Acceleration Waltz

Она их отомкнула, но замкнуть Уже не властна. Ныне широко Врата отворены. Альфред ненавидел школу с самого первого дня. Несносные учителя, несносные ученики (превышающие даже его стандарт несносности), бессмысленные домашние задания, бесполезные факты, которые никогда не пригодятся в реальной жизни, более сокрушительное смирение и удары по самооценке, и он до такой степени возненавидел своё отражение в зеркале в костюме, что даже наплевал на выпускной под дождём и остался дома. Он ненавидел школу. Если и было что-то, что Джонс ненавидел больше, так это чтение. Сидя на уроках английской литературы и через силу читая «Потерянный рай», он хотел лишь одного — спрятать лицо в ладонях и завыть, потому что это настолько скучно и муторно, насколько неинтересно и непонятно. Зачем? Зачем ему это надо читать? Большую часть времени он проводил с карандашом во рту, уставившись в пространство перед собой, пока однажды учитель не попросил его прочитать отрывок. Ладони вспотели от волнения, слова шли неправильно и с заиканиями, все вокруг хихикали над ним, до безумия хотелось лишь провалиться сквозь землю. Но тут Элис, сидевшая за партой позади него, тихо воскликнула: «Не слушай, Альфред, ты великолепно читаешь!» — и, набравшись храбрости под её похвалой, он сглотнул и продолжил. Единственная строчка, что запомнилась на всю жизнь. Он не знал почему. Ныне широко врата отворены. Это означало — возможно, означало — высвобождение ада на земле. Может, он и понял это неправильно, но зато извлёк какой-никакой смысл, и именно поэтому фраза так въелась в память. Он знал об аде больше, чем хотелось бы. Он больше времени сидел и смотрел, чем пытался закрыть эти самые врата. Во всяком случае, не мог. В ту ночь странные мысли всё не давали покоя. Юноша лежал на нижнем ярусе кровати Мэттью, скрестив руки за головой, уставившись в потолок затуманенным взглядом без очков и синяком под глазом, пульсирующим от драки, и до сих пор чувствуя прилив адреналина в венах. Он был поражён самим собой, если слово «поражён» вообще подходило. Ужас бы лучше сюда подошёл, потому что он полный идиот, но он всё равно гордился собой. Он сделал больше, чем ожидал. Поднять своего врага с тротуара на ноги и идти с ним по улице бок о бок на равных было чем-то далеко не радостным. Возможно, не самые лучшие обстоятельства, поскольку оба выглядели, словно их только что автобусом сбило, но это не имело особого значения. Почти сюрреалистично было прижимать немца к себе, чувствовать его, как друга. Стоять рядом, как товарищи, — настолько странно, что он несколько раз спрашивал себя, не сон ли это. За долгое время наблюдения за немцем он запомнил в нём всё, а также окружение и мельчайшие детали последней недели. Каким серьёзным всегда был его взгляд, какой непоколебимой была его походка, каким спокойным было его поведение, каким низким был его голос. И никоим образом немец не был похож на Альфреда. Какими были его глаза, золотые в лучах летнего солнца и почти серебряные в призрачном свете уличных фонарей. Они — противоположности. Может, в словах немца не было ни капли дружелюбности, может, он просто смотрел на него своими холодными глазами и отстранялся от прикосновений, но и этого оказалось достаточно. По крайней мере, его не ударили по лицу. Не ударили, нет — он получил кое-что похуже. Я тебя ненавижу. Он знал, что немец ненавидит его, конечно, ненавидит, но слышать это от него было невыносимо… Больно. Джонс только хотел помочь. И был таким неуклюжим и бестактным. К такому выводу он пришёл, лежа на полу и размышляя. Хмуря брови, он попытался точно подсчитать, сколько ошибок совершил за такое короткое взаимодействие. Слишком много для одной руки. Он идиот. Как всегда. По словам Мэттью, он пролез в окно спальни, рухнул на пол и, переводя дыхание, пересказал эту историю. Плюс всё-таки имелся и, возможно, было даже хорошим знаком, что немец ненавидит его: между ними существует какая-то связь. Не совсем понятно, но Уильямс уверял, что если кто-то говорит, что ненавидит тебя, значит он уже давно думает о тебе, и, вполне возможно, примирение не заставит себя долго ждать. Было бы ещё хуже, если б он вообще не заговорил. Что ж. Может, канадец пытался поднять ему настроение, и слова подействовали: было приятно думать, что всё прошло не так ужасно, как он изначально представлял. Мэттью казался таким гордым, и перед тем, как провалиться в сон, прошептал: — Ты молодец, Альфред. И Альфред только улыбнулся и крепко сжал подушку. Когда Мэттью наконец заснул, он не мог заставить себя закрыть глаза, снова и снова прокручивая в голове вечер. В следующий раз он станет лучше и начнёт более уверенно двигаться вперёд. В следующий раз он найдёт слова получше. В следующий раз немец пожмёт ему руку. В следующий раз. Чувствуя надежду вперемешку с решимостью, юноша расслабился и задремал под сопение Мэттью над ним. Ночь прошла медленно и беспокойно. Снегопад