To right the unrightable wrong

Hab' mich in dir gefangen Weiß nicht, wie mir geschieht Wärm' mich an deiner Stimme Leg' mich zur Ruhe in deinen Arm Halt mich, nur ein bisschen Bis ich schlafen kann Fühl' mich bei dir geborgen Setz' mein Herz auf dich Will jeden Moment genießen Dauer ewiglich Bei dir ist gut anlehnen Glück im Überfluss Dir willenlos ergeben Find' ich bei dir Trost H. Grönemeyer

***

После того как Шерлок рассказал ему все, что уже знал об игроках в этом деле, Джону удалось — по крайней мере ненадолго — отвлечь его от работы. Он уложил его обратно, устроив голову у себя на коленях, и мягко провел пальцами по его волосам. Шерлок удовлетворенно вздохнул и закрыл глаза. Однако передышка длилась всего около получаса. Беспокойство снова взяло верх, и детектив вернулся к ноутбуку и своим исследованиям. Джона это, впрочем, вполне устраивало: Шерлок сидел на диване, поджав ноги, почти не двигаясь, — в его состоянии это было даже к лучшему. Все шло хорошо… пока ему не пришло в голову перенести свои изыскания в реальный мир и отправиться бродить по Лондону. Но к полудню все изменилось. Раздался звонок в дверь. Миссис Хадсон, из сочувствия не желая тревожить Шерлока, сама пошла открывать. Снизу донесся голос Молли Хупер: — Кто первый наперегонки? — Я! — с восторгом откликнулся детский голос, и уже через мгновение быстрые маленькие ножки застучали по ступенькам. Рози влетела в комнату и, сияя от радости, бросилась к Джону, который оказался ближе всех. — Папа! На этом слова, кажется, закончились. Джон подхватил дочь и, смеясь, закружил ее, на что Рози ответила звонким визгом. Когда он опустил ее на пол, девочка так же стремительно бросилась к Шерлоку. Тот поспешно отложил ноутбук и поднялся с дивана, чтобы встретить ее. Он знал, насколько бурно она выражает свои эмоции, и понимал, что на полной скорости она вполне может сбить его с ног. Но все равно не ожидал, что она с такой силой и радостью налетит на него. Удар пришелся внезапно. Шерлок болезненно скривился, резко втянул воздух, непроизвольно согнулся и потерял равновесие — к счастью, упав на диван вместе с Рози. Он был благодарен, что девочка, похоже, ничего не заметила. Она уже сидела у него на животе, смеясь и возбужденно восклицая: — Это было круто, папа! Давай еще раз! В этот момент в комнату вошла Молли. Сначала она тоже невольно улыбнулась, но, взглянув на лицо Шерлока, сразу побледнела. — Все в порядке? Ты не ушибся? — осторожно спросила она. Ее взгляд скользнул к ране на его лбу, но она не решилась задать прямой вопрос. Не отвечая ей, Шерлок аккуратно поставил Рози на ноги и с заметным усилием поднялся сам, на этот раз без привычной легкости. Молли уловила выражение его лица. Она знала его достаточно давно, чтобы понять: сейчас лучше не задавать лишних вопросов. Поэтому она повернулась к Джону, который тоже предпочел сделать вид, что ничего не заметил. — Мы только что были в Сент-Джеймс парке, — сказала она. — Рози кормила птиц и много бегала. Думаю, она хорошо провела время, так что остаток дня у вас пройдет спокойно. Но Молли ошиблась. Девочка была слишком возбуждена и не собиралась ни играть тихо, ни тем более отдыхать. Рози всегда с радостью оставалась у миссис Хадсон или у Молли и привыкла к тому, что в такие моменты рядом нет обоих ее отцов. Но сейчас она была слишком счастлива, что они снова все вместе. Она носилась по квартире, смеясь, но, так и не сумев уговорить ни Шерлока, ни Джона присоединиться, решила действовать иначе. Подбежав к Шерлоку, она дернула его за