Сказка о сером волке

Когда у Чарли иссякает терпение, Део едва успевает инстинктивно пригнуться. В следующий миг воздух разрывает звон битого стекла. Бокал, брошенный им в сердцах, с силой ударяется о стену за женской спиной, распадаясь на тысячи сверкающих осколков. Они, словно миниатюрные зеркала, отражают свет, осыпая комнату колючими бликами. Резкий запах виски мгновенно наполняет воздух — горький, обжигающий, как и взгляд Чарли, сверкающий ледяной яростью. Он давно не терял самообладание. Первородный гнев клокотал в груди, беснующимся фейерверком взрывался внутри, готовый вырываться сквозь разверзнувшиеся ребра, неспособные его сдержать. И окропить адским пламенем Деоиридх, изничтожив не только тело, но и любые воспоминания о ее существовании. Он льется из Чарли подобно лаве. — Ты обещала! — Он орет до покраснения лица, до вздутия вен на висках, — ТЫ ОБЕЩАЛА МНЕ! Вранье Деоиридх закружило ее, завертело и бросило к ногам Чарли. Черная, всепоглощающая ярость — неостановимый Армагеддон, уничтожающий все живое на своем пути. Она оставляет только густую, давящую тьму. Она не просто охватывает — она захлестывает с головой, заполняет разум ядовитым туманом, стирая грань между реальностью и яростью. Сердце колотится, словно молот, пытаясь раздробить грудную клетку, уши закладывает и воздух вокруг раскаляется. Чарли трясет и морозит. У него руки дрожат, когда он хватается за второй бокал. — ТЫ! Его рука взлетает вверх. — МНЕ! Немного отклоняется назад, чтобы сделать хороший замах, и: — КЛЯЛАСЬ! — бросить бокал прямо в белокурую макушку. Но Део уворачивается, словно профессиональная гимнастка и только осколки осыпаются ей на лицо. Тело теряет прежнюю легкость, становится тяжелым и напряженным, как натянутая тетива лука, готовая выпустить стрелу без малейшего раздумья. Потеря контроля — это когда твои собственные руки больше не слушаются тебя, сжимаясь в кулаки так крепко, что ногти вонзаются в ладони, оставляя алые отметины. Ты ощущаешь, как ярость превращается в жар, обжигающий изнутри, заставляющий видеть только цель, будто во всем мире осталась лишь одна-единственная мысль — выплеснуть, вырваться, уничтожить. Словно черные волны, гнев обрушивается снова и снова, сбивая с ног остатки самоконтроля, оставляя за собой хаос и опустошение. Бездна над его головой захлопнулась. Тихо и бесшумно. У Део отступления не было — дверь была плотно закрыта, а из нижнего этажа библиотеки вообще ничего никогда не слышно. Чейз мог ее хоть застрелить: вряд ли услышат даже в коридоре. Паника душит, сводит с ума. Каждый звук кажется громче, каждая тень — глубже. В голове сотни тревожных мыслей, которые мелькают так быстро, что их невозможно ухватить, а дыхание становится частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Ты пытаешься взять себя в руки, остановиться, но тело будто принадлежит кому-то другому: руки дрожат, ладони потеют, и тебе не хватает воздуха, как будто само пространство вокруг вдруг стало тесным, душным и враждебным. Когда тишина кажется оглушительной, а время одновременно несется и замирает... — Прости, — шепчет она, боясь двинуться и голос у нее совсем тихий, — Прости, я обещала, я... Чарли тоже замер. У него лицо искажено яростью и верхняя губа приподнята, оголяя светлые человеческие зубы — они у него прямоугольные, такие идеальные, ровные, неудивительно, что его ортодонт еще во времена его школы ездил на мазератти. Он вдруг предстает перед ней разъяренным волком — диким, злобным, яростным. — Ты обещала убить ее. Ты обещала, что сделаешь это! Какого хрена, Део? — он понижает голос, ощущая пустоту после взрыва ярости. Четыре года назад она клялась ему запереть Канарейку в склепе — клялась и обещала, чтобы сейчас сквозь зубы прошептать, что она этого не сделала. Просто все стало сложно, запутанно и непонятно. Когда мозги Чарли остались на мокром и грязном асфальте из-за нее, а глаза его остались открытыми смотреть в темное небо над