наконец прекратился. Утро наступило холодное и тусклое. Тихо, чтобы не разбудить друга, Альфред поднялся на ноги с первыми лучами света, пробившимися сквозь занавески, надел очки и бесшумно поднял оконное стекло, выскользнув на морозный воздух. Новый день, новые возможности. Несмотря на тёплую пульсацию гордости и удовлетворения, которые поддерживали его всю бесконечную ночь, как только он выскочил на заснеженные улицы, всё тепло и уют спальни Мэттью остался позади, а по венам пробежало что-то ещё. Сковывающий льдом ужас. Потому что теперь оставалось лишь одно место. Дом. Маленький, тихий дом Мэттью, до краёв наполненный любовью и заботой, спокойными братьями и сёстрами и такими же спокойными родителями, не мог выдержать и приютить большого, шумного Альфреда, а Альфред никогда даже не подумает попроситься остаться, даже всего на неделю. Они не могли поддержать его, а он — выносить хрупкую среду. Мышиный дом для льва? Ни за что. Невзирая на то, что очень хотелось собрать вещи и переехать к Франциску, который говорил ему, что он всегда желанный гость, он не в силах. Француз жил один, в большом просторном доме на окраине города — идеально для него, но переехать, когда отец держит на Франциска такую обиду? Как можно навлечь ещё большую ненависть на него, уже давно страдавшего от его презрения? Бонфуа, который заботился о нём во время отсутствия отца, даже не получил никакой благодарности от того, а лишь презрительные обвинения, что Альфреда хотят «избаловать» и превратить в «нытика». А если Альфред переедет к нему сейчас? Отец этого не переживет. Сколько гневных телефонных звонков получит Бонфуа? Нельзя. Вся эта ситуация — его проблема. Ни Мэттью, ни Франциска. Рано или поздно придётся вернуться домой. Когда-нибудь Джонс отыщет своё место, но не сейчас. В юности он даже не удосужился освоить базовые навыки выживания. Как найти дом? Как оформить и подписывать бумаги? Что нужно? Как обеспечивать себя? Никак. Отец всегда заботился о таких вещах. Проще всего бросить всё и убежать, но куда? Куда убежать? А жить на улице ему бы не позволила гордость. Мерзкий факт, от которого тошнит, но он всё ещё полагался на отца. Он мог бы спокойно жить с ним с мыслью, что его больше не давят сапогом, и есть вероятность, что теперь дела пойдут лучше. Конечно. Без сомнения, Райан-старший позвонил ему глубокой ночью и рассказал обо всём, о чём растрепал ему сын, и Альфред был уверен, что каждое слово из этого разговора сейчас вертится в голове отца. А отец всё ждал. Ждал. Ожидание. Юноша даст ему понять, что больше не позволит себя контролировать. Думать за себя. Принимать решения. А отец всё ждал. Поэтому он свернул с назначенного пути, на секунду зацепившись взглядом за дом немца. Слишком рано. Нужно время, чтобы остыть. По крайней мере, одна ночь. Родной дом стоял в отдалении, очень тёмные улицы внезапно показались ему зловещими. Он хотел избежать их, но не мог откладывать это навсегда. Когда-нибудь придётся вернуться. Собравшись с духом, он подошёл к лестнице и сделал шаг вперёд, ожидая побоев и криков. Ещё шаг. Он ожидал чего-то плохого. Дверная ручка блеснула в бледном свете. Альфред уже представлял белую больничную палату и боль во всём теле. Морозные узоры на окнах. Он ожидал побоев. Как же. И всё же позже он поймёт, что на свете есть вещи куда хуже поведения немца. Опять. Несколько минут стоя перед дверью, американец заметно напрягся, повторяя про себя снова и снова, что именно будет делать, когда ворвётся в дом. Разумеется, он должен быть самоуверенным и бесстрашным, толкая дверь, топая так громко, как только возможно, и высоко подняв подбородок. При виде отца выпалить: «Да, я это сказал! Я больше не боюсь тебя, старый ублюдок!» и тогда, ошеломлённый, тот отпустил бы его. …вряд ли. Тем не менее, он будет стоять на своём. Будет храбрым. Не отступит. Не сдастся без боя. Он слишком много сделал для того, чтобы просто отпустить всё это и забыть, поэтому мнение старика уже не имело никакого значения. С этими смелыми мыслями он глубоко вдохнул, толкнул дверь и перешагнул порог. Он дома. Как и планировал, он уверенно прошёл мимо кухни в гостиную и на мгновение, ощутив под ногами ковёр, остановился в нерешительности. В комнате было темно. Лампочка над головой выключена, и единственным источником света являлся телевизор, статика которого потрескивала из-за плохого сигнала. Шторы задёрнуты. Воздух был прохладным с самого утра, жара спала. И всё же, несмотря на нервирующее потрескивание помех в ушах и слишком яркое свечение экрана, он заметил на спинке дивана седые волосы отца. Сжав кулаки и выпятив грудь, он продолжил свой боевой марш и обошёл около стены, пока не оказался прямо перед телевизором, отбрасывая тень на мужчину. Одного быстрого взгляда на него хватило, чтобы понять, что он пьян. В доску. На столе пустой стакан, такая же пустая бутылка рядом, и он, ссутулившийся, с растрёпанными волосами и помятой