To right the unrightable wrong

Du siehst, der Wind hat sich gedreht, Die falschen Freunde fortgeweht. Und ihre Treu und ihre Versprechen. Auf einmal ist es bitter kalt, Und wieder brauch ich deinen Halt, Um nicht zu zweifeln, um nicht zu zerbrechen! In einer Welt, in einer Zeit, Wo Falschheit und Verlogenheit. Eitel blühn und gedeihn an allen Enden. Wo jeder eilig sein Wort bricht. Im Augenblick da er es spricht, um rasch den Mantel mit dem Wind zu wenden. Hilf, mir grade zu stehn, Hilf mir, die Wahrheit zu sehn, Hilf mir, mich gegen den Strom zu drehn Hilf mir den schweren, den graden Weg zu gehen! R.Mey

***

— Ты все получил? — Шерлок поднялся с площади перед магазином, где Гарри обычно сидел и просил милостыню; здесь он почти видел его последние четверть часа. Большая черная собака, лежавшая рядом и блаженно принимавшая его ласку, тоже поднялась, приветствуя хозяина. Гарри кивнул. — Угу. Я еще упаковал кое-что поесть. Столько, сколько влезло в сумку. Тебе стоит лучше о себе заботиться. Ты уже начинаешь походить на ходячий скелет. Шерлок фыркнул. — Ты преувеличиваешь. Еда была второстепенной — как и сон. В последние дни у него почти не оставалось времени ни на то, ни на другое. Но Гарри не дал себя провести. — И все же. Ты плохо выглядишь. И не сможешь сделать то, что задумал, если начнешь загибаться от голода, потому что твое тело сдаст. Детектив взял пухлую хозяйственную сумку, которую тот протянул ему, кивнул и направился к своему нынешнему убежищу. Дорога измотала его до предела. С одной стороны, это делало его маскировку почти безупречной, но, чтобы появиться среди бела дня рядом с Мейсоном, ему нужно было привести себя в порядок. Он уже носил с собой форму транспортной компании. Теперь оставалось умыться, сбрить бороду и, главное, как следует вымыться. Душ был бы идеален — он вынужден был признать, что почти тоскует по этому достижению цивилизации, — но приходилось обходиться тем, что есть. Гарри снабдил его свежим бельем и разными средствами гигиены из «Теско». В тайнике не было отопления, но, по крайней мере, имелась проточная вода — пусть и холодная. Стоять нагим и мокрым в комнате было неприятно. Кожу покрыли мурашки, зато он наконец снова почувствовал себя человеком. Так он не сможет делать каждый день. В следующий раз хватит пригоршни воды, чтобы умыть лицо, и немного дезодоранта. К тому же ему предстоит лишь краткий контакт с людьми, а от той роли, которую он играет, никто не ждет безупречного внешнего вида. Он взглянул на часы. Еще полчаса. Нужно успеть вовремя. К тому моменту волосы, вероятно, уже высохнут. И все же ожидание раздражало. Он вздохнул. Половину времени он вынужден ждать. Но в этом и состоит охота: выжидание подходящего момента — один из ее важнейших элементов. Если бы только было чем заняться. Он мрачно улыбнулся. В конце концов, его добыча у него прямо перед носом.

