Сказка о сером волке

То была дремучая беззвёздная ночь, небо было затянуто низкими тучами, и не было видно ни зги. Ночь, когда зима уступает свои права весне — то был день весеннего равноденствия. То был месяц огненного Овна в год золотого быка. И какой-то провидец возложил на себя ответственность сказать, что то был день эмоциональных и лживых. И он был прав. В тот день в семье Августа и Эммы родилась девочка — самая большая боль и разочарование достопочтимого семейства. Так начинала всякий раз Эмма рассказ о рождении собственной дочери. В такие моменты Йоланди всегда закатывала глаза и недовольно кривила губы. Ей же всё виделось намного проще: вторые роды её матери не прошли также быстро и благополучно как первые, и мать никогда не упускала моменты напомнить ей об этом с присущем ей пафосом. Стоит упомянуть о корнях данного семейства. В крови юной Йоланди Бёрнс было много намешано. Среди потомков её отца выходцы со всех частей Европы, в начале двадцатого века они эмигрировали из Российской империи в Штаты, и отец, не обремененный деньгами, весьма быстро сориентировавшись, открыл таверну со звучным славянским названием «Адъ». Об этом со всех сторон примечательном заведении ходили легенды, и оно пользуется популярностью до сих пор. А род её матери якобы шёл от самой Марии Лаво! По крайней мере, так в унисон трубили все его родственники. И хоть внешне его семейство было вовсе не похоже на потомков креолки, авантюризма им все было не занимать. Смешение наций и культур дало своё: в девушке были и немецкая чистоплотность, и итальянская экспрессивность, и русское раздолбайство. И было ещё кое-что, объединивших в своё время оба семейства: набожность. Возможно, Йола была бы более благосклонна к религиозным обрядам, будь это колоритное русское православие или загадочное луизианских вуду, но это было лишь старое доброе (о, боги, такое скучное!) католичество. Но то было католичество весьма избирательное и лицемерное: проворачивать тёмные делишки в баре было можно (при этом не попадаясь, конечно же), но при этом нужно было блюсти свою невинность тела своего до свадьбы. Йола отчаянно не понимала логики в происходящем, но эти устои она запомнила на подкорке. Йоланди росла беззаботно. С детства у неё была вечно красная от солнечных ожогов кожа летом и бледное зимой, выпирающие рёбра и веснушки по всему телу, которые девушка всю жизнь старательно отбеливало. В ней тогда не было озлобленности на весь мир. Первым переломным момент настал в пять лет: она сломала позвоночник. Неудачное падение с горки и вот — вы на несколько лет прикованы к кровати и обречены на долгие годы реабилитации. До этого худосочная и подвижная Йола стала грузной и апатичной, обреченной всю жизнь безуспешно сидеть на диетах, страдая от насмешек сверстников. Но она находила в этом и свои плюсы. Она стала усидчивой. И если до этого девочка не блистала успехами в обучении, а учителя говорили о гиперактивности, то после она стала усидчивой и упорной. Незадолго до этого родилась её младшая сестра — Софи. О, как ревновала маленькая Йола свою семью к ней. Мать с отцом, видевшие в своём среднем ребёнке источник вечных проблем, нашли в младшем ребёнке отдушину. Но Йола лишь пассивно злилась, она никогда не смела позволить строить козни против семьи. Но это с первого взгляда благородное качество сыграло против Йоланди. За один и тот же поступок Софи ничего не было, а Йолу по праву старшинства наказывали. Старший же брат был для них обеих вообще недосягаемым идеалом. И Йола стала фантазировать. Что её любят, что это она дома Солнышко, Звездочка, цветок жизни не только на могиле собственной семьи и конечно же не ворона, как любила её называть мать. А после фантазий пришла ложь. Сначала мелкая и незначительная, она снежным комом захватывала все сферы жизни Йолы, и она не могла остановиться. До сих пор не может. Она вполне может, сама не зная зачем, соврать вам, что ела на обед. Постепенно ложь стала частью её сути. Фатальные масштабы это приобрело, когда Йоле было пятнадцать лет. Она мало