рубашкой, сидел, упершись локтями в колени. Альфред поджал губы и нахмурился. На полу валялась газета. Телефон в кухне был снят. Сквозь помехи он услышал заунывные гудки. В спёртом воздухе стоял запах виски. Он хотел было протянуть руку и не глядя выключить телевизор, но тут отец поднял глаза. Неизвестно, узнал ли он его со своим пропитым мозгом. Жалкое зрелище. — Хей, ты, — медленно и непонимающе начал он. Альфред встретился с ним взглядом и улыбнулся, и сквозь дымку вспыхнул свет. — О, Альфред! Я думал, это кто-то другой. Я поговорил с полковником о том, чо нам делать с теми ебучими панцерами у реки, но… бля, если я не знаю, куда он свалил, то… Полковник? Панцеры? Альфред сто раз слышал подобные истории. Спустившись вниз по реке, мы оттеснили их оттуда и скинули с моста, в городе потом подожгли сарай… Пьяное воспоминание, не иначе. Юноша вздохнул и почувствовал, как вся смелость испаряется, а воинственность так же уходит под затуманенным взглядом родителя. Покачав головой, он опустился на одно колено перед кофейным столиком и, взяв в руки пустую бутылку, устало пробормотал: — Ох, пап. Ты должен перестать пить. Завязывай уже. Прозвучало сурово, а мужчина сидел молча и неподвижно под подавляющим его разочарованием. Даже когда Альфред ожидал, что сможет постоять за себя и выстоять при выплёскивании своих мыслей и отцовских ударов, тот всегда его подводил. Он наклонился и принялся собирать листы газеты, как вдруг над ним раздался глубокий, мягкий, почти скорбный шёпот: — Альфред, они заставили тебя, да? Обомлев, Джонс поднял глаза. Отец долго смотрел на него, нахмурив брови и сжимая пальцами ткань брюк, откинулся назад и закрыл лицо руками. Альфред с трудом поднялся на ноги. …они? В комнате стало слишком холодно. И все прежние уверенные мысли улетучились, как дым, он сразу же почувствовал боль. Ожидалось что угодно, но не это. — Я не поверил, — заговорил мужчина глухо и едва понятно из-за ладоней на лице, — когда старина Райан рассказал мне, что ты сказал. Я не поверил своим ушам. Альфред держался перед ним, расправив плечи, и не поднимал бровей, стараясь выглядеть храбрее, чем себя чувствовал. Руки отца упали на колени, а глаза искрили предательством, обидой и обвинением. — О господи, просто не поверил! Что мой сын когда-нибудь скажет такое за моей спиной. После всех лет, что я провёл там, сражаясь со злом. Я гулял по пустым городам и полям, окружённый фрицами и панцерами, видел, как все мои друзья умирают прямо у меня на глазах, а мой собственный мальчик назвал бы меня трусом. Мой мальчик, которого я вырастил. Ты мог бы назвать меня как угодно, Альфред, как угодно, но только не этим словом… Трус. Он ведь сказал это, не так ли? Трус. Как странно. Не так давно он называл отца героем. Отец был трусом, как и он сам, потому что отшвырнул его в сторону, как мусор. Мой мальчик, которого я вырастил. Есть отцы, которые бросали своих сыновей в сиротские приюты после смерти их матерей. Есть отцы, которые выгоняли сыновей из домов на холодные, безжалостные улицы. Есть отцы, которые убивали сыновей. Его вырастил отец. Один. Он сын, а сыновья обязаны чтить своих отцов. И на какое-то ужасное мгновение в животе всё скрутилось, нечто, чего он не мог понять, и хотя он провёл эти последние недели, ненавидя отца и проклиная само его существование, видеть его, разорванным на куски словами собственного сына, было слишком. Его вырастил отец. Он ненавидел его. Но он тоже должен его любить. О, Господи. Что делать? И вот почему, когда родитель упал на пол, схватив Альфреда за руки и потянув его вниз, он мог только поддаться. Это так странно — сидеть перед ним на коленях, а тёплые ладони стискивали его, почти нереально, и внезапно глаза отца впились в его лицо с такой мучительной силой, что невозможно было отвести взгляд. Куда подевались те решительные слова, когда он в них так нуждался? Джонс не мог пошевелиться. Застыл в присутствии отца. Позволив ему сжать его руки и придвинуться ближе, он почувствовал тот отвратительный жар противоречивых эмоций. Отец наклонился и прошептал голосом уверенным и убедительным, как всегда: — Альфред, ты никогда не поймёшь. Надеюсь, тебе никогда не придётся об этом узнать… Я провёл месяцы под огнём, чтобы ты жил спокойно. Захваченный голосом, который управлял его жизнью с самого детства, голосом, который всегда ветром выл в мыслях, где бы он ни был, этим голосом, который всегда говорил ему, что правильно, а он ошибался, и он всегда верил в это, и теперь мог только прошептать, задыхаясь: — На что это похоже? Он был почти очарован. Мужчина покачнулся на секунду, словно намереваясь в любой момент рухнуть и уснуть, но вдруг его глаза загорелись ясностью и силой. — На зло! Если ты когда-нибудь увидишь его, то не забудешь. Вот было такое, что… ты стоишь лицом к лицу с мужчиной, — он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись, — и осознаёшь, что, смотря ему в глаза, ты