Сказка о сером волке

Адъ. Для кого-то это лёд и виски, для кого-то — огненный невинный секс, для кого-то — горечь водки или запотевшая кружка тёмного пенного, для кого-то — терпкое вино из хрустальных бокалов, что так приятно медленно пить на балконе второго этажа, наблюдая за закатом или же огнями ночного города. Здесь можно было надраться за копейки на цокольном этаже бара или устраивать винные вечера, спуская тысячи долларов за вечер — на верхнем. Здесь были рады всем и каждому, будь в твоём кармане лишь медяк. Здесь всегда можно было обменять хрустящие купюры на иллюзию счастья и веселья. Адъ всегда открыт для страждущих и нуждающихся. Адъ — это необъятный алкогольный ансамбль. Адъ — для каждого свой. Это монументальное трехэтажное здание из красного кирпича, располагающееся на небольшом холме и величественно возвышающее над городом. Словно всевидящее око, выискивающее и приманивающее к себе самый разный люд, а порой и не только. Но у Ада есть и тёмная сторона, о которой знает далеко не каждый. О ней не догадывается и дочь владельца заведения, что сейчас изо всех ног старается не опоздать на смену. Но пусть секреты Ада пока останутся при нём, ведь все имеют право на маленькие тайны.

***

Запыхавшаяся Йоланди влетела в неприметную дверь для персонала с торца здания, попутно хлопнув бедняжкой так, что петли жалобно застонали. О, да! Официантка первого этажа как всегда не в духе. Она ненавидела здесь буквально всё: от запаха алкоголя, от которого она никак не могла отмыться (пусть ей и твердили, что его и в помине нет), до веселого гомона по вечерам, до начищенного до блеска паркета и выгодно подсвеченного алкоголя. Всё в этом месте претило её душе. Нет, юная Йола не была ханжой — всего лишь невольницей в собственном доме. И всё же, она покорно надела положенную форму, нацепила бейдж с присвоенным идентификатором —Кровавая Мэрии натянула благодушный вид с радушной улыбкой перед самым входом в зал. Ад. Для кого-то — это холод равнодушия, для кого-то — огонь ссор, для кого-то — горечь потерь. В нём не место радости, плотским удовольствиям и достатку. Лишь их иллюзиям. Ад у каждого свой, но он един для всех. Ад в наших головах и окружающей реальности. Он везде. Он дарует надежду, чтобы после отнять. Он преподносит любовь, чтобы позволить вкусить разочарование. Он награждает верой, чтобы дозволить выпить чашу боли сполна. Он награждает познанием, чтобы скорби не было конца. Для кроваво-рыжей официантки не было места, где Ад отпустил бы свою пленницу. Демоны навечно сидели на девичьих плечах. Они не всегда пытали прокаженную морозом или жаром. Порой лишь погружали в анабиоз, где было трудно сделать и вздох или шаг. Йола изо всех сил старалась не думать о безысходности своей жизни. О деспотичной матери, о роли нахлебницы и Люцифера в собственном доме. Она поплатилась за собственную самонадеянность и была низвергнута в самую бездну. Ведь благими намерениями выстлана дорога в Ад — истина, написанная кровью. Она пала. Но падение в собственных глазах было несравнимо с падением в глазах семьи и общества. Неприятие разницы между желаемым и действительным, отрицание реальности — в этом вся Йола. Девушке казалось, что ее существование вне времени: она была в этом баре, есть и будет целую вечность. Она — Вечный Жид, обреченный на бессмертие, лишенный возможности найти покой. Ей бы только ниточку, только один единственный шанс выбраться из этого порочного круга. Она бы точно его не упустила. Рука помощи — и она вознесется. Она будет причислена к лику святых, но никак не мучеников, а вовсе даже чудотворцев. Йоланди — это котёл бесов, что жалят сами себя в отсутствии противника, это энергия, направленная против самой себя. И срослись песчинки времени в Гималаи, а моря до краёв наполнили бокал. Недосып и сложный макияж не служили ей хорошую службу на работе, но накануне вечером девушка не могла оторваться