головой, Део сломалась окончательно и бесповоротно. Не выдержав вины, которая рухнет на его семью из-за ее промаха, Деоиридх набирала телефон единственного человека, который мог ей помочь. Канарейка. Мелкая, худая дрянь в подранных джинсах желтого цвета. Чейзы знали многое — их архивы, пересекающиеся со знаниями из других стран были по истине необъятны, рассказывая о многих доступных существах. Они вели перепись всех волков, всех вампиров и всех пожирателей-перевертышей. Но как люди Чейзы всегда могли что-то упускать. И многие этим пользовались — таким образом никто не знал, откуда и почему появилась Канарейка. Просто внезапно появилась она и ее услуги. Слухи о ней разнеслись очень тихо, незаметно, так, чтобы узнали только те, кому она может понадобиться. Когда Деоиридх гнала по трассе двести в другой штат, обгоняя на своем кадиллаке через сплошную, у нее слезы текли по лицу горячие и едкие — щипали ее глаза и щеки, стекая по розовым губам. Канарейка работала в похоронном бюро, все время чавкала клубничной жвачкой и хитро усмехалась. Она прославилась той, кто якобы умеет оживлять мертвых и у Део не было никакой надежды. Ожидала шарлатанку или зазнавшуюся вампиршу, но по внешнему виду девчонка была обычным человеком. У Део не было никакой надежды. Вообще никакой — пока Канарейка не вышла из кабинета, вытирая красные разводы с рук, а за ней на своих ногах вышел Чарльз. Другой Чарльз — не тот с веснушками на носу и бежевой кожей. Не тот, что часто смеялся, носил футболки с коротким рукавом и явно не тот, у кого глаза были зелено-карие, глубокие и ясные. У нее тогда сердце ухнуло вниз, а во рту стало сухо от ужаса. Он вышел тенью прежнего себя, едва ли стоя на ногах и кожа у него была белоснежная, тонкая, а глаза светло-зеленые, как у мертвой рыбы. У Део от ужаса так сердце колотилось, что ее чуть не вырвало в прихожей. — С тебя десять штук, — резво сказала Канарейка, привалившись плечом к дверному косяку и радостно улыбаясь, — Не волнуйся, можно в рассрочку. Он пару дней в себя будет приходить, но ничего, оклемается! — Что ты... сделала? — тихо, осипшим голосом спросила Деоиридх, ощущая странный запах мертвой дичи, исходящий от молчаливого Чейза. Канарейка — молодая, улыбчивая, белокурая красавица в неуместно-розовой футболке звонко расхохоталась. А Деоиридх просто вздрогнула от смеха, пронзившего ее, словно ледяная стрела. — Прости, секрет фирмы. Но с ним все отлично будет! — радостно вещала пигалица, — Дай ему пару дней. Будет как новенький. Канарейка смотрит на Чарли как-то излишне радостно, но он ее всячески игнорирует. Он вообще этот момент своей жизни помнит плохо, но визгливый высокий голос девчонки не забудет никогда. — Приведи его ко мне через недельку, — говорит бодро, — остальное будет только между мной и им. Верно, дружок? Она, видимо, ожидает от Чарльза какого-то ответа, но он на слабых ногах только садится на стулья в пустом, ночном зале ожидания и пытается делать глубокие вдохи. У Део руки дрожат. Разум разрывает на части. Чарли приезжает сюда через неделю, а потом врывается к Деоиридх домой. Он не просит, нет, он требует. Слова срываются с его губ резко и истерично: — Она не человек. И не мертвец. Она что-то... что-то, застрявшее между, Део, откуда она вообще?! — вскрикивает он тогда, метаясь по ее квартире, словно загнанный зверь. Он пытается складывать паззлы в какую-то картинку, чтобы объяснить происходящее, но ничего не получается. Они сидят с Део у нее в гостиной на диване, а Чарли нервно курит. Его морозит. — Надо ее убрать. Она опасна, — он затягивается, выпуская дым в потолок. Део нервно стучит пальцами по журнальному столику. Чарли ее добивает: — Я почти уверен, что это она приложила руку к твоему отчиму. Они пересекаются взглядами, словно двумя шпагами в яростной битве догадок. Теперь все становится ясно, Део почти кожей ощущает накатывающее возбуждение от осознания всего происходящего. Отсутствие крови. Отсутствие