смотришь на зло? На чистое зло? И как бы ты ни был напуган, ты должен продолжать идти вперёд, сбивать самолеты и сжигать города, потому что все они — зло, Альфред. Думаешь, что знаешь, кто такой герой? Думаешь, что я трус, но подожди. Подожди, пока не посмотришь ему в глаза, и всё поймёшь. В них ничего нет. Одно зло. И нужно быть настоящим героем, чтобы застрелить человека, который стоит на коленях, потому что, если отпустишь его, он вернётся к своим привычкам, и пока ты позволяешь кому-то из них жить, мир никогда не будет в безопасности. Если отпустишь его, мол, у него дома, якобы, сын или дочь, ты просто разрушишь будущее собственного ребёнка. Они не могут быть хорошими, ведь родились плохими. Они не люди, Альфред, понимаешь? Если у тебя хватит смелости увидеть это и признать, то только так ты станешь настоящим героем. Тишина. Жуткая тишина. Большие руки сжались сильнее, отец старательно улыбался, но Джонс мог лишь сидеть широко раскрытыми глазами и нахмуренными бровями, чувствуя подступающую тошноту. И на один миг… Герой. Чёрт, Альфред почти верил в это. Почти. Всё, что он видел в своём воображении, — это отец в американской форме, пробирающийся сквозь высокую влажную траву во Франции, и Европа приветствует его как героя, и никто никогда не будет задавать ему вопросов, никто никогда не будет таким невежественным, как Альфред, и не назовёт его трусом. Он почти верил в это, ощущая облегчение от переполняющей гордости. Подумать только, его отец действительно был героем. Он почувствовал себя намного лучше. Ага, конечно. Лучше? Нет. Легче. Высокая влажная трава во Франции исчезла в грязных, заснеженных улицах Манхэттена, и вместо отца он представил бледного немца, а вместо славы и гордости — отчаяние и тоска. Когда немец лежал на тротуаре, когда его рука обнимала обречённого врага, когда нужно было удержать его на ногах, было хорошо. Было хорошо, даже когда немец фыркнул, что ненавидит его, даже когда это казалось безумием, даже когда они не разговаривали, даже когда в воздухе витала враждебность. Но всё не важно: тогда он чувствовал себя хорошо. Он и не вспомнит, когда в последний раз чувствовал себя по-настоящему хорошо. Слушать отца было легче, но уже невыносимо. Он зашёл слишком далеко. Слушать его снова, даже думая, что разорвал все узы, — унизительно. Даже после того, как подобрал немца с улицы, как своего приятеля, он чувствовал, что только что повернулся и снова предал их обоих. Слова родителя звучали так искренне и уверено, будто он утверждал неоспоримый факт жизни, что немцы — зло. Снова. Он снова поглощён славой войны. В детстве он был так наивен. Сейчас же чувствовал себя глупо, стоя на коленях перед этим человеком и даже уделяя ему время. Как он вообще мог в это поверить? Немцы — это зло. Как он мог быть таким впечатлительным? Как оказался втянутым в это? Мучительный крик немца, прижимающего к груди мёртвую собаку. Тихое смирение на грани желания самому броситься под машину. Гнев и боль в голубых глазах, когда он швырнул деньги в лицо Альфреду. Как такой человек может быть чистым злом? Статический шум за спиной. Отец всё улыбался. — Я все это видел, Альфред. Я твой отец. Я единственный, кто будет заботиться о тебе. Они пытаются обмануть тебя. Они очень умны, но ты не слушай их. Не позволяй им добраться до тебя. Ты поймёшь. Как же раньше он слушал этот бред? Как раньше глядел на отца и верил его словам, гордясь? Почувствовав прилив ужаса, американец открыл рот, и ему захотелось сказать, что он столько раз смотрел в голубые глаза немцу и никогда не видел в них зла — только своё отражение. Потерянное. Напуганное. Одинокое. Безнадёжное. Беспомощное. Только себя. Он хотел это сказать. Но никак. — О, Альфред. Не позволяй им втянуть тебя в это. Они лгут, все. Не поворачивайся ко злу спиной, никогда. Иначе оно до тебя доберётся… Никогда не спускай с него глаз. Вскоре отец рухнул навзничь на диван, отрубаясь, и Альфред отшатнулся, прислонившись спиной к телевизору и вцепившись пальцами в волосы. В конце концов, он оказался трусом. Столько сценариев он прокручивал в голове, но оказавшись-таки лицом к лицу с отцом — ему же представилась прекрасная возможность поднять голос в знак протеста! — он задержал дыхание, как всегда, и позволил себе плыть по течению. Он даже не пытался плыть. Если бы он был храбр, как тот немец, он бы возразил, что настоящий герой должен помочь поверженному врагу, и нужно настоящее мужество, чтобы удержать человечность в ярости войны, и что зло — это иллюзия, избавление от которого есть только повод получить как можно больше медалей, и всё равно быть трусом, потому что ты поддался тьме, и что герои и зло идут по тонкой грани, которая иногда размывается, а иногда ты можешь по-настоящему возненавидеть зло, пока сам им не станешь. Он хотел сказать это, но никак не мог услышать свой голос. Позже Джонс сел за кухонный стол и выдал, ни к кому не обращаясь: — Ты жалкий