Acceleration Waltz

В двенадцать лет Альфред решил, что никогда не захочет иметь детей. Он с мучительной ясностью вспомнил событие, которое привело его к такому выводу: Солнечный апрельский школьный день. Мальчик сидел в кабинете вместе с другими детьми. Все улыбались, смеялись и болтали, в то время как он оставался в стороне от них и молчал, прожигая взглядом парту. Был родительский день, и все не могли дождаться, когда учительница назовёт имена стоящих в коридоре и терпеливо ожидающих родителей. Он тоже волновался, поначалу, неделю назад, как только объявили об этом. Ему очень хотелось похвастаться своим отцом — героем войны и заслужить уважение остальных, но вердиктом отца стало только отрывистое: «Я не пойду в твою ёбаную школу». Альфред пытался всю неделю, снова и снова, и каждый раз тот отвечал: «нет». Но он всё же пытался, потому что не хотел быть там единственным без отца, а последняя просьба так вообще закончилась старым добрым тумаком в сторону лица. Он больше не спрашивал, а когда пришёл в класс, то шепнул на ухо учителю, чтобы та не спрашивала и не вызывала его отца. Её жалостливый взгляд ранил его так сильно, как никогда не ранил кулак отца. И теперь сидел он один, чувствуя себя брошенным и нелюбимым и осознавая, что никогда не захочет иметь детей, потому что тогда ему суждено будет разочаровывать их, как часто разочаровывал его отец. Родитель никогда не хотел проводить с ним время. Никогда никуда не ходил с ним. Почему он ведёт себя так странно? Почему? Спустя неделю после инцидента Джонс стал проводить каждую минуту каждого дня где угодно, только не дома. Он возвращался назад лишь, чтобы поспать, и даже не здоровался с отцом, если тот ещё не спал. Он не хотел начать с ним разговор: ненависть была ещё слишком сильна, как и горький привкус в горле, и не обращал внимания на отца, словно жил в доме один. Никакого «Доброе утро». Никаких «До встречи». Никаких «Спокойной ночи». Юношу вполне устраивало это молчание и холодность, но вдруг мужчина стал реагировать на его поздние приходы: вскакивал на ноги и встречал его. Молча проходя мимо него в свою комнату, Джонс мог поклясться, что видел в глазах отца что-то похожее на боль. И, может быть, это было неправильно, но зато доставляло какое-никакое удовольствие ранить его, даже немного. И когда однажды ночью отец постучал в дверь, он быстро рявкнул: «Уходи». На следующее утро он уже ждал сына на кухне, чтобы проводить на работу. Ха. Если Альфреду придётся полностью отречься от него, чтобы добиться простейшей отцовской реакции, то пускай, но американец не собирался возвращаться к прежней рутине жизни. Хватит. Теперь с этим покончено. Нет пути назад. Он не испытывал никакой жалости к отцу, который из раза в раз спохватывался его искать, и если он просто боялся остаться совсем один наедине со временем (уже за пятьдесят и почти седой), то это его вина, потому что он никогда не был настоящим отцом. Как будто всё рухнуло за несколько минут. Казалось, всё, что он когда-либо думал об отце, полностью растворилось. Он оставил бы его, будь чуть посмелее. Оставил бы прямо здесь и сейчас, чтобы больше никогда не видеть. Несмотря на жестокие мысли, Альфред не мог с уверенностью сказать, что готов разорвать все связи, ведь отец вырастил его в одиночку. Может, к нему ещё сохранилось какое-то чувство, но оно уже не стояло в приоритете. С того ужасного образа немца, стоящего на коленях в песке. Юноша больше не мог заставить себя проводить время с отцом, и теперь, в свой выходной, без Мэттью и Франциска, он бродил по улицам города. Обычно он не выносил одиночества, но на этот раз наконец-то появилась возможность немного подумать. Попытаться разобраться во всём, что накопилось