крови! Отсутствие боли и больная улыбка ее мучителя, что был так самоуверен, пока она опустошала в него обойму. Деоиридх охватывает волна леденящего ужаса, когда она начинает понимать смысл разгаданной загадки. Девушка подрывается с дивана, как бешенная, бежит на кухню, выхватывая звенящий нож для фруктов. Когда она возвращается в гостиную, тяжело дыша, Чарли стоит на ногах и не успевает даже раскрыть рот. Она вгоняет ему нож прямо под ключицу. И — ни капли аристократской крови. Понимание захватывает их постепенно, словно тень, медленно подбирающаяся из темного угла комнаты. Сердце пропускает удар, а затем разгоняется, как испуганный зверь, пока она стоит неподвижно, завороженная и напуганная одновременно. — Ни живой, ни мертвый, — сухими губами шепчет она. — Ни боли, ни крови, — продолжает Чейз, рывком вынимая из себя нож лишь с розоватыми разводами. На рубашке остается дырка и почти ни капли красного. Его пальцы леденеют, а по спине прокатывается судорожный холод, будто кто-то невидимый провел ледяной ладонью по позвоночнику. Мир вокруг теряет устойчивость, плывет, словно фотография дешевого полароида. В голове вспыхивают фрагменты разгадки, пугающие, словно отрывочные кошмары, которые никак не сложатся в полную картину и своей неясностью внушают еще больший страх. Надвигается что-то страшное и необратимое. Деоиридх понимает, что ответ рядом. И теперь она знает: разгаданное таит в себе нечто большее, чем просто истину. Это нечто темное, губительное, способное перевернуть всё, во что они верили. — Надо от нее избавиться, — шепчет испуганно Деоиридх, — Кто знает, кто и за что ей будет платить... я уберу ее. Господи, Чарли, если она может сделать такое... это не нормально. Это хуже, чем все члены ковена, это... я клянусь, я уберу ее. У нее губы пересохшие, потрескавшиеся. Ее трясет от ужаса и подкатывающего омерзения от самой себя, но Чарли Шон Чейз имеет полное прямо швырнуть в нее хоть с десяток бокалов. Они стоят посреди библиотеки и, кажется, его гнев испаряется. Она обещала ему убрать ее и обещание не сдержала. Део выпрямляется в полный рост, уже не боясь того, что парень вернется к бокалам. Между ними воздух аж искрится, когда она начинает: — Я пыталась, правда. Я пришла к ней и... Перед глазами все кроваво-красное, но... — Я не знаю, кто она, Чарли. Я не знаю, что она такое, — панически шепчет Деоиридх, — Я выстрелила в нее в упор, прямо между глаз. Она вздрогнула и рухнула к моим ногам, а потом... Парень нервно сглатывает. — Потом я закопала ее на кладбище. Отрубила голову, сожгла и останки закопала. Они смотрят друг на друга в полнейшей тишине и даже часы не тикают — давно встали. Део ощущает липкую кровь на руках и парящие в воздухе искры от огня. Она тихо и нервно шепчет, ощущая мороз, бегущий по коже. Голос дрожит: — А потом через три дня она мне начала звонить. На первый звонок я ответила. — И что она сказала? — Сказала, что за такое теперь с меня двадцать штук. — Почему мне не сказала? Стыд для Деоиридх — это не просто чувство, а как будто нечто плотное, вязкое, которое обволакивает её, окутывает своим липким покровом. Он проникает внутрь, впивается, парализует тело и мысли. Кажется, что стыд заполняет всё пространство вокруг, заползает в каждую клетку, не давая дышать. Это чувство подавляющее и неизбежное, оно словно невидимая сеть, которая держит её, сковывает движения, заставляет опустить глаза и затаиться. Этот стыд исходит из глубин её сознания, он питается её страхами и сомнениями, роскошно разрастается от каждой мысли о совершенных ошибках, искажается в кривых зеркалах памяти. Словно тяжёлая пелена, он обволакивает её, приглушая окружающий мир, делая звуки более глухими, а краски — менее яркими. Стыд становится частью её самой, чем-то почти осязаемым, что не даёт свободы. Деоиридх кажется, что избавиться от этого невозможно — слишком глубоко он врос в её сознание, стал её вторым "я". — Не знаю, — Деоиридх кажется, что избавиться