маразматик. Трус. Впрочем, ничего не изменилось, а жаловаться — бессмысленно. В тот день Альфред не выходил из дома, ему было слишком стыдно. Это своего рода наказание — сидеть рядом с отцом, пока тот наконец не придёт в сознание несколько часов спустя, схватить его за руку и поднять на ноги, пока тот отмахивался от воображаемых демоном, сидеть и смотреть невидящим взглядом в телевизор, пока тот плёлся на кухню и непринуждённо болтал с друзьями. Он это заслужил. Он подвёл себя хуже, чем отца. Он продолжал молчать. Это так ужасно, потому что худшие вещи в истории случались потому, что люди просто молчали. Мэттью был горд. Наступил вечер, солнце начало клониться к закату, и вдруг отец встал перед ним, заслонив собой свет телевизора. — Хей, поможешь мне с ужином? Альфред едва расслышал его сквозь белый шум в голове. — Альфред? — Конечно, — раздражённо пробормотал он. Мужчина переступил с ноги на ногу. — Я гриль вытащил во двор… Или пойдём на кухню? Он неопределённо пожал плечами, и отец откашлялся. В воздухе повисло напряжение. — Альфред? Он взглянул в глаза отца, в них было что-то странное. Какая-то встревоженность. — Альфред, — начал родитель, но тот быстро отвёл взгляд и уставился сквозь него на телевизор, притворяясь глухим. — Послушай, в последнее время ты ведёшь себя странно. Не знаю почему… Странно. Спасение жизни — это странно. Ха. — …не знаю, почему ты всё это творишь, но… это лишь бы позлить меня. Не знаю почему. Я думаю, все сыновья должны время от времени общаться со своими отцами. Тебе пора отвлечься и выкинуть всю хрень из головы, чтобы ты перестал позорить нас. Позорить? Прекрасно. Он предпочёл бы быть позором семьи, чем героем. — Как бы то ни было, — сурово продолжал отец, — я приглашаю Кёрклендов на ужин. Тебе нужно отвлечься, а та девушка ничем не хуже других. Может быть, она сумеет немного тебя расшевелить. А то ты с ума уже сходишь. Знаешь, её отец в своё время служил в Королевских ВВС. Она из обеспеченной семьи, и у вас не будет проблем с деньгами. Расслабься. Я уверен, мы придём к соглашению. Соглашение. Он едва не содрогнулся от этой мысли, сузив глаза, скрестил руки на груди и горько усмехнулся: — Делай, что хочешь. Мне пофиг. Неуважительный тон повис в воздухе, а кулак мужчины неожиданно сжался у него на боку. Альфред машинально напрягся, но в итоге тот лишь вздохнул и ушёл, хлопнув дверью. Он остался сидеть. …отлично. Отец нашёл другой способ властвовать над его жизнью. Соглашение. Пусть он делает что угодно. Джонс рано или поздно отыщет выход из ситуации. Однако, отбросить гордость и убежать на улицу казалось не так уж и плохой идеей. Поднявшись на ноги, он бездумно прошёл на кухню, принявшись чистить картофель, бросая овощи в кастрюлю и видя перед глазами только одно — немец и его глаза. Он только что ушёл и снова подвёл его. И врата распахнулись настежь, как никогда прежде. Оказавшись в пространстве и унынии, механически выполняя свои обязанности на кухне, юноша не замечал течения времени и едва слышал дверной звонок, отстранённо постукивая пальцами по столу. Его вернул в реальность внезапный толчок в спину. — Ты откроешь дверь или как? Пробормотав что-то в ответ, американец нахмурился, поплёлся к двери и, на мгновение замерев перед ней, засомневался, глядя на неё с опущёнными плечами и чувством отчаяния. Он не хотел её открывать. Не хотел снова чувствовать паршивую неловкость. Ему надоело притворяться. Но тут снова зазвонили, на что отец выкрикнул его имя из кухни, и с одним глубоким вздохом он открыл дверь. — Добрый вечер! — раздались одновременно два вежливых приветствия. Он открыл рот и потерял дар речи. Элис широко улыбалась, сложив руки и хлопая длинными ресницами. Она всегда так смотрела и наблюдала. — Здорово, Артур! — послышался громкий голос за спиной, и отец Элис с порога помахал рукой: Альфред не торопился пропустить их. Девушка даже не возражала стоять перед ним: щёлкнула языком и выгнула бровь почти обеспокоенно. — О, Альфред, — промурлыкала она нежным, надменным голосом, шагнув вперёд и протянув руку. — Ты видел свой глаз? Ах, дорогой. Она провела тонкими пальцами по его щеке, как вдруг он отпрянул, заслышав едкую фразу отца: — Тот ещё грубиян! Одни проблемы от него. Глаза Элис загорелись, а её улыбка превратилась в нечто вроде насмешки, потому что он подозревал, что ей нравятся такие парни. Как неловко. — Входите, — вежливо выдал Джонс. Отец тыкнул его локтём в спину и придержал дверь. Они прошли мимо, и на какое-то ужасное мгновение ему захотелось выскочить за дверь и больше не возвращаться. Но нет. Вместо этого он последовал за ними, и всё казалось туманным и скучным. Альфред неуклюже сел за кухонный стол, тупо глядя перед собой, а Элис смотрела на него сбоку. Всегда наблюдала. Он думал, что оставил Элис в последний день школы. Как он мог знать, что она будет появляться в его жизни так часто, и всегда с этим взглядом в её глазах и тихой решимостью