в голове. Благословение? Скорее карма. Больше похоже на проклятие. Есть время подумать, но то, о чём он думал, только заставляло его чувствовать боль в животе, прокручивая в голове воспоминания всего, что он раньше делал с одобрения отца. Помнил каждое слово, каждое действие, каждую секунду переполняющей ненависти и глупости. Чёрт, если бы он мог вернуться в прошлое, в тот роковой переломный день, он бы прыгнул вперёд и накрыл тело мистера Шульц своим: он бы выдержал жестокое избиение, которое забрало хрупкого старика на тот свет. А потом затащил бы того немца обратно в старое здание, заодно прихватил бы и собаку. Он бы протянул ему руку, вместо того чтобы швырнуть его в стену. Джонс так долго мечтал вернуться назад, чтобы вновь увидеть отца в этом сияющем свете. Теперь же он жалел, что не способен вернуться и стереть его из памяти полностью. — Эй, придержи коней! Мечтал, мечтал, мечтал. Он не мог изменить того, что произошло. Оставалось лишь двигаться вперёд. — Эй! Хотя он ненавидел это чувство, будучи не в силах вынести горечи сожаления. — Ты слушаешь? Не в силах вынести позора. — Джонс! Он вздохнул — кто-то неожиданно ткнул пальцем ему в спину — и вырвался из размышлений, вернувшись в реальность. Альфред обернулся, ощутив нахлынувшую волну раздражения при виде своих недодрузей. Как они не вовремя. Внезапно он возненавидел их так же сильно, как и отца. Неужели у них нет более важных дел? — Чего вам? — проворчал он. Они послушно следовали за ним, не обращая внимания на его отвратительное настроение и улыбаясь. — Мы уже как пять минут с тобой болтаем. Ты реально не в себе сегодня! Может быть, так и есть, и он, наконец, остановился и привалился к зданию, не желая ни проводить с ними время, ни думать о чём-то ужасном. Во всяком случае, эти придурки полезны только для отвлечения внимания, даже если это отвлечение было осознанием того, что он готов ударить каждого из них в лицо. Чёрт, было бы приятно. Они пристроились рядом по обе стороны, игнорируя его явные чувства к ним, и вместе смотрели на проезжающие по улице машины. Альфред вдруг наклонился вперёд и исподлобья бросил на них холодный взгляд. Те немного поёжились, будто не совсем его понимая, и это неудивительно. С их точки зрения, они не сделали ничего плохого. Джонс не мог вытряхнуть этот пронзительный крик агонии из ушей, как ни старался. Он так зол на них за то, что они так нагло пренебрегли его приказом. Нет оправданий тому, что они сделали. Как такое вообще пришло им в голову? Неужели они не знают выражения «лучший друг человека»? Но он сам виноват, что вообще доверил им что-то. Те дурачки всё равно недоумевали от его поведения, и после удушливого молчания юноша наконец произнёс низким и грубым голосом: — Я же просил не трогать собаку. Неужто не слышали? На мгновение они замерли, а потом один из них закричал, защищаясь: — Эта сука меня укусила! — и действительно, опустив глаза, Альфред увидел руку, крепко обмотанную бинтом, на котором виднелась кровь. Бу-бу-блять-угу. — Ну, — он сплюнул без всякого сочувствия, скрестив руки на груди, — и нахуя ты полез к ней? — Успокойся, Джонс, — проворчал он немного нервным голосом. — Господи, это всего лишь собака. — Я люблю собак. — Ага, — пробормотал раненый, — я тоже. Когда они меня не кусают. — Не будь такой неженкой, — только и пробурчал в ответ американец, и они немного замялись. Ох, чёрт. Он прислонился к стене, а почуяв ударивший в нос табачный смрад и отвратительный дым, поморщился, не зная, зачем вообще продолжает стоять с ними и почему не пошлёт их к чертям, если может просто уйти. Нет ответа. Шли минуты, он закрыл глаза и в изнеможении откинул голову назад. Почему, почему, почему? Почему он просто не