Zing! Went The Strings Of My Heart

      Лето прошло незаметно, и вскоре лондонские дни снова слились в один за счёт непрекращающегося дождя, ливня и, в редких счастливых случаях, тумана. Работа у Джулиана шла ладно, он нашёл себе пару постоянных клиентов в лице молодой семьи с маленькой дочерью и пожилой пары, Джадзия с августа начала новый проект и поэтому приезжала гораздо реже, однако Джулиана это не останавливало — теперь у него было с кем поговорить в субботние вечера. Примечательно то, что если с Джадзией они рано или поздно уходили на более обыденные и расслабляющие вещи, то в случае с Элимом у него передышек не было — все разговоры были как партии в шахматы, с продуманными ходами и ловушками, которые работают только однажды. И какие разговоры это были — Джулиан никогда не говорил с людьми более интересными; у Элима находилось мнение на любой счёт, которое он не мешкал тут же высказать при случае. Такие мнения Джулиан получил на "Макбета", на свой любимый сборник Абу Нуваса, который он одолжил Элиму, и на рассказы о Шерлоке Холмсе, которые он страстно любил, — о последнем мнение было непрошенным, Джулиан случайно упомянул их в разговоре, а получил в ответ фразу о том, что историю следовало бы завершить на Рейхенбахском водопаде — с этого момента развернулась напряженная дискуссия (в которой Джулиан принимал больше участия, чем Элим, пылко защищая то, что продолжение ничем не уступает предыдущим рассказам), закончившаяся на том, что Элим проводил его до апартаментов и пожелал доброй ночи, опять улыбаясь своей хитрой, непроницаемой улыбкой и ничем не парируя его речи.       Джулиан также не упускал случая разузнать хоть что-то о предполагаемом немецком прошлом Элима, что (предсказуемо) было сложным. Каждый раз, когда он аккуратно задавал вопрос, затрагивающий Германию (например: "Как вы относитесь к Шёнбергу?" или "Какой роман Томаса Манна вы бы назвали лучшим?"), Элим лишь лукаво щурил глаза, говоря "опять рыбачите, дорогой Джулиан", и говорил либо что-то неимоверно обтекаемое, либо то, что он восхищается его рассказами, как "Тонио Крёгер", и "Будденброками", на что Джулиан фыркнул, напоминая ему, что он говорил то же самое о "Саге о Форсайтах" (нужно ли говорить, что сам Джулиан одолел эти обе саги с жутким скрипом, настолько ему было это тяжело читать).       В конце концов дошло до того, что Джулиан, находясь в клубе, больше разговаривал, чем танцевал, и не то, чтобы ему это не нравилось, но ему уже изрядно поднадоело то, что Элим каждый вечер находил какое-то другое оправдание тому, чтобы не принимать его предложение на танец, и так он просто перестал спрашивать (хоть и желание никуда не пропало). После того, как Элим в очередной раз проводил его до двери дома и удалился с пожеланием добрых снов, Джулиан поставил себе целью узнать, где тот живёт, — у них же должен быть равноценный обмен информацией.       