в голосе? Неизбежно. Отец никогда не понимал его нежелания заводить с ней роман. От её взора он чуть не содрогнулся. Элис, как всегда леди, была безукоризненно ухожена, ногти подстрижены и чисты, лицо свежо и слегка подрумянено, золотистые волосы пострижены выше плеч (она всегда любила быть резкой и непохожей на других девушек), с бусами жемчуга на шее и в бледно-зелёном платье с высоким воротником, которое идеально подходило к её глазам. Она была милой — может, лучше сказать, красивой, — этого нельзя отрицать, не будь всё так… Так… Странно. Скучно. Она прожила половину своей жизни отстранённо и была настолько скучной, что Альфред даже не мог выносить её общества, не подперев голову рукой и не борясь с желанием зевнуть. И зачастую она действительно его пугала, потому что создавалось впечатление, что она норовит высосать из него жизнь. Как сейчас. Сидя за обеденным столом, Элис вела себя так чопорно, вежливо сложив ладони на коленях, и наблюдала за ним краем глаза. Всегда наблюдала. Хотелось закричать. Девушка улыбнулась ему. Альфред откашлялся, неловко поправляя воротник, и попытался смотреть куда угодно, только не на неё, потому что, видит Бог, она больше не нуждалась в одобрении. Все ели в относительной тишине, и время от времени Элис поднимала глаза и посылала ему случайный комплимент по поводу качества его стряпни, а он лишь оборачивался на неё после слышимого отцовского «кхм» и бормотал тихую благодарность. Он ковырялся в еде, нисколько не голодный, и задумался, пока отец дружески переговаривался с Элис. Та протягивала руку за солью или перцем и слегка касалась его ладони. Глаза Элис были цвета травы. Глаза немца были цвета неба. Трава росла, а зимой умирала. Небо же оставалось неизменным. Бесконечным. Лучше бы немец так пялился на него, а не она, хотя бы потому, что каким-то образом этот напряжённый, ледяной взгляд казался немного менее ошеломляющим. И уже не так смущал. Элис знала, где он живёт, поэтому так часто и показывалась ему на глаза. Джонс знал, где живёт немец. Почему он не может делать то же самое? Просто приходить без предупреждения. Хватит ли у него когда-нибудь смелости пригласить немца на обед? Как нормальные люди. Он нахмурился, опустив вилку, и посмотрел на отца, который что-то бормотал. Чтобы немец пришёл на обед? Только через труп отца. Он выбросил эту мысль из головы и тяжело вздохнул. Элис повернулась и, наклонившись вперёд, нежно прошептала: — Ты выглядишь усталым, Альфред. Он очень устал. — Я в порядке, — проворчал он, и она накрыла его руку своей изящной ладонью. Юноша застыл на месте и отстранился бы, если бы её отец не обернулся и не расплылся в лучезарной улыбке. Секунда, и вот уже оба отца оживлённо перешёптываются. Могло ли быть хуже? Невыносимо видеть их, решающих за него его будущее. Ему хотелось вырвать руку и громко сказать: «Прости, что разочаровал, но я не заинтересован в долгих отношений», — и вопрос был бы закрыт, но под пристальным взором отца он только нахмурился и уставился в стол. Американец так непринуждённо держал немца рядом и шёл с ним по своей воле, но от одного прикосновения девушки хотелось сорваться с места и убежать. Внезапно почувствовав приступ клаустрофобии, он отодвинулся от стола и встал, тихо сказав: — Извините. Мне нужно подышать свежим воздухом. И к его огорчению, Элис вскочила вместе с ним и воскликнула: — Звучит заманчиво! Папа, я немного с Альфредом погуляю. — Хорошо, дорогая, — прозвучал ласковый ответ, и отец Альфреда тоже улыбнулся, сжимая в пальцах скатерть. Что ж. Вот они, последствия. Весь на нервах, Альфред грубо взял её за запястье и бесцеремонно потащил к двери, стиснув зубы и прорычав: — Идём. Голова уже раскалывалась. Он толкнул дверь с такой силой, что та ударилась о кирпичную кладку снаружи. Спустившись вниз по ступеням и на улицу, он отпустил её и зашагал прочь, намереваясь в прямом смысле бросить её и остыть. У неё были другие планы. — Альфред! Куда ты? Девушка последовала за ним, приподняв подол платья, чтобы не отставать от его бешеного шага, стуча каблуками по тротуару. Он ненавидел её настойчивость. — Альфред, притормози! Он ненавидел её наглость. — Ой, я сейчас туфли испачкаю! Он ненавидел её высокомерие. — Альфред! Ты меня слышишь? И ненавидел то, как она произносила его имя. Ой-фред. Он продолжал игнорировать её, но каким-то образом англичанка догнала его и крепко схватила за руку, чем обратила на себя сердитый взгляд. Она всё ещё улыбалась. — Отстань от меня! — пронзительно прорычал Джонс, тщетно пытаясь вырваться из её тисков, боясь, что она споткнётся и упадёт. В конце концов, она девушка, и не хотелось причинять ей боль. Неважно, насколько она бесила. Тишина. Элис улыбнулась ему, почти самодовольно. Будто она знала, что всё равно всегда будет побеждать. Он склонил голову и вздохнул. — Пойдём пройдёмся. Ступор. Не отрывая глаз от земли, он брёл по грязному снегу, оставшемуся со вчерашнего