скажет им, что на самом деле думает? Что они бестолковые трусы и жалкие неудачники, немногим лучше головорезов, питающихся ненавистью к другим. Что он ненавидит их до глубины души. Что их отцы такие же бестолочи. Что его отец больше ничего для него не значит, как и они. Жаль, что не скажет. Жаль, что не может. — Эй, вы только гляньте. Альфред открыл глаза и увидел, что один из них повернул голову к другой стороне улицы. Появлялось предчувствие того, что он увидит, просто догадка, которая оказалась правдой. С набитыми продуктами бумажными пакетами, что грозили лопнуть, изо всех сил стараясь держать глаза над ними, осторожно шагая, шёл немец. На этот раз непреодолимое желание сбежать не возникло, и Джонс только взглядом следил за ним, невольно усмехнувшись, потому что обычно немец не ходил здесь, чтобы купить продукты. Он подозревал, что это просто акт злобы. Неповиновение в чистом его проявлении. Упрямый ублюдок. Каким-то странным образом юноша ощутил облегчение, увидев его снова. В каком-то смысле был даже рад, что тот вышел в свет. — Хочешь пойти за ним? — спросил кто-то, и он лениво пожал плечами, внезапно почувствовав уверенность и влияние, сам не зная почему. Давно он не чувствовал такого. Перенос стрелки приоритета с отца на себя дал хоть какую-то пользу. Можно подумать о себе, хотя бы немного. — Мне что-то не хочется, — протянул он, подогнув колено и уткнув ногу в кирпичную стену. Как же он редко улыбался с облегчением, когда остальные кивали в знак согласия. — Да и мне тоже. Хоть за это спасибо. Он не уверен, что когда-нибудь сможет снова смотреть немцу в глаза, не говоря уже о том, чтобы позволить им преследовать его. Возможно, пришлось бы подставить ногу, как бы страшно это ни было. Джонс осмелился бросить взгляд на своего наименее любимого члена группы, самого яростного и крикливого, Райана-младшего, этого маленького стукача, который обо всём докладывал отцу, но даже он только стоял с сигаретой во рту и выглядел совершенно довольным. Впервые; должно быть, в кои-то веки он пребывал в хорошем, благодушном настроении. Альфред снова перевёл взгляд на немца и посмотрел ему вслед. Он никогда раньше не глядел на него так, чуть ли не с восхищением. Наконец-то можно разглядеть его получше. Юноша просто идёт, идёт по улице, как все нормальные люди. Какая честь, столько лет наблюдать за ним и его неменяющимся состоянием, какое странно нормальное явление. Немец выделялся в тусклом зимнем городе, платиновые волосы блестели в бледном солнечном свете, почти белая кожа резко контрастировала с чёрной одеждой, глаза были голубее неба и, возможно, такими же недосягаемыми. Идеальная осанка, сильные плечи, точёные челюсть и нос. Альфред, возможно, и не смог бы точно определить любого другого немца, но своего он видел и чувствовал с расстояния в милю. Никто другой не похож на него. Первой мыслью Джонса было, что если бы не отец и речь этого юноши, то никогда бы не узнал, что он вообще немец. Даже не подумал, что он приехал из другой страны. Задумался бы, говорит ли тот по-английски или нет. Он мог бы подумать, что он просто деревенский парень, возможно, приехавший в город по работе. Его соотечественник. …неужели так важно чьё-то место рождения? Где родился немец? Значит ли это, что они никогда не смогут видеть друг друга равными? Неужели они никогда не станут друзьями? И вообще, что в нём такого особенного? Выглядит же как все. Он опрёделенно человек, уж точно живой. И он видел, как немец истекал такой же красной кровью. Так чем же они отличались? Внезапно немец оглянулся, будто каким-то образом почувствовал на себе пристальный взгляд Альфреда. Шестое чувство, не иначе. И, видимо, с его помощью Людвиг заметил его. Их взгляды