***

— Посылка доставлена. Босс должен подписать. Швейцар раздраженно посмотрел на высокого темноволосого мужчину в курьерской форме, стоявшего перед ним, и упрямо не желал забирать посылку — вернее, тяжелый конверт, который тот держал. В конце концов он даже попытался жестами объяснить этому человеку, что сейчас не сможет ни с кем связаться: у всех обеденный перерыв. Босс никогда не уходил из компании на обед, но в это время никого не принимал, если только сам заранее не назначал встречу. Раньше такое случалось, но в последнее время — все чаще. Тогда он либо встречал клиентов прямо у ворот, либо ждал их у дверей административного здания, пустого, если не считать его самого, и запертого. Швейцар попробовал еще раз: — Все ушли. Босса нет. Давай сюда посылку. Почему они не нанимают людей, которые хоть немного говорят по-английски? Создавалось впечатление, что этот человек не понимает ни слова из сказанного, а лишь прокручивает в голове несколько заученных фраз. На самом деле ответ был очевиден: они не брали никого более квалифицированного, потому что никто не хотел этой работы — кроме нескольких совсем отчаявшихся. Паршивая работа, еще хуже оплачиваемая, и к тому же с требованием всегда все делать вовремя, хотя это почти никогда не удавалось. — Дай мне посылку. Мужчина снова покачал головой. — Босс должен подписать. — Тогда тебе придется ждать. Долго ждать. Похоже, он понял, потому что энергично закивал. — Я жду босса. Швейцар махнул рукой, указывая направление: — Вон тот дом. Дверь закрыта. Жди. И снова кивок. — Я жду босса. На этом разговор закончился. Швейцар оставил его в покое. Возможно, бедняга даже был рад этому вынужденному перерыву.