от этого невозможно — слишком глубоко он врос в её сознание, стал её вторым "я". — Не знаю, Чарли. Я пробивала ее номера, пробивала номер машины и на кого оформлено агентство. Но она звонила с разных номеров и я перестала брать трубку. Перевела ей штук тридцать и она перестала названивать... Его тошнит от накрывающего ужаса. Чарли чувствует, как в его душе разрастается отвратительная черная яма — отвращение к самому себе, удушающее и неотступное. Оно ворочается внутри него, словно что-то живое и мерзкое, оставляя ощущение грязи, которую невозможно смыть. Каждый раз, когда он думает о том, что Канарейка продолжает творить с другими людьми то же, что сделала с ним, ужас вспыхивает в нем ледяным огнем, заставляя кожу покрываться холодным потом. Он испытывает мучительное бессилие и непереносимое чувство вины. Ему кажется, что каким-то образом он тоже в этом замешан — что он должен был что-то сделать, чтобы остановить это, но не сделал. Отвращение к себе сжирает его изнутри. Мысли не дают покоя, прокручиваются снова и снова, и каждая новая мысль только усиливает боль, превращая его разум в хаос. Канарейка в его воображении становится чудовищем, чьи тени касаются и других жизней, как когда-то коснулись его. Ужас при этом обостряется — он понимает, что ее власть не закончилась на нем, что ее сила разрастается, как зловещая сеть. — Ты хоть узнала ее имя? Фамилию? Део кивает. Она всегда отличалась хорошей памятью на имена: — У нее все номера зарегистрированы на разных человек, но они все повторяются. Пять разных человек: Каталина Плас, Джейсон Уитроу, Джессика Киделан, Брайан Родригез, Паулина Вествуд. Физическое ощущение ужаса накрывает его головой. Паулина Вествуд? Чарли трет лицо руками, пытаясь избавиться от навязанной связи. Ему нечего сказать. — Если хоть какая-то из этих личностей настоящая, то Брайана и Джейсона я сразу вычеркнула. Но когда искала что-то про Каталину, Джессику или Паулину, нашла только свидетельства о смерти всех троих. У Чейза не находятся слова. Он молчит, не отнимая руки от лица. Мысли жужжат, словно назойливый рой мух. — Ты так и не рассказал мне, что она сделала, когда ты приехал к ней через неделю, — тихо бросает Део. Чарльз подозрительно долго молчит, чтобы потом ответить: — Ничего. — Бросает он, садясь на стул и упираясь лицом в ладони, — Просто поставила мне капельницу и сделала гемо-трансфузию. Сказала, что если через какое-то время мне станет плохо, еще раз прийти. Посоветовала избегать солнца, перепадов температур и держаться в холоде. Они молчат какое-то время, а потом Чарли вздыхает, подымается и идет в сторону двери. Он выглядит уставшим и опустошенным. Део не медлит, отправляется следом за ним. Они поднимаются по лестнице на первый этаж библиотеки и минуют ее, входя на пустую кухню. Чарли бросает взгляд на часы. Десять двадцать три. Тишина между ними почти не искрит и девушка боится ее нарушить, осторожно открывая шкафчик и доставая початую бутылку скотча. Как же сближал их быт — вдвоем они могли прекрасно уживаться как на кухне, так и по жизни, молча и без вопросов разделяя обязанности. Еще со студенческих времен, когда вместе они торчали днями у него дома, никто и никогда ничего не спрашивал о том, что надо сделать. Просто все случалось само собой, синхронно и слажено они могли молча готовить на кухне, убираться в ванной или наводить порядки в зале после тусовки по окончанию года. Део чувствует спокойствие и тепло от совершаемых действий: пока Чарли достает из холодильника кусок говядины и опускает его на деревянную доску, Део наливает по бокалу скотча и прячет бутылку обратно. Ей становится душно и трепетно на душе. Редко когда Чарли высказывал свое снисхождение, готовя ей мясо. Девушка открывает холодильник, проверяя наличие продуктов. Чейз был ужасно предсказуем в своей кухне. Если он резал свинину, значит планировал мясо по-капитански, и ей предстояло большими кольцами резать лук и картофель; если доставал