встретились над машинами и толпой людей. Американец был слишком далеко, чтобы прочесть что-либо в этих холодных глазах, и, возможно, это к лучшему, потому что после того случая Альфред не мог разглядеть в его взоре ничего, кроме лютой ненависти. Кто мог знать, что они будут иметь несчастье неоднократно сталкиваться? Никому это не надо. Словно проклятье. Но, возможно, кому-то на этой жалкой маленькой планете показалось, что этого недостаточно, раз внезапно один из пакетов выпал из рук Байльшмидта, рассыпав содержимое по тротуару. О, замечательно. Немец на мгновение замер, не двигаясь с места, и вскоре уставился на катящиеся картофелины и яблоки, словно тоже не мог поверить в свою «удачу». Долго ничего не происходило, как вдруг он упал на одно колено. Может быть, именно присутствие Джонса навлекло на него это несчастье, ну или звёзды не так сошлись. Рядом вполголоса захихикали друзья, слишком вяло и тихо, но у Альфреда внутри всё переворачивалось. Лишь падение полного поражения. То, насколько немец выглядел жалким. Будто что-то извне начало давить на него. Будто что-то толкнуло. Что-то столь мелкое и незначительное, как разорвавшийся мешок, казалось, подводило Людвига всё ближе и ближе к какому-то краю. К утёсу. И на мгновение он опустил голову, зажмурился. Альфред испугался, что он сейчас разрыдается прямо на улице. Почему его это так задело? Ох, невыносимо. Затем немец слегка покачал головой и опустился на колени на грязный тротуар, прижимая к себе другой пакет, и выражение его лица заставило Альфреда захотеть просто… Помочь. Просто сделать что-нибудь. Что-нибудь. Просто помочь. Этот взгляд. Джонс не знал зачем. Он никогда бы не смог этого объяснить, выразить словами. Никогда бы этого не сделал, если бы мыслил рационально. Только не перед ними. Не после всего, что было сделано. Но видя это выражение полного изнеможения, отчаяния и ужасающей безнадёжности, будто Людвиг всего лишь в шаге от того, чтобы сдаться, и зная, что это его, Альфреда, вина, он уже за себя не ручался. С потными руками и бешено колотящимся сердцем юноша выхватил сигарету изо рта Райана, поднес её к губам и глубоко затянулся. Та обожгла лёгкие, вынуждая кашлянуть в кулак. Это придало необходимой храбрости, и он оттолкнулся от стены, зашагав через улицу. Всё стихло. Кровь застучала в висках. В ушах звенел голос отца, насмехающегося над солдатом. Звенел душераздирающий крик боли. Высокий и сильный — хотя чувствовалось обратное, — он добрался до противоположной стороны улицы. Когда немец поднял на него глаза, Альфред застыл на месте, как вкопанный. Почему-то это был один из самых страшных моментов в жизни Джонса — он впервые опустился на колени перед этим юношей. Прижав ладонь к земле для равновесия, он вслепую схватил яблоко, пересекаясь взором с немцем. Напряжённая атмосфера, которая обычно окружала их, вмиг пропала. Только унылый, густой туман. Словно весь мир вокруг замер. Альфред, возможно, был бы более благодарен, если бы они с немцем ранее не встречались. Всё казалось до жути странным. Он никогда не думал, что сможет когда-нибудь занять такое положение — опуститься на одно колено перед человеком, считавшимся его злейшим врагом, и помогать ему собирать ускользающие продукты, но вот он здесь. Ох, он надеялся, что немец наконец поймёт, что он не хотел всего этого дерьма. Никогда. Альфред наконец открыл рот и слабо прошептал: — Привет, — и этот голос вывел Людвига из оцепенения, немного. Он неуверенно и немного выпрямился, моргнул, опуская подбородок. Джонс ожидал, что тот сощурится и пошлёт его, может быть, даже бросится вперёд и врежет, как того и заслуживал. По правде говоря, ничего подобного. Только тишина. Байльшмидт впился в него недоумённым взглядом, чего американец никогда не видел, и вскоре перевёл его на другую сторону улицы, где его так называемые друзья наблюдали за ним с затаёнными улыбками. Долгий, тяжёлый взгляд, и что-то ужасное мелькнуло в этих голубых глазах — ожидание. Смирение. Возможно, облегчение. Альфред увидел настоящего немца, и внезапно показалось, что расплывчатый мир под ногами начал рушиться. Он заметил, что немец, всегда такой аккуратный, сегодня не зачесал волосы назад, и чёлка свисала ему на лоб. Не побрился: бледная щетина блестела на свету. Даже не позаботился о своей одежде, чёрной, мятой и слишком большой, небрежно наброшенной в последнюю секунду, едва ли достаточно тёплой для морозной погоды. Стоя на коленях, американец заметил, что под штанинами его брюк нет носков. И тут до него дошло, с ужасным чувством вины, почему немец здесь. Он всё неправильно понял, думал, мол, это лишь гордый вызов. Упрямство. Желание припугнуть. Но не так, совсем не так. Людвиг снова оглянулся, на этот раз с высоко поднятыми бровями и едва заметной улыбкой, и от осознания Джонс почувствовал себя ещё более паршиво, насколько возможно. Немец пришёл сюда в надежде найти их, в надежде встретить их на улице, как всегда. Альфред знал почему. Он всё понял, взглянув в эти глаза, на факт, что он пришёл к ним. Он хотел, чтобы они его избили, убили. Он сдался, подойдя слишком близко. Слишком близко. Не просто к краю, а уже к бездне. Державшийся изо всех сил немец, несмотря ни на что, наконец сказал: «Довольно». Он сдался. И это вина Альфреда. Только его. Может быть, всё дело в потере собаки. Может быть, в воспоминании о своём убитом отце. Или, может быть, всего лишь один лишний удар, последняя капля, и теперь он стоит на коленях перед Альфредом, почти свободно приглашая, ожидая, что они набросятся на него, как всегда, и ожидал, что этот раз будет последним. Больше всего на свете Джонсу хотелось прижаться лбом к тротуару и заплакать, потому что ему жутко стыдно. Так стыдно. Никогда в жизни ему не было так стыдно. Он даже не предполагал, что способен на такие чувства, что это настолько плохо. Хотелось кричать, но вместо этого он тщетно попытался улыбнуться, бледный и внезапно почувствовавший подкатившую к горлу тошноту, и покачал головой. Чтобы немец понял: сегодня нечего бояться. Альфред не позовёт своих гиен. Не сегодня. Никогда больше. Не позовёт, даже если этот юноша начнёт умолять. Никогда. Людвиг понимал Альфреда так же хорошо, как тот понимал его, и с лицом, полным разочарования, резко отбросил второй пакет, с головокружительной плавностью поднявшись на ноги, намереваясь уйти, не оглядываясь. Сердце дрогнуло, норовя остановиться в любую секунду. Нельзя его отпускать, не так, не сейчас. Нужно хоть что-то сказать, попытаться. Всё, что угодно. Джонс рывком выпрямился, крикнул: — Стой! — и споткнулся о собственные ноги, пытаясь собрать картофель, раскатившийся по улице. — Хей! Подожди! Немец не стал ждать, наоборот, ускорил шаг, а вечные соучастники Альфреда заржали в один голос, глядя на то, как он, самопровозглашённый принц улицы, собирал грязные овощи, используя свою обожаемую кожаную куртку в качестве импровизированной сумки. Господи, это реально напоминало хохот гиен: этот звук показался до боли в ушах бесящим. Тем не менее, он не мог не смотреть на них, из последних сил сдерживая себя. За ним наблюдали. — З-зырьте на Джонса! — прохрипел сквозь смех Райан и хлопнул себя по колену, и юноша с неописуемой ненавистью одарил их широкой, нелепой улыбкой, чем ещё больше раззадорил их. В конце концов, они решили, что он просто дразнит немца, как и всегда. Затишье перед бурей. Подготовка к чему-то великому. О, он готов, но совсем к другому. Никогда