20 ночей прошлой зимы

      Верëвки вьются по спине, оставляя красные следы — они сдавливают кожу до шрамов. Сэй привык к ним, как младенец в утробе привыкает к пуповине. Вернее, ему наоборот придëтся привыкать жить без пуповины.       Эта верëвка по-своему оберегала Сэя. Она могла его задушить, но она питала его, наполняя энергией. Он был зависим, несвободен, и при этом спокоен. Неважно, что происходит вокруг, когда круг твоих забот очерчивает одна верëвка. Она душит и стягивает, при этом очерчивая безопасные границы. Сэй доверился ей, несмотря на страх и боль. В этом была ошибка. Но был ли хоть какой-то выбор, чтобы иметь возможность делать верное решение или ошибаться?       Эта верëвка всегда была с Сэем. Может, это и есть его пуповина, которую так и не перерезали? А теперь поздно что-либо резать и рвать — он погибнет, сразу же.       И так тоже погибнет, только иначе. Сэй будет умирать дольше и незаметнее. Стань он трупом, все будут надеяться, что он жив — прикрепят к нему трубки, новые верëвки. Новые пуповины.       Ему связали ноги, чтобы он не убежал. Ему связали руки, чтобы они не развязал ноги. Ему позволено лишь дышать, и то, с трудом.       Сэй лежал на кафельном полу, голый и избитый. Вода перестала течь. Перестал исходить пар от раскалëнных плит.       Сэй не мог двинуться. Будто связали.       Будто?       Он чувствовал узлы на акупунктурных точках, шершавую верëвку, вдавившуюся в плоть. Сэй не пытался вырваться — не только ограниченность движений, но и странное оцепенение подавляли его волю, глушили любые жизненные импульсы.       Эта верëвка врезалась глубже. Наверняка она уже проделала раны, которых было попросту не видно под ней.       Сэй устал испытывать боль. Холод и жжение лишь вызвали кривую напряжëнную ухмылку на его лице. Он был слаб физически и морально. Не имея своей воли, он предоставил волю верëвке. А она воспользовалась ею сполна.