говядину, значит это был бефстроганов и ей опять же планировалось резать лук и картошку... Интересно, почему лук все время резала она? Нравилось доводить ее до слез, наверное. И картошку чистить тоже, вся муторная работа ей. Это была их молчаливая капитуляция — никаких лишних слов, молчаливое прощение. Он, тонкими кусочками нарезающий мясо, и она, с виноватым видом ставящая на плиту кастрюлю, полную воды и разогревающая сковороду. Он ритмично опускает нож на доску, пока девушка моет крупные картофелины и луковицу. Последняя чуть не выскальзывает у нее из рук, когда раздается его голос: — Прости. Део кажется, что она ослышалась. Оборачивается, вглядываясь в его хмурый профиль и Чарли выглядит так, словно ничего и не говорил. Ритмичное движение его правой кисти, опускающей нож со стуком на доску, ее гипнотизирует и девушка, ощущая давящее чувство в груди, предпочитает делать вид, что ей показалось. Показалось ведь? — Я не хотел швырять в тебя бокал, — говорит Чейз, — И второй тоже. Прости. И орать тоже не следовало. У Део губы будто бы слиплись, их словно зашили и она не может и слова вымолвить. — Просто все идет в тартарары. Это не оправдание, — тут же добавляет Чарльз, — У меня голова кругом, Део... Едва мне кажется, как я начинаю что-то понимать, то все становится еще сложнее. Но я не должен был... Чарльз умеет признавать свою вину, но сложнее всего ему признать, что он теряет контроль. Лондон и сдержанность выветриваются из него, словно виски после похмелья, оставляя только вкус дерьма и рвоты. Чарли — это стальной самоконтроль и сейчас он пошел пятнами ржавчины. Хлои уехала праздновать новогоднюю ночь со своим ухажером, а у Хелен были свои планы. Так они и стояли в тишине на кухне под бурление воды и шкворчание мяса на сковородке. — Ты не должна страдать из-за того, я взваливаю на тебя слишком много, — говорит парень, помешивая ароматно пахнущее блюдо, — Ты сделала то, что я просил. А то, что это тварь неубиваемая — не твоя вина. Прости, Део. У нее в носу щипать начинает. Она не знает — то ли это из-за жаренного лука, то ли от того, что слова Чарли — это то единственное, что растворяет тяжесть в груди, оставляя только легкость. Прочищает горло: — Все нормально, забей. И хуже бывало. Он накладывает ей тарелку бефстроганова и они молча сервируют стол. Део пытается вспомнить, столько новых годов они встретили вместе и сходится на пяти. Из верхнего ящика он достает красные свечи, поджигает их... Они чокаются бокалами со скотчем, когда на улице начинают греметь фейерверки и кухня озаряется оранжево-красными огоньками. С террасы их отлично видно: Део поднимается из-за стола, как маленькая девочка, и прижимается носом к окну. Взрывы новогодних фейерверков расчерчивают ночное небо тысячами огненных вспышек, превращая его в праздничное полотно, переливающееся всеми цветами радуги. Сначала раздается глухой хлопок — глубокий, с мощным эхом, отдающимся в груди. Затем вспышка разрывает темноту, разбрасывая искры, как россыпь драгоценных камней. Яркие синие, зеленые, красные и золотые огоньки рассыпаются в воздухе, медленно осыпаясь огненными шлейфами. Некоторые фейерверки взлетают выше других, с шипящим свистом прорезая тишину зимней ночи. Они лопаются в небе огромными цветами, похожими на распустившиеся огненные пионы. Одни искры вспыхивают слепяще-белым светом, словно удар молнии, другие - плавно гаснут, уходя в мягкую дымку. Среди взрывов яркими нитями тянутся серебристые и золотистые линии, оставляя после себя долгие, чуть мерцающие полосы. Каждый взрыв будто бы соревнуется с предыдущим в яркости и форме: вот вырастают широкие веера из золотистых линий, как хрустальные ветви, за ними — фонтаны с разноцветными каплями, которые с тихим шипением осыпаются, исчезая в темноте. Небо мерцает, дышит огнями и красками, а Део замирает в восхищении, наблюдая за этим захватывающим зрелищем, чувствуя, как фейерверки отзываются в сердце радостью. И тревогой.