от недооцененного произведения Набокова — «Ад». Шел восьмой час вечера, всего пара часов до конца смены, когда прозвучало то, что можно было назвать роковой каплей, что переполнила котёл с бесами, выплеснув тех на свет Божий: — Хэй, детка, меня вот Конрад зовут, а тебя? Не поделишься номерком? Йола презрительно кривит рот, приподнимая верхнюю губу в отвращении. Этому столику больше не наливать. Парень точно перебрал с джином. Она в который раз поблагодарила небеса, что те вложили в голову её отца благую мысль — скрывать настоящие имена сотрудников во избежании неприятных казусов было блестящей идеей. Да и на благо посетителям это шло: людям навеселе было легче запомнить, что им нахамила какая-нибудь Маргарита, а не Ингеборга. Бёрнс просит рассчитать посетителя свою товарку — Зеленую Фею (у неё было звучное славянское имя, которое Йола никак не могла запомнить), — миниатюрную девушку, изящную и гибкую, как молодой ивовый побег. И подаёт знак охране быть начеку. Таков был протокол. Адъ заботится о своих сотрудниках. К облегчению Йолы, в этот раз обошлось — все разошлись взаимно друг другом довольные, а из кармана джинсов Феи торчала записка с номером телефона. Йола усмехнулась — пронырливая коллега не дала номер телефона, зато взяла сама. Безусловно, управляющий был бы не в восторге, узнав о подобном финте ушами. Но, как говорится, что не запрещено — то разрешено. Ей вообще нравился тот столик. Он располагался в дальнем углу заведения — скрытый полумраком от лишних глаз. Оттуда прекрасно просматривался зал. Слишком уединенно даже для Ада. Его обычно занимали тихие алкоголики, прославившиеся среди персонала статусом постоянного клиента.

***

Прежде чем зайти внутрь, Чарли кашляет как заправский курильщик, стоя на крыльце бара. От знакомого вида с невысокого холма бросает в дрожь, хоть спину и греет красный кирпич. У Чарли совершенно отбит нюх, но последние пару лет с кашлем куда легче. На руках кольцами появляются и исчезают пятна, пальцы холодные и тугие. На них синие полосы, словно он замерз до усрачки — замерз, вообще-то. Снег щедрится на особенно мерзкую погоду и Чарли вынужден спрятать нижнюю часть лица в гребанный шарф, который привез с собой из Лондона. Сигарета дотлела почти до фильтра и, учитывая то, что у него начинается резь в грудине, за которой следует снова мерзкий кашель, то, пора бы, наверное, прекратить. Внутри тепло. От перепадов температуры он почти физически ощущает, как синими бутонами расцветают на его коже следы. Кем он был и кем стал? — Эй, Мэри? — она ловит его взгляд. Равнодушный и жестокий, словно в бар зашел не посетитель, желающий предаться дурману алкоголя, а король с плетью в руке, — Диксон тут? Слишком яркий макияж. Слишком черные стрелки, слишком плотная штукатурка на лице и броские красные губы — Чейз морщится. Она сжимает губы и смотрит на его черное пальто, присыпанное снегом. Да. Чейза младшего в городе было не видно... сколько? Два? Три? Четыре года почти — после громких похорон его отца, что обладал крайне скверной славой. Впрочем, и у младшего сына слава была не лучше — скандальный в юности, буйный нарушитель закона, которого, как она знала из рассказов, даже полиция не могла взять за превышенную норму алкоголя за рулем. И он стоит и смотрит на нее слишком равнодушно и презренно — так смотрят на класс ниже. Словно он — пропитый цыган, обладал этой властью и был лучше. Что ж, в каком-то смысле это правда. Властью он обладал... Она это знала, потому что видела чужие взгляды в его сторону. И понимала — простая девушка вроде нее не могла подойти к Диксону с таким взглядом, полным претензий. А этот мужчина мог. Диксон тоже имел уважение в их городе. Этот старый, но крепкий мужчина с густыми белыми усами и идеально бритой головой, на которой бликами скакал свет от искусственных ламп. У него был свой автосалон, три бывших жены, шестеро дочек и отвратительный