руку. — Папа, пойдем. Музицировать. Шерлок оторвал взгляд от ноутбука. Пожалуй, сейчас действительно не время для работы. Он не ответил сразу, и Рози, не дожидаясь, забралась к нему на колени. Ему пришлось поспешно отложить ноутбук, чтобы тот не упал. Но едва устроившись, девочка обвила его шею тонкими руками и мягко поцеловала в щеку. — Пожалуйста, папа, скажи да. Мысль о том, чтобы играть на скрипке, совсем его не радовала. Все по-прежнему болело, тело протестовало против каждого движения. Падение с Рози только усугубило это. Но серо-голубые глаза девочки так светились ожиданием, что у него не хватило духу отказать. Он невольно усмехнулся. Кто бы мог подумать, что однажды такой крошечный человек будет так уверенно распоряжаться им. Он поднялся, подошел к скрипке, стоявшей на своем месте, вынул ее из футляра и начал настраивать. Натягивая смычок и проводя по нему канифолью, он слушал, как Рози взахлеб рассказывает, какую песню хочет услышать первой. — Во-первых, I like the flowers, — решительно объявила она. Детские песенки не входили в любимый репертуар Шерлока, но он послушно начал играть. Рози закружилась по комнате, напевая вполголоса: — Мне нравятся цветы, мне нравятся нарциссы, мне нравятся горы… Джон засмеялся, прячась за газетой, которую листал, но Шерлок видел по его глазам, что он в полном восторге. Он и сам был ничуть не лучше. И, к его удивлению, играть оказалось не так больно, как он ожидал, так что за первой песней последовали другие — каждая по просьбе Рози. Она неутомимо пела и танцевала под его игру. В конце концов силы ее иссякли. Она притихла, прислонилась к ногам отца и стала слушать. Теперь Шерлок сам выбирал мелодии и постепенно растворился в них. Наступил редкий момент тишины и покоя, которым наслаждались все трое. Казалось, время на мгновение остановилось и не осталось ничего, кроме музыки. День незаметно перешел в вечер. Шерлок играл еще долго. Джон то слушал, то возвращался к чтению, пока Рози раскладывала на ковре всех своих маленьких фигурок и животных, исчезая в собственном мире — до тех пор, пока не настало время ужина и сна. — Так, барышня. Пора спать. — Джон хлопнул в ладоши. — Но я совсем не устала, — возразила дочь. Джон едва сдержал улыбку. Рози, хоть и неохотно, все же надела пижаму и почистила зубы, но затем попросила еще немного посидеть с ними на диване. Он позволил. Она слишком скучала по таким вечерам и теперь хотела наверстать упущенное. Но уже во второй раз начала клевать носом. — Хватит на сегодня. Завтра нам всем придется рано вставать. Иди наверх. — Только если папа сыграет еще одну песню. Джон вопросительно посмотрел на Шерлока. Для него тот сегодня и правда был необычайно осторожен — щадил себя. Но было ясно: каждое движение все еще давалось ему через боль. Пока Шерлок колебался, Джон мягко сказал: — Знаешь, дорогая, папа сегодня не очень хорошо себя чувствует. Давай ты пожелаешь ему спокойной ночи здесь, а я отнесу тебя в кровать. Рози посмотрела на них обоих — почти отчаянно. — Вы оба. И папа сыграет песню. Ну пожа-а-алуйста! Перед таким взглядом не устоять. Даже Шерлок. — Пойдемте, — сказал он. — Я сейчас приду. Джон поднял сияющую дочь и понес ее наверх, а Шерлок снова взял скрипку. Он на мгновение задержался, переводя дыхание, прежде чем последовать за ними. Когда он поднялся, Джон уже заканчивал читать вечернюю сказку. Сидя на краю кровати, он закрыл маленькую книжку с картинками и положил ее в стопку рядом. Он поцеловал Рози. — Спи спокойно, моя дорогая. Пусть тебе приснится что-нибудь