***

Зажав конверт под мышкой, Шерлок быстро пересек двор. Швейцар смотрел ему вслед, но из своей будки не видел входа в административное здание. А поскольку вокруг было пусто, никто не заметил, как сыщик осторожно надавил на дверь и, когда та не поддалась, вытащил из куртки ключ, быстро отпер замок, проскользнул внутрь и сразу же запер за собой. Шерлок огляделся. Впервые он видел прихожую при дневном свете. Большое окно свободно пропускало свет, словно выставляя помещение напоказ. Любой, кто находился внутри, был бы хорошо виден снаружи. Шерлок поспешил через комнату к лестнице. Наверху царила та же пустота. Дверь в кабинет секретарши была закрыта. Ни задвижки, ни защелки — только круглая неподвижная ручка. Осторожно Шерлок вставил в щель свое удостоверение — пластиковую карточку, подтверждавшую личность Томаса Анкрофта, водителя доставки FedEx. Тихий щелчок — и дверь поддалась. Она оказалась не заперта, что значительно упрощало дело: вообще-то он рассчитывал взламывать замок. Он бесшумно закрыл за собой дверь. Дверь в кабинет Мейсона была приоткрыта. Изнутри доносились приглушенные голоса, звук захлопнувшейся двери, короткие гудки. — Там что-то было, — раздался настороженный голос. — Может, кто-то есть в комнате? Шерлок замер, не смея шевельнуться. Он сразу узнал говорившего: Луи Ла Ротье. — Нет, — отмахнулся собеседник. — В перерыве в этом здании никто не остается. Никто, кроме меня. Это строгое правило, которого придерживаются уже много лет. К тому же вы сами видели, что я запер дверь внизу. Посторонний сюда попасть не может. Значит, здесь никого нет. Это одно из старейших зданий в Ройял Парке, хотя сейчас на него почти не обращают внимания. Мой прадед построил его в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Балки на чердаке иногда ведет — они могут трещать и скрипеть от старости. Это был Саймон Мейсон. — Хорошо. Надеюсь, вы правы, — продолжил Ла Ротье, возвращаясь к делу. — Я связался со своим заказчиком. Он снова увеличивает предложение — на пятьдесят тысяч. Ручка тихо заскрипела по бумаге. — Записывайте. Вы снова в игре, но все же поговорите с ним еще раз — насколько далеко он готов зайти. Боюсь, ваши конкуренты снова вас обойдут. — Вы действительно хотите продолжать в том же духе? Каждый день — по одному предложению, и только от одного из нас? Вас не беспокоит, что время уходит? Ла Ротье не смог до конца скрыть раздражение. Мейсон тихо рассмеялся. — Не беспокойтесь, мы уже приближаемся к финишу. По моим сведениям, Майкрофт Холмс будет за границей еще как минимум три недели. А его брат исчез с радаров — скорее всего, он тоже где-то на другом конце света, — так что больше не сможет нам помешать. — Вы действительно в это верите? — сомнение Ла Ротье было трудно скрыть. — Вы всерьез считаете, что таким способом можно просто устранить кого-то вроде Шерлока Холмса? — Можете не сомневаться: он больше не доставит нам хлопот. — В голосе Мейсона звенела самодовольная уверенность. — Он больше не может свободно передвигаться по этой стране. То же самое касается и большинства других стран, где хотел бы находиться цивилизованный человек. Стоит ему только высунуть нос — и полиция по всему миру сядет ему на хвост, не говоря уже о британской разведке. Нет, если он осмелится покинуть укрытие, он окончательно проиграет. Тогда он исчезнет до конца жизни за какими-нибудь толстыми стенами. — Он рассмеялся. — Это было до смешного просто. Несколько крупиц правды среди безапелляционных обвинений — и никто их не ставит под сомнение. Джеймс Мориарти поступил так же много лет назад, и это сработало тогда так же безупречно, как и сейчас. Ла Ротье не желал соглашаться с Мейсоном. — Мориарти мертв. Пока Холмс жив, он восстановит свою репутацию. До сих пор ни одно из ваших действий не заставило его отказаться от расследования. Как бы вы ни пытались на него давить, он лишь становился еще упрямее. Он приходил ко мне вскоре после того, как его избили. Следы были еще отчетливо видны. Но вместо того чтобы отступить, он использовал это против вас. Он знал, к кому идти. Он посетил нас всех. Всех, кто уже тогда был в Лондоне. Разумеется, он хотел составить собственное мнение, но в то же время дал понять, что знает, кто участвует в этой игре, и что не намерен отступать. Вам не следует его недооценивать. Он умнее нас всех. Вы снова и снова повторяли, что выведете его из уравнения. Но, по-моему, до сих пор вам это не удалось. Нападение у его дома летом — тоже ваших рук дело. Любительщина. Бесполезно. Нужно было устранить его, когда представилась возможность. Вероятно, он залег на дно, но если вы думаете, что он так просто сдался, вы глубоко ошибаетесь. — Это просто смешно. Как вы думаете, чего он еще может добиться сейчас? У него больше нет никаких возможностей. И даже если бы он что-то выяснил, его бы арестовали прежде, чем кто-то стал его слушать. Да и кто теперь ему поверит? У меня безупречная репутация. Ни один судья не выдаст ордер на обыск, опираясь только на его слова. Он вне игры. Точка. Лучше просто забыть о его существовании. — Ваши бы слова да Богу в уши, — негромко заметил Ла Ротье. — Вы еще увидите, что я был прав, — уверенно сказал Мейсон. Казалось, он перебирает бумаги. — Думаю, все сказанное имеет значение. Я могу встретиться… — короткий шелест снова прорезал тишину, — …в следующий вторник. Как обычно, в то же время. Шерлок повернулся и бесшумно вышел из кабинета. Мейсон был самоуверенным идиотом. Судя по голосу, он и вправду верил в то, что говорил. Но прав он мог оказаться лишь в одном случае — если Шерлок действительно укроется в безопасном месте. Ла Ротье был куда более опасным противником, но почти не имел влияния в этой игре, а значит, не представлял особой ценности. Оставалось понять, как Уолтер отнесся ко всему этому. Однако ответа на этот вопрос, скорее всего, он так и не получит. Шерлок поспешил покинуть здание раньше, чем Ла Ротье исчез из виду, прежде чем тот вместе с Мейсоном достиг входной двери. С безопасного расстояния он наблюдал, как Ла Ротье пересек двор и попрощался со швейцаром. Шерлок сунул конверт под куртку и вскоре последовал за ним, держась на расстоянии. Швейцар добродушно улыбнулся, когда он снова появился перед ним. — Нашел шефа? Шерлок нетерпеливо кивнул. — Босс должен подписать. Мужчина рассмеялся. — Ну тогда тебе стоит поторопиться.