Однако в тот вечер, когда он запланировал слежку, Элим прибыл чуть позже обычного, во время разговора был не слишком внимателен, а потом и вовсе откланялся раньше обычного. Джулиан, хоть и немного обеспокоенный, решил все же следовать своему плану, и тихо преследовал в тенях невысокую фигуру в шляпе и черном плаще с тростью, как ему казалось, по всему Лондону, настолько длинной была эта дорога, до тех пор, как эта фигура не остановилась у одного магазинов (разумеется, закрытых в это время). Джулиан тут же начал разглядывать этот дом из-за того угла, где прятался, осмотрел магазин (ателье, к его восторгу, с вывеской "У Гарака", с ночными решетками поверх витрин), однако фигура снова начала двигаться, словно продолжая свой путь, но внезапно начала терять равновесие. Элим вцепился в трость, видимо, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, и тут Джулиан уже не мог стоять в стороне, быстрым шагом подходя к нему и придерживая за плечо, пока он пытался понять, из-за чего могла появиться эта слабость.       — Я в порядке, Джулиан. Нижайше прошу у вас прощения, что сорвал ваше такое успешное расследование, — последняя фраза должна была звучать шутливо, но своей цели она вряд ли достигла. Джулиан уже обеспокоенно всматривался в его лицо, примечая капли пота на висках и слегка покрасневшие глаза.       — Элим, мне кажется, вы забыли, что я... — начал было Джулиан, пока его не прервали.       — Я ничего не забыл, а вот вы забыли, что вы изрядно выпили и, несмотря на ваши блестящие способности, можете ошибаться, — Элим аккуратно снял его руку со своего плеча, чуть сжимая её в своих руках, — я думаю, вам стоит направиться домой.       — Элим, пусть даже не совсем трезвый, но я все ещё врач, я вижу, что у вас проблемы, и вы меня просите их проигнорировать?       — Это минутное недомогание, доктор, вам не стоит беспокоиться, — Джулиан давно перестал доверять этому тону у Элима, таким тоном он обычно говорил, как ему нравится бабочка Джулиана или одна из его любимых песен.       Он вздохнул, разглядывая чёрные кожаные перчатки Элима, которые так приятно лежали на тыльной стороне его ладони. Возможно, конечно, что ему кажется, но руки Элима чуть подрагивают.       — Тогда оставляю это недомогание на вашей совести, и спокойной вам ночи.       — И вам, — ответил тот, отпуская руку, и, дотронувшись до шляпы, медленно пошёл дальше вдоль дома, оставляя Джулиана одного у запертого ателье. У него больше не оставалось выбора, кроме как направиться к себе домой.       Лёжа уже в кровати, он прокручивал весь этот разговор в голове и все больше убеждался в том, что весь алкоголь давно выветрился из его головы к тому моменту из-за чрезмерно длинной прогулки.       Воскресенье началось довольно обыденно, он дочитывал сегодняшнюю газету ближе к трём-четырём часам дня, за окном был ливень, на тумбе приятно пел граммофон, пока идиллию не прервал трескучий звон телефона в соседней комнате. Запахнув халат, Джулиан неторопливо дошёл до него и взял трубку.       — Доктор Башир? — Это был знакомый голос, Эдвард из бара, говорящий почему-то спешно и приглушенным тоном, однако Джулиан не мог придумать не единой причины, по которой тот мог ему звонить, кроме... — У нас происшествие, возможно, нужна ваша помощь. Это с вашим другом.       "Друг" у него там был только один, поэтому, быстро пробормотав в трубку "понял", Джулиан бросил её на стойку, бегом начиная собирать все нужное и торопливо надевая на себя штаны и рубашку. Через десять минут он был уже в кэбе вместе с небольшим чемоданчиком мединструментов.

