. Напоминало разговор со скалой. …очень, очень красивой скалой. Очень красивой скалой. Действительно красивой скалой, которая любила его и которую он любил в ответ, потому что только Людвиг мог в конечном итоге превратить своего любимого человека в настоящую скалу. Что ж. Он навострил уши, осмотрелся и, не заметив Ловино, испустил сокрушённый вздох, поверженно проседая под большими карими глазами. Он любил её, как никого не любил, и ему было так же больно быть вдали от неё, как, по-видимому, и ей. Антонио был его лучшим другом, и она тоже, хоть и немного другим. Во многих отношениях она значила для него больше, чем кто-либо другой, даже Карьедо. Фелиция предоставляла ему некоторые удобства, которые не мог преподнести испанец. — Ох, хорошо. — Прекрасно! — воскликнула она и вцепилась в руку Людвига, уткнувшись лицом в ткань его рубашки, и тут он потерял бдительность. Трудно было удержаться, когда итальянка окружала его заботой и безопасностью. Она такая милая, дружелюбная и ранимая. Её руки такие мягкие и тёплые, приятно отличаясь от тех, к которым он слишком привык. Она протянула руку и нежно провела ладонью по его подбородку, от чего юноша покраснел. И всегда краснел, даже спустя годы. Он не устоял перед ней, как всегда. — Людовико, какой ты красивый! Клянусь, эта короткая разлука всегда напоминает мне об этом. По-моему, ты самый красивый парень во всём городе! И, как всегда, Людвиг наклонил голову к её ладоням. О боже, как же он скучал по ней! Скучал по этим словам, по этим рукам. Скучал по этому голосу, по этому чувству привязанности. Скучал по ощущению, что его любят, несмотря ни на что. Скучал по ощущению, что кто-то заботится о нём, каким бы незначительным это ни казалось. Никто никогда не обращался с ним так, как она, за исключением матери. Варгас прекрасна во всех смыслах этого слова. Жаль, что из-за неё его жизнь находится под угрозой. Безумно хотелось, чтобы Луна Лови переехал в другой штат, чтобы Байльшмидт мог идти по улице с Фелицией и держать её руку, не беспокоясь о смерти в любую секунду. — Ну же, пойдём! Не дожидаясь ответа, она взяла его за руку и потащила по улице. Чёрт. Он даже не мог наслаждаться этим, потому что был слишком занят, пытаясь подавить мысль, что никакого пистолета Ловино за его спиной нет. Дрожь. Они проходили мимо магазинов и ресторанов, и девушка ни на секунду не отпускала его руку, а на каждой улице вставала на цыпочки и нежно целовала в щёку, ожидая зелёный сигнал светофора. Немец смущённо опускал голову, на что та улыбалась. Однако он не мог понять, почему она выбрала именно его. Почему так заострила на нём внимание. Почему ей нравилось быть рядом с ним, ничего не требуя взамен? Почему любила его, когда он ненавидел себя. Почему ей не стыдно, что её видят с ним? Он даже не мог посмотреть на себя в зеркало. Она же такая симпатичная, такая привлекательная, такая уверенная в себе, такая дружелюбная и собранная. Почему она выбрала именно его? Людвиг благодарен ей, каковы бы ни были её причины. Возможно, она прочла его мысли: вдруг прислонилась щекой к его руке и искренне произнесла: — Я хочу, чтобы ты больше говорил, Людовико. Мне нравится твой голос. Он такой же милый, как и ты. Юноша неловко пошевелился, чувствуя, как слова медленно обжигают его лицо. Внезапно причина перестала быть настолько важной: пока она рядом. Он любит её. Хотя итальянка и была легкомысленной, зачастую рассеянной, и вот ведёт её уже Байльшмидт, а не наоборот. Свет сменился, каблуки женских туфель звонко застучали по тротуару, а с каждым шагом Людвигу становилось всё лучше. Иногда он оглядывался, чувствуя прилив сил в груди. Хотелось дать ей то, что она хотела. Что он может быть немного увереннее. Что может говорить больше ради неё. Сделать больше. Что каким-то образом может сделать её такой же счастливой. Но как? Он даже не знал, с чего начать. Он ни черта не знал о женщинах и ещё меньше знал о том, как делать их счастливыми. Не знал, как предложить свою дружбу, как она предлагала её ему. Хотя, конечно, он был у неё в долгу. У каждого магазина, мимо которого они проходили, Фелиция отвлекалась и заглядывалась на товары на витринах, восторженно охая и ахая, как всегда, поправляя юбку. Она любила яркие вещи, что неудивительно, учитывая её