больше. Он уже не мог вынести ни их вида, ни их смеха, и никогда в жизни не был так серьёзен, что даже накатывала мигрень. Так серьёзен, хватая последние овощи. Он развернулся и быстро побежал за скрывшимся из виду немцем, намереваясь успеть догнать. И пока бежал, не замечал никого из проходящих мимо людей: перед собой видел только разъярённое лицо отца и своё, как он был близок к его образу, чертовски близок. Но только уже не сейчас. Падение немца дало толчок для восстания Альфреда, его покорность вызвала бунт, и, пробираясь сквозь толпу, он представлял, что отталкивает отца. Приятно быть дерзким, не повиноваться старому сукину сыну даже в такой мелочи, как сбор картошки, приятно отбросить его в сторону и сделать что-то, чего хочет сам. Добравшись до дома, который, как он знал, принадлежал немцу, он вскочил на ступеньки, придержал куртку и позвонил в дверь. Ничего, и Джонс позвонил снова. — Хей. Ничего. Постучал. — Ты тут? Он терпеливо ждал, но никто не ответил. Глупо. Конечно, нет. Этот юноша ни за что на свете не откроет ему дверь, несмотря ни на что. Только не Альфреду. Он зашёл слишком далеко, чтобы остановиться, отступить, сдаться. Он осторожно положил продукты на ступеньки, постучал ещё несколько раз и, так и не дождавшись ответа, прислонился к двери, бросив: — Я оставлю их на крыльце, хорошо? Молчание. Только сейчас он понял, насколько это абсурдная ситуация: он стоял на пороге соседнего дома, которого так отчаянно избегал, и стучал в дверь человека, которого с детства ненавидел, всего в нескольких шагах от того места, где произошёл тот инцидент. Если бы месяц назад кто-нибудь сказал, что он будет стоять здесь, он бы рассмеялся ему в лицо. И всё же он здесь. Альфред чувствовал себя чертовски глупо. Чёрт, даже если бы немец поддразнил его и открыл дверь, что бы он сказал? «Прости за собаку?». И получил бы по роже. Неуместно, неловко. Почувствовав, что злоупотребил гостеприимством, он обернулся. — Я пойду, — и сказал уже мягче. — Не забудь тут, ладно? Джонс замешкался на секунду, отчаянно желая просто иметь возможность объяснить немцу, что с этого момента с ним ничего плохого не случится. Никогда больше не случится, если он добьётся своего, никогда. Однако он не мог найти ни слов, ни мужества, и в конце концов пошёл прочь, возвращая немцу личное пространство, заметив, что видел колыхание занавески и тень в окне. Идя по улице, засунув руки в карманы и глядя на тротуар, он ощутил себя лучше. Впервые за многие годы ему вдруг стало немного легче. Он чувствовал себя храбрым и даже немного обнадёженным, потому что впервые сделал что-то хорошее со знанием того, что от отца нехило влетит, если тот когда-нибудь узнает. И ему всё равно. Плевать. Он сделал что-то сам, думая за себя, не чувствуя этой ужасной потребности подчиняться. Просто потому, что он этого хотел. Странно почувствовать себя раскрепощённым, делая хоть раз что-то хорошее. Хотелось вновь испытать это чувство, и он знал как. По возвращении домой той ночью у него уже имелся план действий и бутылка виски. Отец ждал на диване, увидев сына, улыбнулся и высоко поднял бутылку. Его глаза загорелись, но больше от вида Альфреда, чем от выпивки. Может быть, мужчина действительно любил его больше, чем показывал, или просто боялся быть брошенным, но когда Джонс предложил провести вечер дружеской попойки отца и сына, он был более чем счастлив. Счастлив в компании Альфреда. Жаль, это всего лишь фарс. Конечно, жаль, что он не мог проявить эту привязанность много лет назад. Ну и ладно. Не важно. На уме уже совсем другое. Идея, пришедшая ему в голову, оказалась настолько привлекательна, что он едва сдерживал волнение, с грохотом поставив стаканы на стол, и откупорил