* * *

      В клубе было шумно, как обычно, чуть меньше людей, чем субботу, однако это все сейчас Джулиана не интересовало, он торопливо протиснулся между ними к бару, тут же оценивая ситуацию. Элим (растрепанный и со следами усталости на лице, каким Джулиан его ни разу не видел) с плохо скрываемой агрессией пререкался с Эдвардом, лицо которого тут же осветилось облегчением, как только он увидел слегка промокшего Башира.       — Слава богам, ты добрался...       — Джулиан? Добрый вечер, вас обычно не увидишь по воскресеньям здесь, — тон Элима моментально изменился, как только тот понял, кто стоит рядом с ним. Джулиан, быстро проходясь по нему взглядом, снова заметил те же симптомы, что и вчера ночью, — потливость, слегка красные глаза, а также частоватое дыхание. Одного вывода все ещё так и не было.       — Хотите выпить? Правда, бармен отказывается наливать мне даже шампанского, может, с вашей помощью удастся его уговорить, — и Джулиан был неимоверно бармену благодарен, алкоголь бы только ухудшил состояние Элима.       — Как насчёт взять бутылку и пойти в какое-нибудь чуть более уединенное место? — он улыбнулся Элиму и тут же метнул взгляд в сторону Эдварда за стойкой, тот, кажется, поняв, кивнул, наклоняясь за бутылкой.       — В спальню? — Элим чуть прищурился, будто испытующе смотря на Джулиана.       — Как насчёт вашей квартиры?       Конечно, такая наглость не могла не быть подозрительной, поэтому, когда Элим, сначала заинтересованно улыбнувшись, опустил глаза, замечая его саквояж, он поморщился, снова поднимая глаза и забирая бутылку, поставленную на барную стойку.       — Моя квартира... Мой дорогой Джулиан, за какого дурака вы меня принимаете, — он встал, покачиваясь и тут же уворачиваясь от руки Башира, который попытался его придержать, — ваши обязанности здесь завершены, можете возвращаться со спокойной душой.       – Элим, думаю, пора прекратить ваше притворство, у вас перестаёт получаться, — его терпение было на пределе, и Джулиан, хлопнув по столу, вскочил вслед за Элимом, пробирающимся в сторону спальни. Однако остановить его не удалось — одна из танцующих пар, казалось бы, легко задела то ли рукой, то ли локтем Элима за бок, и он выронил бутылку, тут же зажмуриваясь и сгибаясь пополам, оперевшись спиной о стену. Звон разбившегося стекла привлёк внимание всех в зале, и Башир тут же подбежал к Элиму, приобнимая его за плечи и кивая всем оглянувшимся, пытаясь дать понять, что он разберётся.       — Куда ехать? — Джулиан тихо спросил, краем глаза подмечая Эдварда, торопливо подходящего к ним с саквояжем в руках.       Элим, не в силах совладать со рваным дыханием, сначала молчал, после чего открыл глаза, взгляд которых означал ровно ничего для Джулиана, и отвернулся.       — Ателье, — прозвучал тихий, вынужденный ответ.