волшебное. — И от папы поцелуй, — попросила она. Шерлок провел рукой по ее мягким светло-русым волосам и наклонился к ней. Удовлетворенная, Рози устроилась поудобнее и подтянула одеяло к подбородку. — А теперь играй, папа. Шерлок едва заметно улыбнулся и слегка поклонился. — Как прикажете, миледи. Он поднял скрипку к плечу и начал играть — тихо, сдержанно, почти меланхолично. Джон хорошо знал этот мотив: Шерлок часто играл его по вечерам для Рози, и она обожала его. Но ни названия, ни автора, ни даже происхождения этой мелодии он не знал. Шерлок сыграл ее дважды, затем в третий раз — пока веки ребенка не начали слипаться. Когда он дошел до конца в четвертый раз, ровное дыхание Рози ясно показало: она уже крепко спит. Детектив опустил инструмент и задумчиво посмотрел на девочку. Рози была поразительно похожа на Мэри — почти ее отражение, только глаза у нее были как у отца. Но сходство было не только внешним. Она была не по годам умна, сообразительна и обладала какой-то отчаянной смелостью: ни одно дерево не казалось ей слишком высоким, ни одна игра — слишком опасной. И в то же время она тянулась к музыке и могла слушать игру Шерлока с терпением, которого не проявляла больше ни в чем. Она любила Джона — глубоко, безоговорочно — и с той же естественной доверчивостью перенесла эту любовь на Шерлока. Это оставалось для него непостижимым. Его сердце принадлежало этому ребенку — как и ее отцу. Но как получилось, что эти двое так безоглядно любят его, он до сих пор не мог понять. Сам факт этого был для него чем-то вроде дара — теплого, почти болезненного в своей ценности. И все же в этом чувстве всегда оставалась заноза: напоминание о том, что оба — те, кого он любит, — слишком часто оказываются в опасности. Он снова и снова отталкивал эту мысль. Если позволить ей укорениться, она сведет его с ума. Он не мог отказаться от своей работы — так же, как не мог исключить Джона и Рози из своей жизни. И даже тогда это не дало бы им полной безопасности. — Что это за песня? — голос Джона неожиданно вернул его к реальности. — Ты столько раз ее играл, а я ни разу не спросил. — «Казачья колыбельная». С Кавказа, — ответил Шерлок, не отрывая взгляда от Рози. Веки девочки едва заметно дрогнули. Джон тихо усмехнулся. — Откуда ты знаешь русские колыбельные? У тебя была русская няня? — Нет. Шерлок не улыбнулся в ответ. Его лицо вдруг стало серьезным. Джон внимательно посмотрел на него. — Что-то не так? Они могли говорить спокойно: разбудить Рози сейчас было почти невозможно. Шерлок на мгновение замолчал, затем заговорил: — Это было в Беларуси. Когда меня… не стало. Разгромить сеть Мориарти оказалось сложнее, чем я рассчитывал, и не все шло по плану. Во время одной операции меня подстрелили. Ничего серьезного — ранение легкое. Но я сорвался со склона и сломал ногу. Было темно, и они меня не нашли. До сих пор не понимаю, как мне это удалось, но я добрался до дороги и остановил машину. Нужно было успеть к контакту до рассвета — прежде чем люди Мориарти закончат начатое. Он отвел меня к врачу. Тот был немногословен и не задавал вопросов. Ты бы, наверное, назвал его скорее мясником, чем медиком, но свое дело он знал. Малоберцовая кость осталась цела — перелом был в голени. Он вправил его, обработал и занялся остальными ранами. Шерлок говорил ровно, почти без интонации. Но Джон слишком хорошо понимал, что это значило на самом деле. Добраться до дороги с такой травмой — в одиночку — означало пройти через ад. Он хотел посмотреть на него, но Шерлок упрямо не поднимал глаз, продолжая