что помнит о том дне. Говорят, брат забрал её из школы на своём мотоцикле. Ярко-красный Yamaha – она никогда не забудет его. Он купил его на первую зарплату на японском мотогоночном аукционе. Мотоцикл был разбит в хлам, и брат терпеливо чинил его, месяц за месяцом, доводя до лишь ему понятного идеала. Она помнит, что у них не было в тот день спидометра, хотя это вряд ли на что-то бы повлияло. В летнюю послеполуденную жару легковушка вылетела на встречную полосу. Йола хорошо запомнила, что боль приходит не сразу, сначала краткий миг полёта со страхом, который мало с чем может сравниться. Со сложным переломом ноги Йола умудрилась подползти к брату, который был тогда в сознании. Как ни старается, она не может вспомнить, о чём он ей говорил. Она помнит лишь «позу лягушки», в которой он лежал, понимая, что это событие разделит её жизнь на «до» и «после». Жаль, девушка тогда не осознавала насколько. Ей никак не удается взять в толк то, что вот, брат пусть и изломанный, но говорит с ней, лежа на горячем асфальте, а вот спустя неделю врачи начинают говорить о смерти мозга. Это выше её понимания. После аварии жизнь её семьи разительно изменилась: километровые счета из больницы, не желающие принять очевидное родители, проблемы в семейном бизнесе и упреки со стороны матери. Мать в минуты горя говорила Йоле, что это она разрушила их семью, что лучше бы она была на месте брата, что если бы он не заехал за ней, ничего этого бы не было. Эти слова выжжены каленым железом в её памяти, и о них не получается не думать. И вот, до того отличница-Йола стала стремительно скатываться. Нет, она ничего не прогуливала, всё прилежно записывала, но делать что-то дома у неё не было сил. Собственный дом стал её личным адом с нескончаемыми судами, прикованным к кровати телом брата, истеричной матерью, вечно уставшим и отстраненным отцом, и пустившейся во все тяжкие сестрой. Родители стали постоянно ругаться о деньгах, которых становилось всё меньше, и в которых раньше не было недостатка. И в какой-то момент Йола стала чувствовать себя обузой. Она ещё сильнее располнела после перелома ноги и боялась дома съесть лишнюю крошку, считая, что объедает родителей, раз так пополнела. Она уже и не знает, откуда пришло решение: она стала кардером, воруя деньги с кредитных карт людей со всего света, сказав родителям, что нашла работу в престижной IT-компании. Йола и до этого увлекалась информационными технологиями, получая стажировки для школьников, так что ей удалось обмануть родителей. У неё даже появился собственный никнейм, узнаваемый в узких кругах – HiDe. А родители наконец гордились ей, рассказывая друзьям и родственникам, какая умница их дочка. Девушка была довольно осторожным мошенником, но всё же прокололась. И новый виток обысков, допросов, судов и проклятий матери последовал за этим. Тогда она впервые увидела, как плачет отец, не чувствуя раскаяния к потерпевшим, она чувствовала глухой стыд за то, что в очередной раз подвела семью. Отец не плакал даже после аварии, не плакал, когда смерть мозга её брата была очевидной, не плакал, когда откачивал от передоза Софи. А вот когда узнал, что Йола – мошенница и лгунья, заплакал. Нет, он знал, что она врала и раньше, но раньше это не приобретало такие масштабы. Но есть еще одна вещь, которую она забыть никогда не сможет. После отцовских слез начались удары. Они подрались прямо на кухне и никто не вышел победителем. Иронично, что виновнику аварии, фактически отнявшему жизнь и разрушевшему семью дали четыре года общего режима, и Йоле, всего лишь импульсивному подростку, тоже дали четыре года. И адвокаты уверяли, что это ещё благополучный исход, что судья пожалел девочку, приняв во внимание отсутствие более ранних правонарушений и тяжелую ситуацию в семье. Одна Йола знает, что среди доказанных эпизодов нет и тысячной доли процента от общего числа её махинаций. Её заключили под стражу прямо в зале суда, на глазах родственников и немногочисленных друзей. И потянулись длинные дни заключения. Стены вокруг неё имели одно удивительное