* * *

      Дождить перестало. В кэбе они оба молчали. Элим сел напротив него, несмотря на то, что наиболее логичным и удобным для Джулиана, чтобы оказать помощь при необходимости, было сесть рядом. Джулиан не раз порывался сменить место, когда замечал, что Элим снова щурится и много моргает, вцепляясь руками в сидение, однако после этого он получал в ответ такие взгляды, что решал все-таки оставаться там, где сидел. Это были не просто угрозы — это был взгляд загнанной собаки, злой и потерявшей всякий здравый смысл, которая разорвёт любого, кто подойдёт к ней хоть на шаг. Доехали они быстро (ещё одно подтверждение, что тогда Элим просто петлял лишний раз), Элим торопливо и неловко спустился на землю, после чего дошёл до стены и остановился там, опираясь на неё. Джулиан вышел следом. Они были у того же ателье "У Гарака", но сейчас Джулиану было совсем не до загадок-отгадок.       — Открывайте дверь, Элим, — он подошёл к мужчине, снова вглядываясь в его изможденное лицо, но не приближаясь слишком близко и не трогая.       — Вы можете идти домой, — пробормотал тот, утирая пот и расфокусированно смотря куда-то в мостовую.       — Элим, мы это уже проходили, я...       — Вы можете идти домой! — Он выпрямился, отталкиваясь от стены и вставая ровно (что далось ему не без усилия). И в глазах Джулиан не увидел ничего, кроме сырой агрессии, но отступить он себе позволить не мог.       — Элим! Мы это обсуждали, и я никуда не пойду, пока не выясню, что с вами происходит, я не могу вас бросить, вы мой друг! — Ему было искренне жаль живущих в домах рядом, но Элим вряд ли будет его слушать, если он не повысит голос.       — Я ваш друг? — Тот насмешливо сощурился, после чего схватил Джулиана за ворот рубашки, дергая его к себе, — Вы меня не знаете, дорогой друг, с чего вы взяли, что какие-то десять вечеров и разговоров вам что-то обо мне дадут? Вы меня не знаете, и я советую вам уйти, чтобы не произошло что-нибудь вам неприятного, — его слова звучали ядовито и ужасно правдиво, и Джулиан только сейчас осознал, что Элим его ненамного, но ниже. А ещё — Элим изменил свое произношение "р" и мягких согласных, переходя на немецкий акцент, кажется, даже сам не замечая. И никакой радости это открытие Джулиану не приносило, скорее пришло даже ощущение того, что что-то стало нечестным с его стороны.       Однако, если он ему не друг, тогда время поработать врачом и без лишних эмоций.       Он схватил запястье Элима, насильно разжимая руку и выпрямляясь.       — Я доктор, вы мой пациент, это все, что мне нужно знать, — на этот раз не срываясь на крик, а холодным тоном произнёс Джулиан, сохраняя неприятный зрительный контакт, который в обычной бы ситуации вызвал у него мурашки по коже.       — Вы не знаете, кого хотите спасти, — буквально прошипел Элим, вырывая у него свою руку, полностью переходя на немецкий акцент, — давайте я вам расскажу, чтобы вы сами отказались от своей затеи и оставили меня наконец в покое. Помните оккупацию Люксембурга? Я занимал там высокий пост в своём отделении, и после смерти премьер-министра там начался хаос, мы не могли остановить утечку засекреченной информации. Однажды заключённые за связи с французской армией сбежали, и мне с моим помощником Гарвином пришлось взяться за расследование. Оказалось, что они скрылись в одном из поездов, уходящих на восток, Гарвин отправился к командиру экипажа, однако тот отказался выдавать кого-либо, и мне ничего не оставалось, кроме, как подорвать поезд, убивая и преступников, и Гарвина, и девяносто семь немецких граждан, – каждое слово этого монолога было вызовом для Джулиана, произнесенное ледяным, резким и тихим голосом голосом, пока Элим ловил каждую его реакцию на собственные слова.       Джулиан сначала замолк, выдыхая и отводя взгляд, собираясь с мыслями. А потом снова поднял голову, смотря в глаза.       — Я доктор, моё дело — спасать жизни, а не выступать кому-либо судьёй.       — Вы и ваше мерзкое..! — закончить фразу Элим не смог, прижимая руку ко рту и отворачиваясь, пытаясь сдержать рвоту, что у него не вышло. А у Джулиана наконец составились все пазлы диагноза. Дождавшись, когда Элим сплюнет последнюю оставшуюся кислоту, опираясь спиной на стену, он вытянул вперёд руку в требовательном жесте.       — Ключи.       После минуты тишины прозвучал ответ.       — Левый внутренний карман пальто.       Подходя к нему и расстегивая верхнюю пуговицу, Джулиан старался не поднимать глаз на лицо Элима, и, наверное, это его и спасло от удара в висок, который попытался нанести Элим, без сомнения, чтобы оставить его без сознания. Джулиан успел увернуться и, на автомате захватывая запястье Элима и, провернув его руку вокруг себя, прижал его лицом к стене, вывернув руку за спиной.       — Пожалуйста, Элим, в вашем состоянии драка будет нечестной. Не ухудшайте положение, — с этими словами он почувствовал, что рука мужчины расслабилась, и Джулиан наконец, хоть и с некоторыми неудобствами, достал ключ из кармана и отпер небольшую деревянную дверь, которая была слева от главного входа в ателье и по счастливой случайности на расстоянии вытянутой руки от того места, где они стояли. Стоило ему слегка отпустить руку Элима, тот начал падать, а глаза его были закрыты — он потерял сознание.