характер — Йола была уверена, что и Чарльз Чейз был таким же отвратительным по натуре. И, хоть Чейз был моложе Диксона Сэлинджера, но в сварливости наверняка не уступал. Она втягивает голову в плечи, осторожно отвечая: — Он в компании на втором этаже. Вам что-нибудь принести? Сначала он хочет отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, но в какой-то момент резко меняет свое решение и просит виски за столик Диксона. И за его счет. Тот даже сначала не замечает, но как только слышит ровный стук мужских каблуков о лакированный пол, то оборачивается. Чейзы пахнут по-особенному. В каждом из них есть запах серебра, пепла и потной кожи — их ощущаешь раньше, чем слышишь шаги. Каждый из них чеканит шаг, словно признанный миром король, совершенно забывая о том, что является таким же смертным, как и все вокруг. Но Диксон привык. Еще четыре года назад, когда этот мужчина похоронил своего отца, известного путшествием в психдиспансер на пару десятков лет; Диксон обратил на Чарльза внимание. Ни на его брата — Нэйтона, ни на его сестру или тетку, занимавшую руководство клана. На него — высокого, хладнокровного и совершенно замкнутого парня, который наверняка был в состоянии вытворять такие вещи, за которые сажают на электрический стул. — Я рад вас видеть, мистер Сэлинджер. И ваших... — высокомерно Чейз бросает взгляд на двух мужчин в тяжелых болоньевых куртках, — товарищей. Этот Чейз отличается не только своим характером. Его запах — вот, что тревожит Диксона. От мужчины буквально несло могильной мерзлотой и гнилью трупов; но так пах любой работник кладбища или тот, кто навещал почившего родственника. Возможно, этот цыган просто не вылезает из семейного мемориала. Или сидит в библиотеке. Или работает на какой-нибудь кафедре медицинских или криминалистических экспертиз. Этим же он занимался в университете? Диксон усмехается — Чейз боится их так же, как и они его. — Присаживайся! Слыхал ты в город вернулся? Как Англия? Чарли молча поджимает губы, когда Йоланди ставит его стакан и быстро удаляется, не выдерживая плотоядных взглядов оборотней. Да, плотоядных, но пусть она не беспокоится — работа Чарли теперь заключалась в том, чтобы волкитолько смотрели.А работал англичанин прекрасно. — В Англии хорошо, спасибо, что спросил. Не представишь своих компаньонов? Они пафосно пожимают друг другу руки и Чарли запоминает имена каждого вместе с лицом и запахом. Не местные. Проездом. Приехали к другу на несколько дней? Возможно. Странно все это. Чейз терпеливо ждет, пока мужчины уйдут и не появится возможность остаться с Диксоном за столом вдвоем — он даже улыбается, прощаясь с двумя старыми оборотнями. Что ж, по крайней мере они как раса были весьма дружелюбны. В отличие от сородичей Деоиридх. — Я знаю, зачем ты меня тут выжидаешь. Усмехается. — Тогда не тянул бы кота за хвост и сказал раньше. Время не резиновое, — стакан виски стоит нетронутым. — Моя информация не бесплатная. Поможешь мне? — Смотря в чем. Диксон вальяжно откидывается на стуле, вытягивая ноги в крупных сапогах. Чарли, в отличие от него, одет слишком легко. Но ему нравится холод. — Надо кое-кого убрать. — Я ведь не убийца, Диксон. — Но можешь его нанять так, чтобы никто не задавал вопросов. Весь город в ваших фондах. Каково на данный момент состояние вашей семьи? Вряд ли твой карман пострадает, если ты наймешь хорошего... рабочего. Чарли какое-то время молчит. Полвека назад оборотень бы не торговался, сидя за одним столом с Чейзом. Они слишком распоясались, забыв, чья семья создала им условия. Диксон был при вожаке самой крупной американской стаи и узнать у него информацию было бы самым лучшим вариантом, но не в политике Чейзов было так опрометчиво соглашаться на убийства. — Если этот человек очень мешает вашему существованию и несет угрозу распространения тайны, то моя семья выслушает тебя и займется этим. От Диксона только презрительный смешок: — Рапортуешь как по документам. У меня личное. — Чейзы личное не решают. Он вдруг ощущает, как сильно его бесит этот зазнавшийся старик. В любом случае информации от него добиться не получится. Разговор подходит к концу и Чарли осушает стакан виски залпом. Ничего не складывается. Валится и рассыпается, словно карточный домик. Ему бы поговорить с Испанкой. Но все через главного. Таков закон, заключенный с их стаей. — Давай так. Я подумаю, как смогу уладить твою ситуацию, а ты по почте мне пришлешь, что конкретно тебе нужно, — Говорит Чейз, рассматривая пустой стакан не подымая взгляда, — А пока у меня есть немного времени, я хочу, чтобы ты изложил суть проблемы детально. У Диксона лицо такое, словно он в рот ложку корицы засунул. Глаза аж краснеют, но он держится. — Какой же ты наглый. Пообещай, что решишь мою проблему. Дай чертово слово Чайзов, — раздраженно вырывается у старого волка. — Проблему решу. Но не обещаю, что убийством. — Чарли не сдается и приподнимает уголок губ. Старик кивает. Он знает, что кроме Чейзов никто не будет разбираться между клановыми распрями. А эта проблема костью стоит поперек горла. Чарли подается вперед, вслушиваясь в каждое слово, когда Диксон говорит: — Ты же знаешь ритуал, верно? — Да, — Чейз кивает, покручивая в руках стакан с виски. Ритуал обращения у волков был весьма мерзким зрелищем. Чтобы обратиться человеку нужно было начать срывать с себя кожу, разбрызгивая кровь. Стягивать ее, как латексную маску, разрывать лицо, оголяя слипшуюся от кровавых соплей шерсть. А потом, сбросив, словно ненужную тряпку, сожрать, ведь всем нужно вернуться обратно в свою кожу. — Но это нужно только в одну сторону, разве нет? Когда человек становится волком — волк съедает шкуру человека. Когда волк становится обратно человеком, то просто сжигает волчью. — Задумчиво произносит Чарли. — Все верно, но манипуляции со шкурой все равно необходимы. Это как... потерять шанс вернуться. Это закон сохранения энергии, — Жарко отвечает старик. — Если ты не сожжешь волчью шкуру, то чтобы обратиться вновь в волка, тебе придётся восстанавливаться очень долго. На это могут уйти года. Считай, выращивать новую внутри. А если ты не съешь человеческую кожу, то и вовсе навсегда останешься зверем. Звучало отвратительно. Чарли чувствовал, как внутри его начинает подташнивать, стоило ему представить подобное представление. — И кто-то утащил шкуру у Испанки. Она пришла ко мне голая и в крови, ее трясло от ужаса. И Чейз это видит очень отчетливо. Ветер завывает среди высоких елей, как будто сам лес вздыхает, полный тёмных тайн. Снег, застилающий землю, белоснежно-сверкающий. И тени, которые кажутся живыми, ползут между стволами. Лунный свет, пробивающийся сквозь облака, лишь подчеркивает зловещую атмосферу, превращая ветви в изогнутые руки, тянущие кривые пальцы к тебе. Вокруг — мертвая тишина — ни шороха, ни пения птиц. Лишь изредка издалека доносится треск замерзших веток, как будто кто-то шагает по лесу, осторожно, но с настойчивостью. Угловатые тени двигаются в такт твоему сердцебиению, а морозный воздух щиплет кожу, заставляя чувствовать чужой взгляд из-за спины. Каждый шаг по снегу раздается как громкий крик, нарушая пугающую тишину. Густые сугробы, словно застывшие морщины, скрывают что-то темное и неизвестное. Вдали, за плотным лесом, можно различить силуэты, напоминающие человеческие фигуры, но исчезающие, стоит взглянуть в их сторону. Этот лес не просто зовет — он обещает раскрыть свои секреты, но за цену более страшную. Шаги обнаженной девушки, покрытой разводами крови, сливаются в ужасающую какофонию скрипящего снега и вдохов. Она оборачивается в темноту и ее желтые глаза в панике смотрят лишь на то, как силуэт в ночи утаскивает ее мохнатую шкуру, оставляя кровавые следы. Чарли моргает. У него в голове всплывают страшные изображения. Неужели есть кто-то хуже, чем эти лохматые, дурные и