свойство: сначала их ненавидишь, потом не замечаешь, а потом не можешь без них жить. Она не сразу влилась в дружный коллектив колонии для несовершеннолетних, но постепенно стала там своей. Постепенно она стала бояться не тюрьмы, а возращения домой. Йола даже смогла найти там друзей. Друзей, перед которыми не нужно скрывать свои отрицательные стороны. Друзья, которые могут с равной вероятностью защитить и удушить. Хоть лгать она и не перестала, тюрьма определенно пошла ей на пользу. Нет, она не поклялась сердцем матери, что станет законопослушным гражданином до конца дней своих. Йола постройнела (хоть и до худышки ей было ещё далеко), научилась краситься, развила чувство стиля. Всё это было благодаря дочери местного криминального авторитета, с которой она сидела в одной камере. У девушки, сидящей за непредумышленное убийство, были кое-какие поблажки в тюрьме. У неё была косметика, и она научила краситься свою соседку по камере. Но не сказать, что это был рай. У соседки были приступы агрессии, она несколько раз пыталась задушить Йолу от переизбытка чувств, да и надзирательницы не были душками. В тюрьме девушка закончила школу и заочно поступила в колледж, на всё то же IT-направление. Но и этот период её жизни подошёл к концу. Дома же её ждали напряженные отношения с родными, ещё более длинные счета, к которым прибавились кредиты за услуги её адвокатов и учёбу, бесконечные истерики от матери и бездонное презрение от отца. Йола вышла по УДО в двадцать лет. Еще год она каждую неделю отмечалась в полиции, этот год ознаменовался для Йолы тотальным контролем со стороны родителей. В родительском доме были введены военные порядки: её компьютер продали во избежание подобных прецедентов, лишь в родительских комнатах, где всегда была мать, был спрятан ноутбук, телефон же ей выдался возрастом старше самой Йолы. Девушка даже завела собаку, чтобы иметь возможность отлучаться из дома в любое время без расспросов и подозрений со стороны родителей. Чтобы продолжать учиться в колледже, приходилось заниматься на старом компьютере в местной библиотеке в свободное от работы время. Но и выбрать работу родители ей не позволили: они устроили её официанткой в свой бар «Адъ». Йола ненавидела свою тупую физическую работу, скорее из-за самого факта того, что ей не предоставили выбора. Все деньги кроме чаевых, родители забирали на погашение счетов, но эти деньги были каплей в море. Тем не менее, Йола смогла найти плюсы и в ней: чем шире была её улыбка и чем глубже вырез, тем больше чаевых ей оставляли, и тем быстрее она могла накопить средства на очередную махинацию. Горбатого могила исправит. Но Йола задыхалась — задыхалась, молясь с матерью, задыхалась, пререкаясь с отцом. Все валилось из рук, все было не так, все было сделано против нее. Она скрипела зубами и вытирала кровоточащий нос, когда конфликты в семье опять принимали масштабы Армагеддона, но все равно продолжала все делать по-своему. Время ускользало сквозь пальцы словно песок, и Йоле не оставалось ничего, кроме как тоскливо принимать свое поражение в борьбе за контроль над собственной жизнью. Ей казалось, что надо было признать поражение, сложить руки и плыть по течению. Это казалось почти что правильным решением и она готова была принять его хоть сейчас. Но ладонь грела острая визитная карточка. Внимательно вглядывается в белые чернила на черном фоне. В правом углу эмблема Лондонского Королевского Университета. Чарльз Шон Чейз. Медицинский факультет. Кафедра судебно-медицинской экспертизы. Доцент. Чуть ниже несколько номеров телефона, зачеркнутые маркером, и от руки сверху другой номер, местный. Йола долго всматривается в цифры, пытаясь собраться с мыслями и набраться решимости. Её терзает чувство, что, выбирая собственный путь и интересы, она словно предаёт свою семью. Внутри неё разгорается мучительное сомнение — правильно ли она поступает? Стоит ли рисковать всем ради своих собственных интересов? Её не покидает ощущение, что каждый шаг в сторону — это словно удар по тем, кто всегда был рядом. Она