смотреть на Рози. — Прогноз был хороший: нога должна была срастись без последствий. Но на несколько недель я был полностью выведен из строя — не мог ни продолжать расследование, ни даже позаботиться о себе. Контакт нашел женщину, которой отчаянно нужны были деньги и которая согласилась меня спрятать. Она жила в небольшой квартире с тремя детьми и матерью. Одна гостиная, три спальни — больше ничего. Меня устроили в комнате бабушки, а она спала с детьми. Я почти все время лежал один. Только иногда женщина заходила проверить, как я. Но стены были тонкие — я слышал все. У Джона сжалось сердце. Ему стоило усилия не притянуть его к себе. Сколько он там пролежал? Шесть недель? Восемь? И даже когда смог двигаться, все равно оставался заперт в одной комнате — невидимый, изолированный. Почти как в тюрьме. Шерлок продолжал, не глядя на него: — Старушка часто пела. У нее был удивительно приятный голос — несмотря на возраст. Это было одним из немногих, что помогало отвлечься. Она сидела с детьми, пока их мать работала. Вечером укладывала их и каждый раз пела им эту песню. Они спали в соседней комнате. Мне нравилась мелодия. Иногда старший мальчик заходил ко мне. Ему был интересен незнакомец, о котором нельзя говорить. Но бабушка сразу его уводила. Однажды я спросил ее про песню. Она сказала, как она называется. И что ее знают все. Шерлок замолчал, уставившись в пустоту. Они никогда не говорили о том времени, когда он был мертв. Потеря тогда едва не сломала Джона. Теперь он понимал — и принял. Но они оба избегали этих воспоминаний. Слишком многое в них оставалось живым. Джон осторожно провел рукой по его спине. Шерлок едва заметно качнул головой. — Это в прошлом. Джон и без того сделал достаточно выводов из язвительных слов Шерлока. Ему вовсе не нужно было знать, насколько все было на самом деле страшно — и как близко это стоило тому жизни. — Отпусти его. На мгновение между ними повисла тишина. Затем, чтобы отвлечь их обоих от тяжелых мыслей, Джон спросил: — А о чем она? Шерлок тихо фыркнул — внешне уже почти невозмутимый. — О чем ей еще быть? Это колыбельная, Джон. Ребенку предлагают закрыть глаза, над колыбелью светит луна, мать поет, чтобы он уснул. Он снова осторожно провел рукой по волосам Рози. — Впрочем, это только первый куплет. Дальше… текст может показаться многим довольно тревожным. Там говорится об угрозах, о врагах, которые могут навредить ребенку и его семье. Но вместе с тем — о том, что родители будут оберегать его, пока он сам не сможет постоять за себя. Хотя песня не оставляет сомнений: этот день обязательно настанет. Давно Шерлок не вспоминал эту мелодию. Но с тех пор как Джон и Рози поселились с ним на Бейкер-стрит, она вновь всплыла в памяти. Иногда ему казалось, что эта песня слишком точно отражает их жизнь. Он слишком хорошо знал, насколько жестоки и беспощадны бывают преступники. Их редко что-то останавливает, даже беззащитный ребенок. Он стал уязвимым, впустив людей в свою жизнь. В каком-то смысле одиночество было защитой: тому, у кого никого нет, нечего терять. Но теперь его окружали люди, которые значили для него больше, чем он сам. Поэтому много лет назад он дал себе обещание: защищать тех, кто ему дорог, до последнего, любой ценой. Особенно этих двоих, которые сейчас были рядом с ним. Спи ж, пока забот не знаешь, баюшки-баю… Жизнь учит каждого. Иногда мягко, иногда слишком больно. Но избежать этих уроков невозможно. Шерлок еще раз посмотрел на спящую девочку. Только не сейчас, малышка Ватсон… пожалуйста, только не сейчас.