самобытные волки из местного леса? Внутри зарождаются сомнения и Чарли хмурится. — Организуй мне с ней встречу. Диксон отмахивается: — Аттракцион невиданной щедрости закончился. Решишь мою проблему, тогда уж и поговорим об этом. Чейз аж в лице меняется от старческой непроходимости оппонента. У Чарли есть хорошая мимическая способность — хмуриться только одной бровью и закатывать только один глаз. И сейчас он ее успешно демонстрирует. Отлично. Какие там дальше инструкции? Ну и пошел в жопу, получается? Как будто ему больше всех надо. Он тихо бубнит что-то о том, что уже все сказал и будет смотреть по положению вещей. Встает из-за стола. Старый маразматик хорошо устроился. Решать проблемы, связанные с угрозой разглашения тайны существования и здоровья всех оборотней, было обязанностью его семьи, а если они этим не занимались — их спокойно могли начать линчевать вместе с жителями, и никто бы ничего не сделал. Другие семьи, конечно, позже начнут решать эту ситуацию, но никому от этого лучше не будет. Чарли хочется разбить стакан об старую лысую голову, но он сдерживается — просто уходит. Старый маразматик. Диксон был правой рукой их главаря, может, сразу к нему и пойти? Дойти бы еще до него, чтобы не сожрали на подходе. И на Диксона настучать. Старый, вредный, вонючий дед мешает моему расследованию, что, кстати... кстати, именно в ваших же интересах. Может быть, вообще ничего не делать? Чтобы вас тут всех нахер перебили! У Чарли лицо яростью искажено настолько сильно, что идущая мимо официантка шарахается в сторону. Он размашистыми шагами выносит себя из бара на крыльцо, сопровождая свой уход громко хлопнувшей дверью. К черту вас всех! — Да пошел ты...прямо в Адъ, Диксон!— в сердцах вырывается у Чарли, торопливо спускающегося по крыльцу. Ему жарко и холодно одновременно. Сердце колотится от злости, все клокочет. Под часами на левом запястье темными цветами распускаются бутоны пятен и это выводит его из себя еще больше. Раздраженно он вынимает ртом из пачки сигарету и подносит правой рукой зажигалку — чтобы несколько раз нервно скользить пальцем по колесу, пока, наконец-то, не вспыхнет огонек пламя и он не затянется. Полный ярости, взрывающейся, словно фейерверки, он бросает взгляд в собственное отражение выходящего на парковку окна и замечает, что все это время на него смотрела Кровавая Мэри, прижав к груди поднос. Поняв, что Чейз смотрит прямо на нее, быстро, оттого неловко, отворачивается и упорно делает вид, что поднос в руках — достояние интереса всего человечества. Мужчина выпускает дым через нос и, придерживая сигарету между указательным и средним пальцем, этой же рукой машет девушке в окне. Она сначала не замечает, а потом аж вздрагивает, округляя глаза. Оборачивается по сторонам, отчего ее красные волосы, собранные в высокий тугой хвост, забавно подпрыгивают. Девчонка показывает пальцем на себя и приподнимает в удивлении брови. Чарли кивает. Он хмурится только одной половиной лица — и эта лицевая асимметрия выглядит скорее комично. Девушка двигается в сторону выхода, прижимая к груди поднос — этот щит должен защитить ее от хмурого Чейза и всего остального мира. Её плечи слегка сжаты, но дело явно не в пронизывающем холоде. Взгляд её задумчив, а губы плотно сжаты. По крыльцу сбегает суетливой трусцой, но близко не подходит к Чейзу, предпочитая держать дистанцию (и поднос у груди). Крестик под униформой жжет грудь, когда она на него смотрит — у него зелено-серые глаза, окаймленные дымкой, словно у дохлой рыбины. Он полон какими-то не разгаданными загадками и темными мыслями. Аура от него исходит тревожная и девушка вцепляется в бедный поднос до побеления ногтей. Вообще могла бы и не выходить — политикой заведения было защищать своих работников. Но Чейз выглядел как человек, которому было что предложить. И не только выглядел, а являлся. Чарли внимательно вглядывался в темные, словно омут, глаза