***

Все повторялось. Обед за обедом он оказывался в вестибюле у кабинета Мейсона. Эти несколько минут требовали колоссального напряжения и несли в себе серьезный риск для детектива. Но только так он мог напрямую следить за ходом событий. Список тех, кто еще продолжал делать предложения, редел. Александр Майер выбыл. Как и хитрец Наджар. Ла Ротье, казалось, держался — как Анатолий Орлов в заведомо проигранной позиции. Все складывалось именно так, как предсказывал Мейсон: они приближались к финалу, и по тому, как развивались события, дело, скорее всего, сведется к борьбе с минимальным отрывом между Хайко Оберштейном и Эдуардо Лукасом. Возможно, оставалось всего несколько дней до заключения сделки. И как только время и место были определены, детективу стало ясно, что делать. Шерлок не рисковал надолго задерживаться на одном месте или дважды подряд пользоваться одним и тем же укрытием. Поэтому ему приходилось постоянно перемещаться, преодолевая большие расстояния. Он снова и снова навещал своих информаторов, но, поскольку второстепенные участники уже покинули Лондон, от них не удавалось узнать ничего существенного. По возможности он переодевался только неподалеку от компании. Приходилось проявлять изобретательность, чтобы каждый раз находить новое место, где можно было бы сделать это незаметно. Он носил с собой форму, аккуратно сложенную в полиэтиленовый пакет, пока шел по улицам в своем старом костюме. В одно мгновение все остальное — то, что он теперь считал своим, — исчезало. Капюшон глубже на лицо, взгляд вниз, плечи сжаты — он словно становился меньше, чем был на самом деле, и никто не задерживал на нем взгляда. Даже если его случайно фиксировала камера, он не вызывал подозрений. Он старался точно рассчитывать время, но там, где приходилось дольше оставаться на виду, всегда существовал риск быть узнанным. Поэтому он шел — милю за милей, избегая любого транспорта, даже когда усталость становилась почти невыносимой.

***

Измотанный, Шерлок добрался до своего укрытия. Сегодня он не выйдет отсюда — по крайней мере, до полудня. Поэтому он не стал переодеваться и только теперь снял форму. Дрожа, он окинул взглядом свои немногочисленные вещи. Холод становился все злее: после жаркого лета осень в этом году наступила слишком рано. Сыщик шмыгнул носом и натянул капюшон. Он слишком долго носил эту одежду. Постирать ее было невозможно — у него не было ничего на смену, кроме формы, — а при такой погоде она сохла бы бесконечно. В его укрытиях редко находилось что-то, чем можно было бы заменить изношенные вещи. Он мог бы попросить Гарри достать ему новую одежду, но именно в этом отталкивающем состоянии и заключалась ценность его свитера — он служил частью маскировки. В этом убежище были кресло и стол — почти роскошь. Но каким бы удобным ни казалось кресло, для такого высокого человека оно оставалось совершенно неподходящим. Мягкое, оно не защищало от холода, тянувшего от пола. Шерлок завернулся в пыльное одеяло, лежавшее на кресле, вытянул ноги и попытался устроиться хотя бы полулежа. Он достал из сумки, оставленной на столе, немного еды и воды — остатки покупок Гарри. Шерлок усмехнулся: Гарри уже начинал кормить его так же, как Джон. Нашлось и несколько сигарет. Он расходовал их экономно, но сейчас зажег одну и, закрыв глаза, медленно вдохнул дым. На самом деле ему нужно было совсем другое. Как бы он ни выматывался по вечерам, спать после этого почти не удавалось. Даже когда у него появлялась возможность, ему не хватало того внутреннего покоя, без которого сон невозможен. А когда отдых был действительно нужен, он ощущал лишь пустоту — ни сил, ни энергии. Он справлялся. Несколько раз, когда приходилось бодрствовать любой ценой, он прибегал к стимуляторам. Эффект был поразительным, но он слишком хорошо понимал, что нельзя заходить слишком далеко. По-хорошему, ему следовало бы найти способ выспаться, но это было слишком опасно. В худшем случае любое средство могло замедлить реакцию. Поэтому он нашел другой способ хотя бы немного отдохнуть — тот, к которому прибегал в последние дни. Шерлок закрыл глаза и позволил музыке подняться в своем сознании. Он был далек от того, чтобы играть сейчас, но мог слышать ее — фрагментами, ясно и отчетливо. Он позволил себе отвлечься. Он знал, что с Джоном и Рози все в порядке. Его бродяги следили за ними и сразу дали бы знать, если что-то случилось. Но временами он остро чувствовал их отсутствие. Шерлок презирал эту слабость, но в такие моменты с трудом мог ее подавить. Он видел себя на Бейкер-стрит: спорящим с Джоном над делом, смеющимся вместе с Рози, которая умела рассмешить Джона даже в разгар его раздражения, или играющим на скрипке, пока они оба слушают. У него была хорошая жизнь. В последние дни он понял это особенно ясно — и во что бы то ни стало хотел ее вернуть. Еще реже он позволял себе думать о том, как было бы, окажись Джон рядом с ним в этой охоте. Джон был его светом, который вел его вперед; его солдатом, поддерживавшим его в столкновениях; его связующим звеном с миром, где люди не всегда понимали его. Он нуждался в Джоне так же, как и тот — в нем. Джон удерживал его на земле и в то же время давал ему крылья — позволял подняться над мраком прошлого и однообразием повседневности, которая так часто тянула его вниз. Это были пустые мысли. Он не мог — и не имел права — втягивать сюда Джона. Ради Рози. И ради него самого. Шерлок отогнал эту мысль и снова сосредоточился на музыке. Иногда ему нравилось просто слушать, а не играть самому. У него была небольшая, тщательно подобранная коллекция пластинок с классической музыкой — настоящие винилы, а не компакт-диски. Звук у них был глубже, насыщеннее. Очень редко он позволял себе сходить на концерт, когда в Лондоне выступал дирижер или музыкант, которого он ценил. Выбор в этом городе был огромен, но он оставался требовательным. Возможно, однажды ему удастся уговорить Джона пойти с ним. Он выбрал бы что-то, что понравилось бы и ему. Вкусы Джона часто вызывали у него лишь недоумение — поразительно, как можно было пропустить столько мимо ушей, — но Джон никогда не отказывался слушать его игру. Значит, найдется что-то и для него. Мысль разделить это с ним была почти приятной. Будет ли у них такой вечер? Да. Наверняка будет. Улыбаясь, Шерлок позволил музыке унести себя в забытье.