***

Они снова спустились по лестнице. Пока Шерлок убирал скрипку, Джон подошел к нему и мягко провел ладонью по его спине. — Что будем делать? Может, тоже ляжем? Ты, конечно, сегодня отдыхал… но не так много, как мне хотелось бы. Шерлок обернулся и притянул его к себе. — В спальню — да. Но я думал не только об отдыхе, — тихо, с ленивой улыбкой произнес он. Джон внимательно посмотрел на него, пытаясь поймать его взгляд. — Ты уверен? — негромко спросил он. — Ты правда в состоянии… сейчас? Шерлок молча кивнул. Ему нужно было доказать — себе, прежде всего, — что никто и ничто не имеет над ним власти. Что между ним и этим человеком ничего не может встать. Он жадно поцеловал Джона, наслаждаясь тем, как тот отвечает ему. Он хотел быстро подтолкнуть его к спальне, но Джон не спешил. Лишь когда Шерлок совсем потерялся в поцелуе, тот слегка подтолкнул его, двигаясь вместе с ним — медленно, не отрываясь от его губ. Шерлок закрыл за ними дверь, прислонившись к ней спиной. Их губы по-прежнему не размыкались. Свет они включать не стали. Хотя окно не выходило на улицу, вездесущие огни большого города не давали комнате погрузиться в полную темноту. Шерлок едва различал перед собой Джона, но даже в этих сумерках видел его глаза, поблескивающие, словно зеркало, в котором отражался он сам. Он почувствовал, как Джон расстегивает пуговицы его рубашки. Будто хотел свести его с ума. Медленно, словно в замедленной съемке, он расстегивал одну пуговицу за другой, пока, наконец, не стянул рубашку с плеч высокого мужчины. Избавиться от футболки Джона было проще простого. Шерлок стянул ее через голову и небрежно уронил на пол. Джон тихо рассмеялся. — Что же ты сегодня такой нетерпеливый? Его чуткие пальцы скользнули по лицу Шерлока, затем вниз по телу и снова вверх. Прикосновения были едва ощутимыми, словно он боялся причинить боль. Шерлок слегка вздрогнул — по коже побежали мурашки. Его руки тоже скользнули по туловищу Джона, и тот в ответ с наслаждением закрыл глаза. Шерлок медленно направился к кровати. Руки Джона переместились к поясу его брюк, расстегнули их и осторожно спустили вниз. Нижнее белье отправилось за ними. Шерлок освободил лодыжки от мешающей ткани. Теперь Джон прижимался к нему плотнее, но по-прежнему был предельно осторожен. Шерлок притянул его к себе и шумно втянул воздух. Торс Джона был обнажен, но на бедрах все еще оставались джинсы. Джон снова тихо рассмеялся. Поначалу Шерлок растерялся. Но в этом смехе не было насмешки — только тепло и ласка. Шерлок опустил голову и начал нежно покусывать кожу на его шее. Джон на мгновение отпустил его, затем прошептал: — Ложись. — И мягко притянул к себе. Шерлок оторвался и растянулся на матрасе. Полумрак окутывал их обоих. Конечно, Джон знал о шрамах, напоминавших Шерлоку о жестоких пытках в Сербии, но тот предпочитал, чтобы их не было видно. Взгляд, который появлялся у Джона после, причинял слишком сильную боль. Хорошо, что они не стали включать свет. Джон так и не расспросил его о том, что произошло. Вероятно, он видел достаточно подобных травм и догадывался, откуда они. Ему важно было знать только где и как долго. Шерлок не хотел больше видеть то выражение, которое появилось на лице Джона, когда он их заметил. Смесь горя и гнева — и Шерлок был уверен: окажись его мучители рядом, Джон убил бы их голыми руками. Он отогнал мрачные мысли и полностью сосредоточился на происходящем здесь и сейчас. Он услышал, как Джон, шурша, избавился от остальной одежды, положил голову на руки и стал ждать, что тот сделает дальше. Джон вдруг оказался над ним, не прикасаясь к телу. Он лишь оставлял легкие поцелуи на чувствительной коже за ухом и медленно прокладывал дорожку