виски, поймав взгляд отца и улыбнувшись. Он никогда раньше не пил с ним, а тот и рад, что ему уделили немного внимания, даже не задаваясь вопросом о мотивах Альфреда. Не привыкший к крепкому алкоголю, американец сделал первый глоток, поморщившись, отец осушил уже два стакана. Он не вздрогнул и не отвёл взор, и, возможно, именно эта внезапная уверенность заставила родителя протянуть руку и дружески хлопнуть его по спине. Джонс улыбнулся, хоть желудок и скрутило от неприязни, граничащей с ненавистью. «Да, пей, старый ублюдок. Продолжай». Всё началось довольно легко, поскольку мужчина никогда в жизни не отказывался от выпивки, и чувство, что Альфред хоть раз в жизни контролирует ситуацию, будоражило. Иметь хоть какую-то власть над отцом. Быть главным в этом доме. Юноша отпил ещё. Нечто горькое и тёплое, совсем не то, но зато с каждой минутой придавало храбрости. Он не мог дождаться, пока отец напьётся. Трудно вырубить профессионального пьяницу. Тот сделал глоток, потом откинулся назад и вдруг выдал: — Куда ты постоянно пропадаешь? Я тебя давно не видел. Альфред опрокинул третий, просто потому что, и ответил, несмотря на першение в горле: — Я везде и нигде. Довольно умный, уклончивый ответ, который раньше разозлил бы отца, но теперь сын разговаривал с ним впервые за несколько недель. Спустя добрых два часа отец был изрядно пьян. Джонс оборвал себя задолго до этого, набравшись достаточно смелости и здравого смысла, чтобы понять, что ничего не добьётся, даже если будет пьян. Ещё чуть-чуть, и отец отключится. Чтобы ускорить процесс, Альфред поправил очки и хитро протянул: — И это ты называешь выпить? Вызов. Мужчина клюнул. — Парень, ты не знаешь, с кем разговариваешь, — последовал грубый ответ, и он решительно потребовал ещё. В следующий раз юноша даже не станет возиться со стаканами, а просто швырнёт ему бутылку. Ещё через час в бутылке плавала только пятая часть её первоначального содержимого, да и отец тоже плавал. Американец наблюдал за качающимся отцом, нетерпеливо приподняв бровь, чувствуя, что начинает нагреваться по большей части от волнения, нежели от градуса. «Ну же. Падай». Он ждал ответа. Тикали часы. — Альфред, — вдруг пробормотал мужчина, расслабившись после сна. — Я тебе когда-нибудь говорил… что у тебя мамины глаза? Конечно, я скучаю по ней. Жаль, что её больше нет с нами. Она была такой красивой, — он смутно улыбнулся и с глубоким вздохом рухнул на диван в пьяном оцепенении. Наконец-то. То, что Альфреда вообще не тронули его искренние слова, свидетельствовало об ухудшении привязанности, потому что Франциск не раз говорил ему об этом. Постоянно, и уже тошнило, что отец вечно напивался, вместо того, чтобы просто поговорить со своим сыном. Всю свою жизнь он мечтал, чтобы отец говорил с ним ласково. Чтобы говорил: «Я люблю тебя, сынок». Этого так и не произошло, а теперь уже слишком поздно. Плевать. Родитель продолжил лежать неподвижно. Джонс глубоко вздохнул и встал, решаясь на отчаянный шаг, что мечтал совершить ещё давно. Натянув сапоги и куртку, он открыл ящик шкафа и вытащил маленький медный ключ. Крепко сжимая его в руке, он поднялся по лестнице и толкнул дверь в комнату отца. В углу стоял запертый сундук. Юноша опустился перед ним на колени и ключом вскрыл замок, с ужасом и отвращением поёжившись. Это был своего рода военный сундук, и в нём лежали все вещи, которыми отец дорожил со времён службы. Вещи, которые Альфреду приходилось рассматривать с гордостью и благоговением. Старый револьвер, шляпа, нацистский флаг, снятый с Рейхстага в Германии во времена денацификации, сапоги, старые карты, банки с землёй из разных мест, а под всем этим — окровавленный штальхельм. Протянув вниз дрожащие