***

Первые дни были адом. Джон пытался найти адвоката, но никто не спешил с ним связываться. Лишь однажды его вызвали в Скотланд-Ярд — дать показания по обвинениям против Шерлока. Но больше всего его изматывала неопределенность — он не знал, что с Шерлоком, — и тревожная рассеянность Рози. И словно этого было мало, толпа репортеров почти круглосуточно осаждала вход в 221Б на Бейкер-стрит. Каждый раз, выходя с Рози, Джон старался укрыть и себя, и ее под своей курткой, держа ее над ними, как зонтик. Они не давали ему прохода, налетали со всех сторон, выкрикивая: «Доктор Ватсон, доктор Ватсон, один вопрос!» Но Джон не удостаивал их даже взглядом. Ему нечего было сказать. Он не знал, где Шерлок, и не мог объяснить, откуда взялись эти обвинения. Внутри у него кипела бессильная ярость. Больше всего ему хотелось схватить любого из этих назойливых журналистов за ворот и встряхнуть — или просто сбить с ног. Но, разумеется, он ничего такого не делал. Это лишь ухудшило бы ситуацию. И, главное, он не позволил бы себе подобного при Рози. Пресса жадно ухватилась за сенсацию. «Случай гения» или «Шерлок Холмс — его истинное лицо» — такими заголовками пестрели The Sun и Daily Mirror. Но даже в таком издании, как The Guardian, появился серьезный комментарий: о том, как великий детектив все эти годы обманывал мир — и как он стал отражением времени, в котором самооценка и личная выгода возведены в принцип, а служение общему благу цинично высмеивается как наивная добропорядочность. В сети шли ожесточенные споры: есть ли хоть доля правды в обвинениях и кому вообще можно верить. Лестрейд только качал головой, не понимая, зачем Джону читать все это. Но тот не мог иначе. — Я хочу знать, что думают люди, — просто ответил он. — Хочу быть готовым возражать. Потому что люди смотрят на меня… и я вижу: они задаются вопросом, что я знал и насколько был во все это вовлечен. На это Лестрейду было нечего ответить. Все это напоминало прошлое — когда Мориарти методично разрушал репутацию Шерлока. И в иронии происходящего Шерлоку снова приходилось втайне бороться за свою жизнь. Джон мог лишь надеяться, что цена, которую ему придется заплатить, окажется ниже. Хотя по степени опасности и беспринципности происходящее вряд ли уступало тому, что было тогда.