вниз по шее. Шерлок закрыл глаза, облегченно выдохнул и вытянул шею, давая больше пространства для ласк. Джон на мгновение задержался, и, хотя Шерлок не видел его, он почувствовал, как тому нравится, что он полностью отдается его поцелуям. Зубы Джона легко коснулись кожи, и снова по всему телу Шерлока пробежала волна. Джон был великолепен. Шерлока снова и снова поражало, как ему удается почти невесомыми прикосновениями сводить его с ума. Кожа — самый большой орган тела. Его чувства были острыми, и вряд ли кто-то мог так же, как он, воспринимать и обрабатывать сигналы, которые она посылала. Почему здесь должно быть иначе, даже если до сих пор он пользовался ими меньше, чем другие? Однако он не рассчитывал на то, насколько виртуозно Джон умеет с ним обращаться. Стоило Шерлоку позволить — и тот без труда заставлял его разум замолчать. Это был волнующий опыт: бесконечный поток мыслей обрывался. В голове становилось тихо — оставалось только чувствовать. Шерлок просто сдался. Это был единственный случай и единственный человек, с которым он мог позволить себе так потеряться. Он уделил плечам столько же внимания, сколько и шее, и теперь рассыпал поцелуи вдоль позвоночника. Шерлок тихо застонал, когда Джон наконец спустился ниже — к ягодицам, — ласково касаясь губами кожи, и слегка раздвинул его бедра, чтобы дотянуться до их мягкой внутренней стороны. Но когда Джон начал целовать и там, он едва удержался. Кровь уже давно прилила к низу живота. То, что он лежал на животе, нисколько не облегчало положения. Он подтянул одну ногу и слегка повернулся, давая своему возбуждению наконец пространство — оно становилось все настойчивее, болезненно твердым. То, что делал сейчас Джон, было прекрасно, но ему нужно было больше. Он хотел почувствовать его целиком. Шерлок окончательно перевернулся на бок и, несмотря на боль, притянул его к себе так, что их тела соприкоснулись, и они начали тереться друг о друга. Оба выдохнули и медленно, почти лениво задвигались бедрами. Шерлок сипло застонал. Ему было хорошо. Именно это ему и было нужно. Он жаждал этого. Жаждал Джона. Он услышал, как тот произнес его имя, и сильнее прижался к нему. Обеими руками он обхватил лицо Джона. Его губы нашли его губы, и их языки сцепились в жадном, беспорядочном движении. Рука Джона скользнула между ними и уверенным движением начала двигаться вверх-вниз по его твердости. Шерлок беззвучно застонал в поцелуй. Одну руку он опустил с его лица и стал ласкать его в ответ тем же ритмом. Поцелуй Джона стал глубже, рванее, и сквозь него прорвался хрип. Шерлок почувствовал, что тому сегодня понадобится совсем немного времени, чтобы дойти до предела, и слегка ускорил движения, крепче сжимая пальцы. Но сам он отставал. Будто все время видел край — почти касался его, но не мог пересечь. Иронично. Джон, который не хотел спешить, сейчас, возможно, пожалеет о том, что все происходит так быстро. А он сам, желающий разрядки, не мог ее достичь. С его губ сорвался вздох: — Крепче, Джон… сильнее… Тот послушно ускорился, но этого оказалось недостаточно. — Еще… — вырывались лишь обрывки слов. — Нет. — Голос Джона тоже сорвался в хрип. — Нет, Шерлок. Я не хочу причинять тебе боль. — Просто… сделай это… уже… Джон не собирался выполнять его просьбу — и тогда Шерлок сам перехватил его руку, сжав ее крепче. Это было слишком резко, почти больно. Но он этого хотел и продолжал сжимать себя рукой Джона. Он почувствовал, как тот внезапно замер, и с его губ сорвалось имя Шерлока. Жар внутри нарастал, собираясь в тугую, почти невыносимую точку. Шерлок еще несколько раз толкнулся в его руку. А затем его захлестнула волна наслаждения, и он изо всех сил вцепился в руку Джона.