* * *

      Элим, все еще без сознания, в поту и с тяжелым дыханием, лежал на диване, когда как Джулиан сидел за журнальным столиком с пером и записной книжкой, поглядывая на него время от времени. Квартира Элима находилась на втором этаже, над магазином, была скудно обставлена, но со вкусом, в темных тонах, без безделушек, которые обычно оживляют любое место жительства. Готовил Элим, видимо, сам, жил в одиночестве, поскольку их не встретила ни экономка, ни слуга, однако на всех поверхностях в гостиной не было не пылинки. Кроме гостиной комнаты, Джулиан еще зашел только на кухню, чтобы взять графин воды со стаканом и жестяной таз на случай, в спальню же и кабинет заходить не стал — он хотел оставить хоть что-то приватным для Элима, который это так ценил в своей жизни. Время подходило к ночи, и Джулиан задвинул тяжелые темно-синие шторы на окнах, оставляя лишь электрическую лампу на потолке в качестве освещения.       Вскоре мужчина на диване шевельнулся, судорожно вздыхая, и приоткрыл глаза. Джулиан уже был рядом, протягивая руки, чтобы помочь ему приподняться, однако его помощь не приняли, Элим сел сам, крепко держась за спинку дивана и учащенно моргая. Вскоре он сам заметил стакан с налитой водой и, бросив нечитаемый взгляд на Башира, отпил из него глоток, после чего тут же его поставил и склонился над поставленным рядом тазом, снова в приступе рвоты, пока Джулиан сочувственно гладил его по спине.       Мерзкий чай, отказ в танце, постоянное благостное спокойствие, а позже потливость, слезящиеся глаза, агрессивность, тремор и в конце концов тошнота — все симптомы были на своих местах.       — Итак, морфий, — произнес Джулиан, сидя напротив, когда Элим уже отдышался и сидел на диване, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Ответа не было.       — Смею предположить, что началось все еще на войне. Вас лечили от какой-то травмы, используя его в качестве обезболивающего средства, а после лечения вы поняли, что ваш организм без него уже не функционирует и реагирует... так, как сейчас. Что подводит меня к вопросу: почему с вами случился синдром отмены, Элим?       Снова тишина, а после — тихий сухой смех.       — Дорогой Джулиан, вы мне сейчас описали типичный случай ветерана войны, но спешу вас разочаровать — я не типичный ветеран. Получил ли я травму — да. Лечили ли меня морфием — да. Но выработалась ли у меня привычка? Нет, это произошло гораздо позже. Когда я поселился здесь, в этой мерзкой мокрой дыре под названием Лондон, — Элим приоткрыл глаза, чуть ли не выплевывая последние слова с ненавистью.       — Вы представляете, какая это мука, жить здесь, где вечно дует, вечно холодно, вечно треклятый дождь и слякоть, — он морщился от каждого слова, — где любой полицейский подозрительно на тебя смотрит, а в любом общественном месте за тобой наблюдают и втихую ненавидят? У меня нет возможности никуда уехать, и поэтому я остаюсь здесь и ненавижу каждую секунду этого пребывания, каждый взгляд, каждую встречу и каждый разговор...       — Даже наши разговоры? Мне жаль, я думал, что вам они нравились, как и мне, — Джулиан не мог позволить себе звучать хоть на секунду опечаленно, однако, возможно, он не справился с этой целью.       — Нет, все гораздо ироничнее, — смех Элима был больше похож на кашель, — встречи с вами раз в неделю стали единственной вещью, которую я действительно ждал. Насколько я жалок — ждать моментов, когда я буду сидеть, забившись в подвал с преступниками, гонимыми законом, чтобы поговорить с одним из них, слушая посредственную музыку и вашу самодовольную болтовню.       — Я... рад, что мы это прояснили, однако, —Джулиан вздохнул, собираясь с мыслями и пытаясь игнорировать сказанные Элимом слова (хотя бы до тех пор, пока он не разберётся с происходящим), — однако я бы хотел вернуться к вашему состоянию, Элим.       — Моё состояние! Доктор, я получаю именно то, чего заслуживаю! — Элим снова стал повышать голос, и Джулиан непонимающе гадал, откуда у него ещё оставались силы, чтобы удерживать себя в сидячем положении. Если исходить из того, что он говорит, скорее всего, он сам решился на отмену препарата и, наиболее вероятно, выкинул весь морфий, что имел, чтобы не было соблазна.       — Я был протеже одного из генералов, я был уважаем, меня прочили на важное место в правительстве, моё будущее могло бы быть безграничным! Пока я не выбросил это будущее в окно.       — Когда взорвали тот поезд со сбежавшими заключёнными, — тихим тоном произнёс Башир.       — Взорвал? О, если бы его взорвал, нет, я сделал кое-что хуже, гораздо хуже, —Элим выдохнул, и продолжил, гораздо тише, будто сам не веря тому, что говорит, — я их отпустил.       Джулиан непонимающе поднял на него взгляд.       — Я их отпустил. Это были дети, жившие на улице, они были сиротами и пытались просто найти денег и пропитание, и я, вместо того, чтобы их допросить, отдал им все деньги, что у меня были в карманах, открыл дверь и выкинул их обратно на улицу, — Элим говорил монотонно, отсутствующе смотря в пол, наклонившись и сложив слегка трясущиеся руки на коленях.       — Вы пожалели детей, Элим. В этом нет ничего плохого.       — Я должен был закончить допрос и вернуть их обратно в заключение, но потому что мне было холодно и я устал, я их отпустил! Гарвин был в шоке, когда увидел, что я наделал, он подумал, что я сошёл с ума!       — И после этого... вас сослали, — все также тихо и терпеливо заключил Джулиан, внимательно вглядываясь в лицо Элима, — а его?       — Расстреляли.       Джулиан вздохнул, переваривая только что вываленную на него информацию.       — И поэтому вы считаете, что заслужили все, что с вами происходит. Это ваша точка зрения, Элим. Моя — то, что ваша совесть и человеческая натура не позволила вам быть жестоким к детям, даже во время войны, и я могу вас за это уважать.       — Доктор, вам говорили когда-нибудь, что вы невыносимы? — проговорил Элим после паузы, закрыв лицо ладонями.       — Постоянно, — усмехнулся Джулиан, после чего снова вернул себе серьезное выражение лица, — ещё я бы вам хотел напомнить, что из-за вашей зависимости ваш организм плохо мыслит рационально, и то, что вам кажется логичным сейчас, может оказаться абсурдным в трезвом состоянии. Поэтому, — он собрался с духом, — я предлагаю вам лечение. У меня.       В тишине были слышны часы, тикающие в соседней комнате, и шум дождя, стучащего по карнизам за окном.       — Зачем вам это, доктор? — Элим смотрел ему глаза, устало и непонимающе, опустив руки.       — Я... — Джулиан повёл плечом, отводя взгляд и выпрямляя спину, подбирая наилучшие слова, когда его прервали.       — Я, наверное, не хочу это знать, — зажмурился Элим, снова пытаясь сдержать судороги по всему телу.       — Хорошо. Так вот, вам нельзя бросать морфий, это сразу закончится летальным исходом, однако можно постепенно уменьшать дозу, заменяя её другими веществами, — стал торопливо пояснять Джулиан то, что до этого писал в записной книжке, ловя момент, когда агрессия Элима была на спаде, — и тогда через год, может, меньше, при удачном стечении обстоятельств, мне удастся вас избавить от зависимости.       Ответом было молчание.       — Вы согласны, Элим? — Джулиан не двигался, ожидая ответа.       — ...Делайте, что хотите, — побеждённо пробормотал Элим, падая на диван, головой на обитый тканью поручень. Джулиан же встал, подхватывая саквояж, стоявший у столика, подошёл к тумбе у стены, разложил на ней несколько кожаных конвертов с инструментами, достал порошок морфия, развёл его и начал набирать в шприц.       — Какие вы обычно дозы принимаете и с какой частотой?       — Каждый день, последняя была в пятницу днем, двести пятьдесят миллиграмм, — был тихий ответ.       Шприц в руках Джулиана дрогнул, но он продолжил набирать мутно-белую жидкость. Для взрослого человека максимальная суточная доза была одна десятая грамма, а это её превышало в полтора раза. В груди засела тяжесть — возможно, Джулиан минутой раньше просто не верил, подсознательно отказывался верить Элиму, а сейчас, когда он собственноручно набирал дозу для него (чуть меньше сказанного), реальность ситуации внезапно обрушилась на голову, и осознавать её было больно.       Положив наполненный шприц на стерильную ткань, Джулиан вернулся к Элиму, чтобы помочь ему выпутаться из пиджака. Тот не сопротивлялся, будучи обессиленным и подвластным тремору, и даже не пытался что-либо сделать сам, однако поморщился, когда Джулиан довольно небрежно набросил одежду на стул.       — Не хотите перейти в спальню? — Тихо спросил Башир, прежде чем помочь ему лечь обратно.       — Нет, — мужчина отвернулся, закрывая лицо предплечьем левой руки и вытягивая правую для инъекции.       Башир вернулся за шприцом и, закрыв глаза на секунду для успокоения перед уколом, ввёл иглу в вену.       Через пару минут мышцы на лице Элима расслабились, и он ушёл в искусственный сон.