***

Тем временем интерес средств массовой информации заметно угас. Лишь изредка кто-то из журналистов подкарауливал Джона. История перестала давать новые поводы. Шерлок словно сквозь землю провалился. В полиции не было ни малейшего следа — так, по крайней мере, Лестрейд признался Джону, — несмотря на все призывы в СМИ. Время от времени кто-то пытался выйти на след Шерлока, но безуспешно. По разным свидетельствам, он якобы одновременно появлялся то в Бирмингеме, то в Онтарио. Джон был благодарен, что в это время друзья оставались на его стороне, и ни на секунду не сомневался: обвинения против Шерлока — чистая выдумка. Особенно выделялся Лестрейд. Поначалу он колебался, но все же встал на сторону Джона. Похоже, он был одним из немногих в Ярде, кто поддерживал Шерлока Холмса. — Невиновен, пока не доказано обратное, — не уставал повторять инспектор. — И меня до сих пор никто не убедил в обратном. И все же было страшно видеть, как быстро и окончательно изменилось отношение к Шерлоку. В одно мгновение он превратился из прославленной фигуры в нежелательного, презираемого человека. Люди, прежде восхвалявшие его за оказанные услуги — лично или публично, — теперь спешили от него откреститься и уверяли, что всегда сомневались в его личности. Джону становилось физически дурно от этого. Он был благодарен хотя бы за то, что его самого редко узнавали — он мог относительно свободно передвигаться по городу. Но там, где его знали — в магазинах, где он делал покупки, в детском саду, — он чувствовал на себе взгляды и холодную отстраненность. Он видел, что другие родители не рады, когда их дети играют с Рози. Джон уже ждал, что ему предложат подыскать для нее другой сад. Это наполняло его тихой, сдержанной яростью — он не мог защитить Рози от всего этого. Он старался сохранить для нее привычный распорядок: забирал ее из сада после работы, гулял с ней в парке, водил на площадку, читал ей вслух. Но понимал, что этого недостаточно. Девочка явно переживала происходящее. Все в нем требовало действия. Стоило бы Шерлоку только подать знак — и он без колебаний бросился бы навстречу любой опасности. Но вместо этого он был обречен на бездействие. И больше всего его терзала мысль, не дававшая покоя даже ночью: встретился ли Корвин с Шерлоком или нет. Если Шерлок ранен — а Джон боялся именно этого, — он, скорее всего, укрылся в одном из своих убежищ и там, как обычно, лечил себя сам — скорее плохо, чем как следует. Само представление об этом почти сводило Джона с ума. Шерлок знал бесчисленное множество мест, где мог скрыться, — и Джон знал о них меньше всех. Даже если бы ему удалось его найти, он рисковал бы навести полицию на след или подвергнуть опасности и Шерлока, и их противников. Выхода из этой дилеммы не было. На работе Джон отвлекался — она стала для него единственным убежищем. Если кто-то из пациентов и бросал на него испытующие взгляды, он старался этого не замечать. Он знал, что коллеги либо сохраняют нейтралитет, либо поддерживают его. В любом случае, Шерлок и обвинения против него не становились предметом обсуждения на практике. Команда была небольшой, и вскоре после побега Шерлока, когда медийная кампания против него достигла пика, Сара отвела Джона в сторону. — Мы верим тебе, Джон, — сказала она. — Я хотела, чтобы ты это знал. Если тебе понадобится помощь — скажи. Джон оценил этот жест. Он не был уверен, не догадывается ли Сара о том, насколько тесно они с Шерлоком связаны. Она, безусловно, знала об их многолетней близости. И хотя Шерлок и Сара никогда