вечера, и девушка бодро шла сбоку, разговаривая с ним обо всём и не о чём. Альфред не слушал и даже не знал, куда идёт. Солнце готовилось к заходу, сияя ярко-красной полосой низко над горизонтом. Облака над головой розовели и вскоре темнели. — Ты в последнее время такой молчаливый, Альфред! Это на тебя не похоже. Я волнуюсь. Волнуется? Элис редко была обеспокоенной. Может, это и есть искренняя забота, потому что он знал (хотя и ненавидел признаваться в этом), что она действительно заботилась о нём, что бы он ни говорил о ней, но это чувство не было взаимным. Ей никогда не удавалось завладеть его вниманием. — Знаешь, я могу сказать, когда ты волнуешься. Я знаю о тебе всё. Она не была достаточно интересной, и временами могла быть такой же резкой, как он, и очень грубой. Их личности столкнулись слишком неожиданно. — Не волнуйся, Альфред, теперь, когда наши отцы всё обсудили, всё скоро наладится. О, я так счастлива, что ты даже и не знаешь. Ты уже представляешь наше будущее? Всё будет так, как я думала! Она захихикала, крепче сжимая его предплечье, и он почувствовал ужасную дрожь в ногах, попытавшись представить, что происходит у неё в голове. Она представляла себе большой дом, без сомнения, с зелёным двором и белым забором из штакетника, и беспокойных детей, бегающих туда-сюда. Он изо всех сил будет стараться их поймать, а она — лишь наблюдать и смеяться, как он хватает одного, выпуская из рук второго. И они будут жить всю оставшуюся жизнь в оцепенении монотонности и сокрушительной стабильности, где не будет никакого волнения, и она будет ругать его и всегда указывать на недостатки, а он — сидеть и терпеть, потому что общество говорит, что он не может её бросить… Никогда. Джонс не хотел этого. Не хотел быть навечно привязанным к нелюбимому человеку. К кому-то, с кем даже не может общаться, с кем не может быть самим собой. Она неплохая девушка. И, вероятно, с ней всё на самом деле хорошо. Да и кругом много молодых людей, желающих познакомиться с ней. Просто она никогда не вызывала у него интереса. В отличие от… Они подошли к пешеходному переходу. Золотая вспышка в лучах заходящего солнца. Альфред инстинктивно поднял глаза и замер на месте. Прижавшись друг к другу, неподалёку стояла ещё одна пара, ожидающая смены света — юноша с хорошенькой брюнеткой, вцепившейся в его руку и ведущей его так же восторженно, как его тянула Элис. Он узнал его. Немец. Джонс не мог двинуться с места, потому что одна его часть хотела броситься вперёд, дотронуться до плеча немца и спросить, как он себя чувствует, и что ещё слишком рано выходить из дома, и что нужно отдохнуть, и что он сожалеет о том, что был таким идиотом, но в то же время… Зло. Ему слишком стыдно, а в голове звенел голос отца, и он позволил ему говорить такие вещи, не попытавшись отстраниться от них. Немец, конечно, ни за что ничего не узнает, но всё равно. Он поклялся, что больше не будет этого делать. Вместо этого он промолчит. Словно почувствовав, что за ним наблюдают, Людвиг осторожно оглянулся через плечо. На его лице отображалось нечто похожее на волнение или чувство вины, словно он делал что-то очень неохотно, но, поймав взгляд Альфреда, это выражение сменилось некоторым облегчением. Будто в голове мелькнуло: «О, опять он». Затем он расправил плечи, мол, ничего необычного не произошло. Девушка рядом с ним тоже с любопытством оглянулась и, увидев, что американец смотрит на неё, застенчиво улыбнулась и смущённо спрятала лицо в рукаве пальто немца. Вряд ли это страшная пара. Элис была ещё страшнее. Собравшись с духом, ободрённый отсутствием хмурого взора, Альфред глубоко вздохнул, стараясь успокоить колотящееся сердце, дабы не упасть в обморок, но, тем не менее, высоко поднял подбородок. Машины проезжали мимо. Они не смотрели друг на друга, глядя перед собой, но явно ждали чего-то и следили. И когда Альфред осмелился оглянуться, то внезапно сконфузился. Высокий немец выглядел совершенно прилично, несмотря на виднеющиеся синяки и порезы. Очевидно, что внутри него всё ноет и сдавливает, но он ни разу не дрогнул, даже когда девушка потянула его за собой. Та девушка, которую он где-то видел, хотя точно уже не вспомнит. Было видно, что она притащила его сюда против его воли, и всё же он терпеливо гулял с ней. Юноша был бледным и более хрупким, чем раньше, возможно, переживал нелёгкие времена, но всё так же гордо держался. Заходящее солнце золотом освещало его волосы и глаза. Зло. Зло? Хотелось заставить отца понять. Что этот человек, стоящий так спокойно и гордо, тихий и смиренный, не мог быть похож на зло. Это не тот солдат, образ которого закрепился в разуме отца: в форме, весь в грязи и с винтовкой в руке. Этого не стоило бояться. В нём нет ничего злого. Лишь бы заставить отца увидеть. Альфред попытался взять себя в руки, а итальянка продолжала смотреть на него из-за своего живого щита, пока, наконец, не решилась наклониться и застенчиво и неловко