***

Он прислушивался к своему хриплому дыханию и ждал, когда Джон придет в себя. Джон сразу же выскользнул из постели, подал ему рубашку, сам потянулся за футболкой. Шерлок почти машинально выпрямился, но даже когда дыхание выровнялось, ни покоя, ни облегчения он не почувствовал. Вместо этого внутри начало нарастать другое — глухой гнев, отчаяние, будто что-то сжимало грудь и не давало вдохнуть. Он должен был быть выше этого. Выше того, что Локк и его люди о нем думали. Выше того, что они сделали. Но не получалось. Полагаться на чувства — опасно. Но выбора не было. Нельзя решать за другого и оставлять его в неведении. Значит, нужно было принять и это: стоит только открыться, дать волю своим чувствам к Джону — и наружу прорвется все, что накопилось внутри. Выходило, что за светлым неизбежно следует тьма. За положительными эмоциями следуют отрицательные, и загнать их обратно уже не получится. Редко бывало, что он терял над собой контроль. Но теперь он сам открылся — и не мог с этим справиться. И всякий раз, когда контроль ускользал, он замыкался в себе и начинал защищаться, пусть даже только внутренне. Но сейчас было иначе. Не здесь и не сейчас, потому что единственный, на кого могли обрушиться его эмоции, был Джон, а ему меньше всего на свете хотелось причинять ему боль. Нет, только не ему, не этому человеку, которого он так любил, который был нужен ему, как воздух. Он должен вернуть себе самообладание, чего бы это ни стоило. Джон не понимал, что происходит у него внутри. И Шерлок не мог об этом говорить. Это ранило бы Джона, потому что это касалось их обоих. Если бы он мог, он бы вообще не подпустил к нему ничего, что способно причинить боль. Он уронил голову ему на плечо и попытался подавить в себе все, что поднималось. Но тело не подчинилось. Его начало неудержимо трясти, словно оно само пыталось избавиться от напряжения, с которым он больше не справлялся.

***

Джон держал его, не произнося ни слова, пока дрожь не утихла. Таким он Шерлока еще никогда не видел. К изумлению Джона, тот оказался удивительно ласковым и нежным любовником. Та грубость, к которой он привык, будто исчезла. Он действительно не понимал, что его так мучает. Что-то ранило его — и гораздо глубже, чем любые физические повреждения. Что могло причинить такую боль? Шерлок не стал бы говорить об этом, даже если бы Джон настаивал, и тем более сам. Джон не мог винить его. Он и сам не умел облекать свои чувства в слова. Встретились два одиночества, с легкой усмешкой подумал он. У Шерлока всю жизнь был только один способ сказать то, для чего не находилось слов: музыка. Когда он играл на скрипке, особенно свои собственные вещи, не оставалось ничего, что он не мог бы выразить. Джон вспомнил бесчисленные дни, когда сам сидел в глубокой темной яме, а Шерлок играл, пока не вытаскивал его обратно. Так было с самого начала, с их знакомства, и Джон был благодарен ему за это всем сердцем. Многие тяжелые дни и ночи становились куда легче благодаря этому. Шерлок, каким бы красноречивым он ни был, не умел утешать словами. У него была только музыка. И в какой-то момент Джон понял, что с самим Шерлоком он ведет себя точно так же. Слова доходили до его разума, но не до сердца. Тогда как даже самое легкое прикосновение могло задеть в нем что-то глубоко внутри. За холодной и резкой внешностью скрывался человек — очень чувствительный и ранимый. Поэтому, если он хотел его утешить, слова были бесполезны. И Джон делал единственное, что мог: крепко обнимал его, прижимая к себе, и медленно проводил рукой между лопаток. Пальцы скользнули по многочисленным шрамам на его спине. Мы оба носим свои шрамы, подумал Джон, и внутри, и снаружи. Но они нас не сломали. Мы разбиты, но не уничтожены. Он поцеловал его в висок. — Я люблю тебя, — тихо сказал он. — И я больше никогда тебя не отпущу.