особенно не ладили, слова ее тронули его — возможно, именно поэтому. Остальные коллеги почти не знали Шерлока и старались не касаться этой темы. В клинике он появлялся лишь тогда, когда избежать этого было невозможно — и уж точно не в роли пациента. Джон до сих пор не воспользовался предложением Сары, но ему было важно знать, что здесь, в клинике, его окружают здравомыслящие люди. Тем болезненнее оказался отказ миссис Уэзерби. Пожилая дама уже много лет была преданной пациенткой и всегда оставалась довольна, к какому бы врачу ее ни направили. Когда Джон вошел в кабинет и поздоровался, ее улыбка застыла — она узнала его. Ситуация была для нее явно неловкой, но она заговорила твердо: — Я не хотела поднимать шум. Поэтому заранее попросила, чтобы меня не записывали к вам — чтобы избавить вас от этой неловкости. — Она на мгновение встретилась с ним взглядом, затем отвела глаза. — Вы хороший врач, я это знаю, но… — она запнулась, — то, что происходит с этим Шерлоком Холмсом, не дает мне покоя. То, что вы живете вместе, меня не касается. — Миссис Уэзерби была заядлой читательницей бульварных журналов, где давно обсуждали, что детектив и доктор — пара. — Но как бы то ни было. Этот человек оказался преступником, даже предателем родины, и вы не сказали ни слова, чтобы от него отмежеваться. — Она снова посмотрела на него, строго и прямо. — В таких обстоятельствах я не могу доверять вам так, как пациент должен доверять своему врачу. Поэтому я больше не хочу обращаться к вам и буду записываться к другим специалистам. Джон кивнул, словно оглушенный, и пробормотал что-то вроде: «Разумеется… как скажете». Он подошел к Саре, которая как раз занималась документацией. С внешним спокойствием он пересказал ей слова миссис Уэзерби и попросил взять пациентку на себя — пока внутри у него все кипело и грозило вот-вот прорваться. Сара долго смотрела на него — с жалостью, раздражением и холодным недовольством. Наконец она резко разложила перед собой бумаги и сказала: — Заканчивай, Джон. — Но я… — Никаких возражений. Это распоряжение. Редко случалось, чтобы Сара так прямо напоминала о своем положении. Затем она мягче добавила: — Ты сегодня все равно не сможешь нормально работать. Поезжай домой. Попробуй отвлечься, очистить голову… у тебя сейчас слишком многое навалилось. Неохотно Джон признал, что она права. Не говоря ни слова остальным, он застегнул куртку и вышел из больницы. На улице он несколько раз глубоко вдохнул, но облегчения это не принесло. Внутри все по-прежнему бурлило. Как эта старая женщина вообще осмелилась… Она ничего не знала. Никто из них ничего не знал — и не хотел знать. Они, как стервятники, хватались за любое сомнительное утверждение, проглатывали его — и больше не интересовались правдой. А что они скажут, если эти дроны действительно окажутся реальностью и кто-то направит их против города? Почему никто ничего не сделал, пока еще было можно? Вспыхнув от злости, Джон пнул жестяную банку, брошенную кем-то на тротуаре. Все в нем требовало действия, борьбы, защиты. Но не было ни цели, ни противника. Наверное, он слишком долго был солдатом. Сейчас ему бы пригодился мешок с песком или боксерская груша. Не найдя ничего подобного, он сорвался с места. Нужно было двигаться, чтобы хоть как-то выплеснуть это напряжение, отстраниться. Он не мчался вслепую — это был быстрый, выверенный бег. Он никому не мешал, и все же прохожие сторонились его и провожали взглядами — этого человека, слишком стремительного, слишком напряженного, чтобы не казаться опасным.