прощебетать: — Привет! Элис сжала руку так сильно, словно хотела переломать ему все кости. Прежде чем он успел ответить, Байльшмидт опустил голову и тихо прошептал: — Я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала. Джонса аж передернуло от страха, но на лице немца не было злобы. Только спокойствие и покорность судьбе. Это обнадёживало. Альфред обрёл дар речи. — Что ты делаешь? — выдал он. Голос прозвучал уверенно, несмотря на бешеный пульс. Секунду погодя, брюнетка выглянула из-за Людвига, и тот небрежно пожал плечом. — Жду, когда свет сменится, — произнёс он низко и беззаботно. Американец не смог сдержать улыбки. — Да. Я тоже. И снова молчание. Элис подалась вперёд, наблюдая за теми двумя чрезвычайно критическим взглядом. Элис, такая благородная, воспитанная и надменная, поймала взгляд девушки и пристально оглядела её с головы до ног, на что та густо покраснела и спряталась. Немец оглянулся и сердито посмотрел на англичанку сверху вниз, и та быстро выпрямилась, испугавшись. Альфред улыбнулся бы, если бы не подпорченное настроение (он знал, каково быть пойманным этим взглядом), и ему потребовалась вся его выдержка, чтобы игнорировать звенящие в ушах слова отца. Отец Элис, вероятно, питал к ней такую же неприязнь. — Альфред, — вдруг прошипела она ему на ухо, — ты их знаешь? Послышалось какое-то странное пренебрежение в этом вопросе, или ему показалось, но немец напрягся рядом с ним, и понял, что это осуждение. Появился шанс, пусть и небольшой, на спасение. Со странным, злобным раздражением Джонс лукаво протянул: — Да, да, мы… мы знакомы уже очень давно, — и, подумав, добавил: — Я думал, ты знаешь обо мне всё. На мгновение она опешила, издав тихое: «ах!» и замерла. Он оглянулся, заметив, что немец выглядит немного… грустным. Всего на миллисекунду, но это успело придать Альфреду сил. Может, всё не так плохо, как он себе представлял. Может, Мэттью всё-таки прав. Он обратился к другой девушке, хмыкнув: — Спасибо, что хоть раз вытащила его. Она растянула улыбку, а немец бросил на юношу прищурённый взгляд, который мог бы сказать что-то вроде: «Пожалуйста, не нахваливай её». Альфред поступил наоборот. — Да! Тебе следует почаще выводить его на улицу. Тот аж повернулся, и за раздражением и пугающей суровостью было что-то ещё — любопытство. Недоумение. Американец не удивился бы, если бы он вдруг просто ушёл, но он только стоял с молчаливым терпением, едва ли нечеловеческим. Брюнетка подпрыгнула на каблуках, лучезарно смеясь и радуясь, что с ней заговорили. — Знаю! Но его не выведешь так просто! Он всё время ходил со мной на свидания! Она безжалостно и страстно потянула его за руку, а Людвиг лишь еле заметно вздыхал. — Я не хочу, чтобы ты с ним разговаривала, помнишь? Такой терпеливый. Девушка преувеличенно громко воскликнула и прикрыла рот рукой. Альфред пожал плечами, и, к его ужасу, свет сменился. Улица снова ожила. Движение повсюду. Сердце пропустило удар. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Чувство вины, которое он испытывал с утра, постепенно рассеивалось, но если немец уйдёт, его опять отбросит в темноту собственного сознания, и он останется наедине с Элис. — Стой, — не подумав, позвал Джонс его. Он думал, что у него будет больше времени. Он ждал. Грудь стиснула тревога, но немец наконец остановился, не оглядываясь, Альфред понял, что тот слушает. Глубоко вздохнув, он сказал как можно спокойнее: — Я даже твоего имени не знаю. Они стояли неподвижно, пока мимо них проходили люди. Немец небрежно махнул рукой в воздухе, бросив: — И не нужно. …понятно. — Может быть, в следующий раз? — с надеждой произнёс Альфред, и тот пожал плечами. — Кто знает? — последовал загадочный ответ. Упрямый ублюдок. Многообещающе. С энтузиазмом сжав кулак, он выкрикнул: — В следующий раз! Обязательно. Молчание, и вскоре Байльшмидт фыркнул и пошёл дальше, высоко подняв голову. Американец тоже двинулся, плетясь за Элис. И на этот раз он позволил ей вести себя, потому что внезапно ощутил под ногами не снег, а облака, и уже не обращал на неё внимания. В следующий раз. Немец затерялся в толпе, но всё равно был плюс — им удалось поговорить. Это даже был не разговор, а всего лишь несколько слов. Как нормальные люди. Как люди, у которых никогда не было широко распахнутых ворот. Больше, чем ожидалось. Они больше не будут стремиться ненавидеть друг друга. Достаточно. Видимо, Джонс доказал свою правоту. Или это немец до такой степени снисходителен. Или и то, и то. Альфред не святой. Людвиг не злой. Будь проклят отец со своими правилами, он сам мог решить, кто составит ему компанию, и этот юноша — тот, рядом с которым он хотел бы сейчас находиться. С каждым разом становилось немного лучше. В следующий раз. Они не друзья, ни в коем случае, но и больше не враги. Где-то посередине. Красивые глаза немца горели золотом в лучах заходящего солнца. Горизонт вдруг стал не таким тёмным, как раньше. В следующий раз.