индивидуальность. (Однако это лишь сильнее заставило его снова задуматься о том, почему она выбрала именно его: он же такой скучный, насколько вообще возможно.) Он нелепо спрашивал себя, стоит ли купить ей что-нибудь. Цветы, что ли? Что же делать? Чёрт! Где Антонио, когда он так нужен? — Людовико, — вдруг пропела она, — пойдём в кино! Как тебе? Пойдёшь со мной? — протянула руку, игриво потянув его за воротник и притянув к себе, и потёрлась носом о его нос. — Хочешь? Я так по тебе скучаю. Да, пожалуйста. Время, проведённое с ней, было наилучшим. Людвиг открыл рот и чуть было не сказал: «Конечно!», когда вдруг сильная, явно мужская, рука схватила его за воротник, и одним мощным рывком его вырвали из её объятий. Он отшатнулся, едва удерживаясь на ногах, чуть склонил голову и застонал. Луна Лови. Отлично. Замечательно. Как раз то, что нужно. Спасибо тебе, судьба. Именно об этом он и мечтал. Спасибо. Это, без сомнения, Луна Лови, плечистый, грубый, злой, что буквально ощетинился (густые волосы на его руках встали дыбом), широко раскрыв глаза и рот. На мгновение Людвиг лишь моргал на него без абсолютного ужаса. Боже, неужели? Куда бы он ни пошёл, тревога везде сопровождала его. Казалось, итальянец уже готов взорваться в любую секунду, и выражение его лица скривилось от недоверия. Из-за того, что Байльшмидт осмелился ослушаться его приказа держаться подальше от сестры. Густая тишина, подкреплённая обоюдными взглядами. Но вскоре затишье разразилось бурей, и Ловино начал кричать. — Ты… ты ублюдок! — раздался вопль, он бросился вперёд и изо всех сил оттолкнул Людвига. Фелиция тотчас схватила брата за рубашку в тщетной попытке удержать его. Она была сильной, но Ловино сильнее. Но девушка, конечно, страшна в гневе, когда кричала, и сейчас, на итальянском ругаясь на сумасшедшего брата, вполне могла потерять голос. Луна Лови закричал в ответ, но не толкнул её. И не толкнул бы. Они в прямом смысле грызлись между собой, а немец попытался осторожно отступить назад. Он слишком медлителен. Ловино вырвался из рук сестры и снова приблизился, и на секунду Людвиг был в состоянии только поднять руки вверх, как бы говоря: «Эй, приятель, она сама пришла за мной!» Хоть это и не совсем так. Варгас не поддался бы, и, вероятно, ему вообще всё равно. Очередной сильный толчок назад, и всё, что Байльшмидт делал, это смотрел широко раскрытыми глазами и пытался сохранять спокойствие, не желая отступать, хотя бы ради Фелиции: он так устал от борьбы. Тошнит уже. Он никогда не мог избежать этого. Ненавидел. Так что, да, продолжай, Ловино! Продолжай в том же духе. Он не поднимет руку, как бы ты его ни толкал. Только не при ней. Фелиция ожидала от него большего. — Я же сказал тебе держаться от неё подальше! — Ловино! Хватит! Ноль эмоций, как и всегда. Ещё один толчок, и мир резко замер. Луна Лови вытащил пистолет. О, чёрт. Опять. Однако Антонио здесь нет, чтобы вмешаться, не в этот раз, а отказ постоять за себя мог поставить Людвига в неловкое положение. Атмосфера быстро изменилась, и, выдохнув, он сделал единственное, что мог сделать: он резко развернулся и зашагал вниз по улице в жалкой попытке утихомирить итальянца. Потому что Ловино действительно сумасшедший во всех смыслах. Он признал своё поражение и бежал так быстро, как только мог. Очевидно, этого подношения оказалось недостаточно, потому что Ловино всё шёл за ним, выкрикивая все известные человеку проклятия, и с каждым криком он целился в спину Людвига. Мелкий ублюдок… Нет. Он стиснул зубы от тупой боли, поджал губы, прищурился, но не более. Просто продолжал идти. Он не обернулся, не остановился, даже когда Фелиция подняла шум позади них, пытаясь схватить брата за рубашку и удержать его на расстоянии. Ловино не будет долго сдерживаться. Не сейчас. Не тогда, когда его честь была под угрозой. …из-за какого-то парня, которого он даже не знал, который даже не приставал к его сестре и даже не следил за ней повсюду. Особенно сильный удар заставил его вздрогнуть. — Я знал, что ты всё равно придёшь за ней! Острая боль. — Ублюдок! Сволочь! Удар рукояткой пистолета в плечо. — Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней, клянусь, я убью тебя! Ещё удар. А он всё продолжал тявкать. Неужели он никогда не успокоится? Фелиции лучше найти способ поскорее отозвать его, иначе ему придётся самому позаботиться об этом, хочет он того или нет. Он всегда хотел врезать Ловино по роже, с того самого момента, как они встретились, и теперь, видимо, самое что ни на есть подходящее время. — Слышишь? А? Я убью тебя! Она слишком хороша для тебя! Оставь её… Очередной… Странное шарканье. …и ничего. Луна Лови издал внезапный сдавленный звук, выругавшись по-итальянски. Удара, которого ожидал Людвиг, не последовало. Только тишина. На мгновение у немца перехватило дыхание, и он остановился, хотя бы из любопытства. Сзади донеслись какие-то звуки: кто-то сопротивлялся, послышалась возня, а потом итальянец пронзительно закричал: — Ты чё делаешь? Это моё! Ловино начал материться и плеваться на странной смеси английского и итальянского, настолько взбешенный, что, по-видимому, даже не определился с языком, а затем раздался шлепок, и голос Варгаса внезапно стал тише, как и голос Фелиции. Ха. После секундного затишья и молчания вдруг на плечо легла тяжёлая рука. — Хей, ты в порядке, парень? И почему-то этот невинный вопрос был хуже любой угрозы Луна Лови. Потому что Людвиг узнал этот голос, что ударил его сильнее, чем пистолет. О, нет. Нет. Не может быть. Он вздрогнул, уверенный, что что-то слышал, должен был услышать, и после глубокого вдоха, собравшись с силами, повернулся на полпути. Сердце провалилось куда-то в желудок. Нет. Это он. Джонс. Точно он. Стоит напротив с взъерошенными волосами и помятой курткой после импровизированной потасовки, держа в руке пистолет Луны Лови. А за стёклами его очков широко распахнутые и обеспокоенные глаза. Полная тишина, и ни один из них не двигался, мир вокруг остановился в вихре абсолютного неверия. Толпа проходила мимо, как в тумане. Шум города стал более беспорядочным, непонятным, и Людвигу казалось, что он только что ступил на мёртвую зону, а не в шумный район. Рука Джонса была тёплой и твёрдой, и юноша с удивлением осознал, что они почти одного роста (сам он чуть выше). По тому, как вспыхнули глаза американца, стало ясно, что произошло нечто чрезвычайно важное. Время застыло. Ну почему, почему опять он? Голубые глаза болезненно впились в его лицо. Затем кто-то врезался в них, стоящих посреди тротуара, и всё понеслось назад с головокружительной силой. Тошнота подступала. Каждый из них понял, кто именно стоит перед ними, и первым среагировал Альфред, отдёрнув руку, словно обжёгся, и сумев выдать: — Т-ты! Людвиг только прищурился и легко поправил пальто, желая воздержаться от пустых разговоров. Что бы он сказал? «Спасибо»? Ага, как же. Взгляд зацепился за пистолет, который Джонс держал в руке, и только внушённая вежливость удерживала его на месте. Заметив это, он глянул вниз и убрал пистолет за пояс. — Чел, — пробормотал он, качая головой, — было близко. Я думал, он пристрелит тебя. Немец не двигался, ссутулясь, и чувствовал себя побеждённым. Он не мог даже думать, не говоря уже о том, чтобы отвечать. В этом молчании Джонс поправил очки и нахмурил брови, будто раздумывая. Байльшмидта напрягало то, что он находился так близко к своему заклятому врагу и в таком неприятном положении (из-за благодарности), но ещё хуже было то, что не ощущалось никакой опасности или агрессии со стороны Джонса. Нет причин бояться. Нет причин паниковать. Как-то подозрительно. Раньше, по крайней мере, он мог бы оправдаться и уйти. Имелся бы предлог сбежать. Вот только сейчас в голову ничего не приходило. Американец вздохнул, сгорбившись так же сильно, как и Людвиг, а потом заговорил снова. Голос был таким низким и глубоким, что тот едва мог расслышать его из-за толпы. Почти шёпотом. Вопросы: — Почему ты никогда не сопротивляешься, а? Не понимаю. Почему постоянно просто уходишь? Разве ты не злишься? Людвиг открыл было рот, но потерял дар речи и быстро опустил глаза. Что за вопросы? Чрезвычайно личные вопросы человеку, с которым ты даже никогда не здоровался. В любом случае, ответить не так просто. Есть много причин, по которым он не сопротивлялся. Во-первых, собственное желание покоя. Во-вторых, так проще надоесть им. В-третьих, отпор только ухудшит ситуацию, и его, вероятно, арестуют, просто потому. А ещё его могут депортировать без права возвратиться. Но вполне честным ответом было то, что какая-то часть души