девчонки, — глаза, что могли быть его, и уши, что могли тоже стать его. Он знает, кто она такая. А Йола — кто он. Все знали о темной стороне Ада. После полуночи пристанище всех тварей, до полуночи — приличный бар. В каких холодильниках у них хранится кровь? Меню в других кожаных переплетах спрятаны в нижних ящиках, форма у официантов наверняка тоже отличается от дневной — и куда же ее прячут работники? Чарли входа после двенадцати сюда не было, ни Хелен, ни кому либо другому. Все четко, по пропускам — оформленным заранее и людям они не выдавались. — Ты дочь хозяина, верно? — он весьма наблюдателен и Йола осторожно кивает, — Я знаю его с пятнадцати лет. Не врет. Затягивается и следит за ее эмоциями, не отрывая взгляда: — Скажи, он такой же брюзгливый гандон, каким был двадцать лет назад? Девушка вдруг застывает. Её лицо кривится от ярости, глаза блестят, как острые угли. Губы сжаты в тонкую линию, а мышцы на челюсти напряжены, словно она сдерживает бурю, рвущуюся изнутри. Взгляд становится пронзительным, и девчонка резко отворачивается, будто не может вынести того, что слышит. Отвращение накрывает её, как волна, и она морщится. Руки сжаты в кулаки, а плечи поднимаются и опускаются от нервного дыхания. Каждая клеточка тела излучает напряжение, и в этот момент она кажется одновременно сильной и уязвимой, как весенний цветок, способный распуститься даже после сильного шторма. Чарли опускает руку в карман пальто. Да, он помнил её отца более, чем хорошо. Мерзкий гавнюк, вечно качающий права для своего бара и никогда не помогающий, хотя договор был о взаимопомощи. Его заключала Хелен еще когда Чейз был школьником. Белые губы Йоланди размыкаются, чтобы спросить: — Что вам нужно от него? — От него? — Чарли приподнимает одну бровь, полный сомнения и в голосе скользит раздражение, — Ну уж нет. Спасибо. От него мне не нужно даже дырявое корыто! Лучше спроси, что мне нужноот тебя, Кровавая Мэри. Отец Йоланди Бёрнс, Райкер Бёрнс, когда открыл свой бар лет двадцать назад не только для людей, но и для тварей ночи, заключил с Хелен Лог договор — все, что происходило в баре, должно было быть донесено до дома Чейз. Это была нейтральная территория, которую внегласно сторожили Чейзы и позволяли происходить там всему, что могло происходить. Вторая сторона Ада — темная и пугающая, где в бокалах человеческая кровь, а мясо можно заказать сырое, должна была быть скрытой лишь номинативно. Первые лет десять договор исполнялся, а потом все пошло не по плану. Кто платил больше хозяину — того секреты он и прятал. Тотальная вакханалия. Четыре года назад Чарли попытался это решить, когда приехал хоронить отца. Райкер смотрел ему в глаза, кивал, брал деньги, многое обещал. Но со слов Део не изменилось ровным счетом ничего. Старый жадный брюзга продавался всем подряд — выключал скрытые камеры, заключал сомнительные сделки... От чего-то Чарльз Шон Чейз уверен — Йоланди Бёрнс разделяет с ним один и тот же недуг. И имя этому недугу — дурные отношения с отцом. И сейчас он будет этим пользоваться, игнорируя то, что сподвигнет столь мягкую и нежную натуру на столь дурной поступок, — синяки под рубашкой, разбитая недавно бровь или "сиди и молись!". И Йоланди нервно сглатывает, у нее потеют ладони, отчего держать пустой поднос становится сложнее. Младший Чейз смотрит на нее с уверенностью человека, который знает, что ему не откажут. У Йолы пересыхает во рту. Открывшиеся возможности маячат перед глазами. Она вдруг думает о том, что драка пару дней назад может стать последней в её жизни. На душе становится одновременно стыдно, страшно и хорошо. — Я... — у нее срывается голос. Девушка кашляет, пытается прочистить горло. — Я могу подумать? — Конечно, — улыбается Чарли, протягивая свою визитку. — Подумай. Буду ждать ответа. И он уходит. Уходит размашистой походкой человека, который уверен в том, что все сложится так, как должно сложиться.