чувствует, будто предаёт их доверие и любовь, как будто её выбор разрушает что-то важное, что их связывало. Йола не может понять, где заканчивается её долг перед семьёй и начинается её собственная жизнь. Визитка в руках словно раскаленный металл, плавит пальцы и мысли. Ей жарко и она краснеет от обуревающих ее эмоций. Йола торопливо вскакивает с кровати, начиная метаться по комнате. Она шагала из угла в угол своей спальни, словно пытаясь сбежать от мыслей, которые теснили её со всех сторон. Тревога комком сжалась в груди, каждое дыхание давалось с трудом, а внутри росло чувство беспомощности. Она сжимала руки, потом нервно теребила ткань пижамы, как будто физическое движение могло как-то унять эту бурю внутри. Её мысли были хаотичными, словно захлёстывающими волнами, и с каждым шагом она чувствовала, как страх отнимает у неё остатки сил и уверенности. Пытается сделать глубокий вздох и быстро, едва ли не ошибившись в цифрах, вбирает номер в телефон и тут же жмет кнопку вызова. Тут главное не медлить, иначе утонешь в сомнениях. Раздаются долгие гулки и она почти готова нажать на сброс звонка, когда слышится глухой стук и раздается твердый британский акцент. Никаких ирландских или шотландский примесей, чистый лондонский кокни режет ее уши, сразу говоря о том, что она не ошиблась при наборе номера. — Слушаю. Глубокий вдох. — Я согласна. — Голос у нее дрожит. Говорит быстро, боясь, что передумает, но теперь нет и шанса сделать шаг назад. На другом конце провода воцаряется тишина на пару секунд, чтобы: — Я не сомневался в тебе, Йоланди, — он словно змей-искуситель со своим одобрительным тоном, — Ты не пожалеешь. У нее во рту все пересыхает и ладони такие скользкие, что вот-вот выскользнет телефон. Девушку охватывает, затягивает, словно в липкий омут, тревога. — Что мне делать? — тихим и хриплым шепотом спрашивает девушка, вжимая в ухо динамик мобильного. На той стороне мужчина делает глубокий вдох, прежде, чем ответить. — Будем общаться по этому номеру телефона, к нему прикреплен зашифрованный чат-канал. Я не буду тебя напрягать, Йоланди. Просто держи глаза широко открытыми, а уши готовыми слушать. Она на ослабевающих ногах садится на кровать, противно скрипнувшую. Этажом ниже родители о чем-то спорили на кухне, и Йола цепляется как можно сильнее за уверенный на том конце провода голос британца. Был ли он британцем вообще? Вряд ли. Цыганские корни Чарльза Чейза окрасили его волосы темными ночными красками, а глаза достались от кочевников, и в них навсегда буйное небо над головой и просторы зеленых полей... — С учетом, — размыто продолжает Чарльз, — Твоих способностей в айти я бы предложил тебе помещение для работы, если понадобится. И рабочий ноутбук с доступом в интернет. Как тебе такое? — Хорошо. Я поняла. Я... что будет с отцом? — голос срывается на лихорадочный шепот. — А что ты хочешь, чтобы с ним стало? — встречно отвечает голос на том конце провода и Йоланди пытается вспомнить детально его хмурый взгляд, взлохмаченные на затылке ветром темные волосы, белые полоски наверняка ледяных ушей и узкие, сжатые от вечного напряжения, губы. — Ничего. Я не желаю ему смерти! — Йоланди окутывает липкий, скользкий страх. Чарли смеется на том конце провода: — Я похож на убийцу? — Нет, — вырывается у нее, — Вы похожи на того, кто может нанять убийцу. И то верно. Задумавшись, Чейз отвечает ей: — Будешь все делать правильно и твой отец просто тихо и мирно смирится с тем, что придется отойти от дел. Йоланди плохо представляла, чтобы отец по собственному желанию сложил руки, но голос Чейза ей намекал о том, что собственное желание появится явно после того, как он, словно чума, ворвется в подпольный контроль. Он станет ее глазами и руками, и у отца не останется выбора... Все складывалось так, как хотел Чарльз Шон Чейз. Король вернулся домой и решил перевернуть чертову шахматную доску вверх ногами. Его нахальства хватало вдоволь, чтобы наплевать на всех ферзей, слонов и коней этой партии. — Хорошо. Я поняла. Он ничего не отвечает. Просто бросает звонок и все.