руки, Альфред взял шлем и вытащил его. Глядя на него с разных сторон и подняв перед собой, заметил, что через сквозные дыры проходит свет, и попытался вспомнить, о чём вообще думал, принеся его тогда в школу. Неужели он такой глупый? Или просто невежественный? Сейчас он даже и представить себе не мог, что… В этой штуке умер человек. Глупо. Он сунул шлем под мышку, запер сундук и, направляясь к выходу, собрал все мысли воедино. Он старался представить себе мужчину, которому принадлежала эта вещь. Кто он, откуда он. Кто его семья. Как он выглядел. Сколько ему лет. Не мог, как бы ни старался. Он не видел ничего, кроме лица голубоглазого неподступного немца, что всё больше и больше завладевал вниманием Джонса. Бесшумно подходя к входной двери, Альфред бросил взгляд на диван, дабы убедиться, что отец ещё спит. Спит, и вдруг в голову пришла внезапная мысль. Мысль, что следует просто приставить пистолет к его затылку и заставить умолять, как он умолял всех немецких солдат, стоящих тогда на коленях в грязи и взывающих к своим далёким жёнам, но пощады не было. Он отогнал ужасную мысль, потому что ненавидел, но всё же обязан любить его, и вышел на холодный ночной воздух; ненависть сменилась решимостью. Он точно знал, куда идёт и что делает. И в кои-то веки он этим гордился. Путь до Центрального парка был недолгим, идя по бесконечным дорожкам, ступая по мёртвым листьям и прерывисто дыша, он искал самое уединенное и тихое место. Это казалось правильным. Юноша бродил около часа, прежде чем нашёл её, богом забытую тропу глубоко в центре, за грудой камней, и заблудился среди деревьев. Он поискал ногами мягкую землю и, наклонившись и схватив ветку, воткнул её в землю, принявшись копать. С каждой секундой с души сваливалась тяжесть, плечи становились менее напряжёнными, и, вырыв достаточно большую и глубокую яму, он взял штальхельм грязными руками. Он взглянул на него в момент странного смирения, ощущения, к которому совсем не привык, и прежде всего надеялся, что однажды этот жест будет действительно значимым для кого-то. Что кому-то будет не всё равно. Осторожно засыпая шлем землей, он также рассчитывал, что, возможно, женщина, сын или два старых родителя в Германии, проснутся утром и почувствуют себя немного спокойнее. Засыпав яму, он прикрыл её листьями и поднялся на ноги, любуясь своей работой. Потому что последнее, что осталось от этого солдата, заслуживало покоиться в тихой земле, а быть не запертым в груди ненависти презираемого отца. Джонс не сразу покинул парк и уселся на скамейку, которая выходила на площадку, наклонившись вперёд и упершись локтями в колени. Над звёздами. Какая-то мелочь. Это далеко не достойный конец. Но для начала достаточно. Он сидел на скамейке, с довольным видом глядя вдаль, на грязный клочок земли в парке, вдруг ставший священным, и с улыбкой откинулся назад, глядя в небо. Он пробыл там всю ночь, наблюдая за небесами, и надеялся, что этим поступком навсегда покинул мир своего отца. На рассвете американец вернулся домой, дав себе молчаливую клятву, что никогда больше не позволит никому думать за себя. Никогда не позволит никому помыкать собой. Никогда и никому не позволит придумывать для него оправдания. Он никогда не сделает ничего плохого только потому, что кто-то полный ненависти сказал ему, что так правильно. Он был настолько ослеплён предрассудками отца, что никогда не осознавал, что он так низко опустил другого человека. И если бы немец сейчас сдался и умер, то Альфред совершил бы убийство точно так же, как отец. Он этого не потерпит. Солдат похоронен. Остаётся только положить конец вражде между ним и светловолосым юношей. Так или иначе. Хотел ли тот этого или нет. Нельзя позволить немцу сдаться.