* * *

      Пока он спал, Джулиан написал небольшие записки, отменяющие приёмы на завтра, которые ему потом надо будет разослать рано с утра, чтобы избежать казусов настолько, насколько возможно в его положении. После он выключил большой свет и включил торшер, вымыл тот жестяной таз, вымыл шприц, собрал саквояж обратно, вытер пот с лица Элима полотенцем, позвонил своей экономке и выпил воды, поразмышлял о том, что ему говорил Элим, сел читать какую-то книгу (но не смог усидеть на месте надолго), ходил по гостиной, вздремнул на стуле, очень некрепко, проверил пульс и дыхание у Элима, повысчитывал соотношение следующих доз, записал напоминание позвонить или зайти ко всем аптекарям города, чтобы попросить их не продавать морфий одному определённому человеку, посмотрелся в зеркало, умылся и занимался прочими подобными делами до того момента, когда с дивана раздался очень тихий шорох. Джулиан тут же встрепенулся на стуле, стряхивая сонливость, и подошёл к Элиму, приседая у импровизированного изголовья дивана.       — Добрый вечер. Или уже скоро будет доброе утро, — он поприветствовал его, опять проверяя пульс — медленный, но устойчивый.       — Доктор... — тихо пробормотал Элим, приоткрывая глаза и вздыхая после.       — Я могу вам ещё чем-то помочь?       Сначала на это последовал маленький смешок, потом же фразы с настолько знакомыми Джулиану интонациями и настолько разнящимися с тем, что он слышал от Элима в последнем разговоре, что ему пришла мысль о том, что, возможно, он никогда и не разговаривал с настоящим Элимом, а лишь с его морфийной личностью.       — Что вы, Джулиан. Вы уже помогли достаточно, больше, чем я того заслуживаю, — он выдохнул и продолжил, — вам надо кое-что знать.       — Кое-что?       — Правду.       Тут Джулиан не смог сдержать в какой-то степени облегченную улыбку.       — Ну надо же, Элим, я почти сдался, пока пытался её найти, — и его улыбка встретила ответную, слабую.       — Не сдавайтесь, Джулиан, терпение приносит свои плоды, — улыбка исчезла так же быстро, как и появилась, — помните Гарвина? Его настоящая фамилия — Гарак, — Джулиан удивлённо поднял брови, — и... он был не просто моим помощником. Мы выросли вместе, мы были друзьями детства, везде ходили не разлей вода, всегда друг за друга заступались, — Элим закрыл глаза, вспоминая, — и у нас были одинаковые карьерные цели, поэтому служили мы тоже вместе.       — Потом в нашем отделении был скандал из-за отпущенных кем-то заключённых. Ходили слухи, кто же будет в этом обвинён, и все больше подозрений падали на меня. И... я запаниковал. Статус протеже больше не защищал от таких происшествий, и поэтому я решил подставить Гарака. Я сфальсифицировал записи, подбросил ложные улики, и все лишь для того, чтобы обнаружить... что он меня уже обогнал.       — Он подставил... тебя первым?       Элим слабо кивнул.       — Он подставил меня первым, он уничтожил меня, и прежде, чем я понял происходящее, я уже сидел в поезде, отправляясь в ссылку, которую я действительно заслужил. Не тем, в чем меня обвиняли, а тем, что собирался предать своего единственного вернейшего друга.       Джулиан тихо и слегка устало выдохнул, потирая виски.       — И... почему вы решили, что я должен это знать?       Выражение лица Элима неуловимо поменялось, когда он, взглянув на Башира, протянул руку и медленно взял его за запястье.       — Чтобы вы меня простили, Джулиан.       На языке вертелся вопрос "за что?", но все существо Элима, что видел Джулиан, сейчас представляло собой одну просьбу — о прощении, хоть от кого-то. И поэтому Джулиан взял его за руку, ничего не спрашивая.       — Я вас прощаю. За то, что бы вы ни совершили.       — Спасибо, — он снова слабо улыбнулся и закрыл глаза, и Джулиан мог увидеть, как его сознание уходит обратно в эйфорийное спокойствие, созданное морфием. Аккуратно положив теперь расслабленную руку Элиму на грудь, Джулиан тихо встал, посмотрел на часы (они показывали без двадцати минут пять утра) и снова взял в руки записную книжку, вырывая из неё листок и начиная на нем что-то писать.

* * *

      Когда он открыл глаза, в комнате было светло, а шторы — распахнуты, впуская бледный свет солнца из-за облаков, затянувших всё небо. В гостиной больше никого не было, всё его тело побаливало, а воспоминания о вчерашнем дне были туманными. Кое-как перейдя из лежачего в сидячее положение на диване, он первым делом увидел стакан с водой и небольшую записку под ним.

Элим, сейчас я направляюсь на почту и собираюсь вернуться, однако после этого буду вынужден все равно уйти к себе домой — бессонная ночь не способствует продуктивному дню. Уверен, что вы знаете, где находится мой офис, вам следует приходить туда каждый день в то время, когда вам угодно (не обещаю, что всегда буду свободен, однако постараюсь выделить вам пару минут). Не надейтесь купить морфий самостоятельно, вам его никто не продаст. Всегда ваш, Джулиан Башир

      Последняя строка с именем и фамилией была дополнительно подчеркнута дважды, и Элим не мог не усмехнуться перед тем, как положил записку обратно на стол, поднимая к губам стакан с водой.       Возможно, ему стоит привести себя в порядок и зайти к Джулиану, чтобы намекнуть, что в ателье "У Гарака" больше никто не работает, кроме него самого.