***

Он бежал и бежал — пока не почувствовал, что задыхается, а ноги начинают подводить. Джон заставил себя перейти на шаг и шел, пока дыхание и пульс не выровнялись. Он огляделся. Он и не замечал, куда его несет. Ноги сами привели его к выставочному центру «Эрлс Корт». Он замедлился. Времени у него было достаточно. Рози сегодня не пошла в сад — он был закрыт, — и осталась у миссис Хадсон, которая собиралась печь с ней булочки. Так что не имело значения, вернется он на час раньше или позже. Ярость ушла, уступив место тупой, вязкой безысходности. Но не зря же он оказался здесь. Был человек, с которым он должен был поговорить — сейчас. До сих пор он избегал этого, чтобы не привлекать к нему лишнего внимания, но теперь не мог упустить случай. Джон знал: он неприметен. И был уверен, что во время своего бешеного бега никого за собой не привел. И действительно, никто в толпе не обратил внимания на невысокого человека в светлой куртке. Даже когда он остановился перед мужчиной, сидевшим со своей собакой у небольшого магазина комиксов и настольных игр и просившим милостыню. Тот поднял глаза: — Не найдется немного мелочи, сэр? Джон на мгновение порылся в кармане и выгреб все монеты, какие нашел. Он присел, чтобы опустить их в пластиковый стаканчик перед мужчиной. — Ты видел Шерлока, Гарри? — тихо спросил он. На мгновение он задержался, вглядываясь в лицо мужчины. Гарри поднял взгляд и внимательно его изучил. — Он не хочет, чтобы я с вами разговаривал, доктор Ватсон. Слова ударили Джона. Но вместе с этим в нем вспыхнула надежда: возможно, его худшие опасения были напрасны. Вероятно, это отразилось на его лице, потому что Гарри вдруг резко потянулся вперед и схватил его за запястье. — Он просто хочет вас защитить, док. Ничего больше. Вам нельзя в это вмешиваться. Джон коротко, горько усмехнулся. — Я уже по шею в этом, хочу я того или нет. Мне нужно только знать, что с ним все в порядке и не нужна ли ему помощь. Гарри покачал головой. — Если бы ему была нужна помощь, он бы дал знать одному из нас. Мы по-прежнему работаем на него. — Он замялся, потом продолжил: — Я просил его передать вам хоть что-нибудь, просто сказать, что с ним все в порядке, чтобы вы не беспокоились. Но он сказал, вам будет лучше, если я вообще не стану с вами об этом говорить. — Гарри вздохнул. — Вы этого не заслужили, док. Он хочет как лучше, но… — Все нормально. Я понимаю. — Правда, он… — Я серьезно. Я понимаю, почему. — Не переживайте, док. Ему сейчас нелегко, но он держится. Я стараюсь хоть как-то за ним присматривать. Джон невольно поморщился. Он сам пытался делать это годами, но Шерлок с поразительным упорством игнорировал любые попытки заботы. Он выпрямился. — Спасибо, Гарри. Тот улыбнулся. — Не за что. Ты хороший человек, доктор Ватсон. И… по-моему, он напал на след. Джон кивнул и пошел дальше. Разговор занял всего несколько минут, и вряд ли кто-то обратил на них внимание. И все же одно беспокойство осталось: Корвину так и не удалось встретиться с Шерлоком. Зато теперь он знал, что тот продолжает расследование и, похоже, снова приблизился к цели. Погруженный в мысли, Джон шел, пока не вышел к Темзе. Он остановился, глядя на воду. Чего бы он только не отдал, чтобы помочь Шерлоку. Теперь он был готов ко всему — увидеть этих людей за решеткой, тех, кто делает все, чтобы разрушить чужие жизни ради своих безумных планов. Но было и другое. Теперь, когда страх больше не заглушал этот голос, он снова звучал ясно. Посторонний, возможно, не понял бы этого: детектив казался слишком холодным, властным, слишком небрежным в обращении с людьми. И все же именно это чувствовал Джон. Я скучаю по тебе, чертов идиот, подумал он. Пожалуйста, береги себя.