считала своим долгом принять такое обращение, потому что его соотечественники совершали ужасные вещи, хотя в этом не было его вины, и, возможно, тёмная часть его разума считала, что он каким-то образом заслужил это. Он никак не мог выразить свои чувства словами, даже Антонио или Фелиции. С Джонсом всё ещё труднее, поэтому приходилось лишь смотреть на тротуар, опустив плечи и чувствуя головную боль. Альфред сделал шаг вперёд и открыл рот, как будто собирался произнести какое-то странное приветствие, и сердце немца отчаянно забилось в панике, но тут бешеный ритм внезапно прервали. Снова крик. — АЛЬФРЕД! — сзади прогремел яростный рёв, и тут же что-то сильно ударило Людвига по голове, достаточно сильно, чтобы перед глазами заплясали разноцветные круги. Он инстинктивно схватился за место удара, взбешённый и несколько ошеломлённый. Около него промчалось размытое пятно, но резкие слова и оскорбления застряли в горле от осознания, что происходит. Шок. Недоумение. На него нахлынуло замешательство: это отец Джонса, пронёсшийся, как ураган. Вдруг он схватил Альфреда за воротник и яростно и показушно тряс его, чтобы все видели. На глазах у всех. Никакого стыда. Людвиг мог только смотреть на них с ужасом и оцепенением и отпрянул назад. Мужчина ударил сына по лицу и указал в сторону Людвига, крича самым грозным басом, который он когда-либо слышал. — …тебя ни на секунду не оставить! Я б ни за что не поверил! Ещё раз увижу, что ты разговариваешь с этим Крауцем!.. Ясно? Чтобы МОЙ сын… Острая боль. — Пап, я просто… — Позоришь меня перед всеми! С чего ты такой ебанутый? Ты сейчас так отхватишь, что прошлый раз не пойдёт ни в какое сравнение, не сомневайся! — Папа! Поведение этого человека шокирует. Все откровенно пялились на него, но на этот раз Байльшмидт стоял в толпе и смотрел, как отец Джонса вцепился в воротник куртки сына и поволок его по улице. Были слышны их споры и крики юноши, что больше походили на нерешительные объяснения и мольбы. Он едва не спотыкался о собственные ноги, пытаясь поспевать за отцом. Люди на улице отвернулись и пошли дальше, как ни в чём не бывало. Людвиг ещё долго смотрел им вслед и даже после того, как они скрылись из виду. Возможно, он не дышал. Сюрреалистично — внезапно оказаться на другой стороне. Не совсем приятно. Может быть, немного холодно. Хотя, конечно, заслуженно. Толпа рассосалась, когда глазеть уже было не на что. Немец застыл на месте, нахмурив брови и рассеянно потирая ушиб на голове, и впервые ненависть к Джонсу смешалась с чем-то, ещё не до конца понятным. Чем-то странным, похожим на жалость. И неожиданно стало ясно, что фингал под глазом у американца не от уличной драки, а от собственного отца. Ха. Он быстро отбросил сострадание в сторону, ведь чем больше думал об этом, тем больше это походило на поэтическую справедливость в лучшем её проявлении. Может, этому мальчишке, наконец, прописали действенное лекарство. Вообще-то, довольно приятно быть очевидцем того, как Джонс подвергся нападению на глазах у всего мира. Быть тем, кто стоит в стороне, и не вмешиваться. Но. Возможно… Чёрт, он и сам толком не знал, что именно мелькнуло у него в голове. Он слишком далеко, чтобы ухватиться за эту мысль, а та слишком тонка, чтобы сжать, и он мог только молча провожать их взглядом. Внезапно он почувствовал себя неуютно. Немного смутился. Не то чтобы он никогда не представлял, что он будет видеть. По той или иной причине он предпочел бы этого не видеть. Что ж. Жизнь продолжалась. Всё по-старому. Затем Людвиг развернулся и неторопливо зашагал прочь, не отрывая взгляда от тротуара. Началась мигрень. Джонс. И что теперь? Он теперь, вроде как, должен этому придурку, да? Или нет? Джонс по-прежнему оставался его смертельным врагом. Эта ситуация ничего не изменила. Даже если бы он встал на пути Ловино. Но это ж всего лишь несчастный случай? Альфред ведь не понимал, что просто спасает фрица, не так ли? Нет. И плевать, что потом он задержался. Это ничего не значит. Несчастный случай. «Почему ты никогда не сопротивляешься?» Людвиг усмехнулся про себя, и если когда-нибудь возникнет ситуация, когда Джонс снова спросит его об этом, он задаст ему встречный вопрос: «А почему ты не сопротивляешься?» Тупой Джонс. Ничего не изменилось. Никогда не менялось.