Between

Не уходи безропотно во тьму, Будь яростней пред ночью всех ночей, Не дай погаснуть свету своему! Хоть мудрый знает — не осилишь тьму, Во мгле словами не зажжешь лучей.

Боль. Она бывает разная. Физическая, заставляющая тело сжиматься в нервных судорогах и страдать, посылая по нервным окончаниям резкие позывы в мозг и давая сигнал к защите организма. Тебе может быть слегка неприятно либо зверски больно, и довольно часто врачи просят измерить уровень своей боли по десятибалльной шкале, где десять значит ад. Но страшнее боль, которую уже не способны излечить обычные обезболивающие. Это боль моральная, душевная. Она иная. Ты можешь обмануть сознание, притупить чувства, отвлекаясь на что-то, занимаясь делом. Лишь бы не думать о том, что тебя тяготит. Можешь обмануть мозг, но не сердце, которое теперь с трудом бьётся в груди, разрываясь, сжимаясь, истощаясь и в итоге разбиваясь на миллионы осколков, беспощадно режущих тебя изнутри. И как же измерить эту боль? Отныне ты другой. Ты больше не можешь спокойно быть у себя дома, смотреть на фотографии близких людей без боли. Ведь всё пропитано их дыханием, помнит их прикосновения, а в комнатах можно будто бы задохнуться, всё ещё улавливая привычный аромат, который вырывает из памяти болезненные воспоминания счастливых мгновений. Ведь именно это — ушедшие счастье и радость, которые ты уже никогда не сможешь испытать, — ранит сильнее всего. И ты опускаешь руки, понимая, что всё: ты больше никогда не обнимешь его, не почувствуешь этот запах, не проведёшь ладонью по колючей щеке и не ощутишь тёплых и родных прикосновений, ободряющих, вселяющих любовь, надежду, веру. Эту боль нельзя исцелить, она может лишь притупиться со временем, но каждый раз, стоит вспомнить любой миг счастья, и тоненькая спица вновь пронзит твою душу, напоминая, что ты — живой. Прошла неделя. Медленными шагами, словно издеваясь, она тянулась мимо меня. А я будто застыла в потоке жизни, не чувствуя ничего, кроме резкой боли и тяжести в сердце. Октябрьская прохлада уже смело шагнула на порог, принося новые порывы осеннего ветра и сгущая тёмные тучи, которыми была сейчас так полна моя душа. Потоки тёплой воды стекали по моему обнажённому телу, пока я сжималась калачиком, сидя на кафеле широкой душевой кабины. Влажные пряди волос прилипали к спине, провожая за собой ручейки. Из глаз уже не лились слёзы: за неделю я избавилась от всей влаги организма, предательски не восполняя запасы взамен. Закрыла глаза, уже миллионный раз прокручивая в голове последние слова отца, сказанные мне в больнице: — Я буду счастлив только тогда, когда твои глаза будут гореть счастьем… Снова уткнулась лицом в колени, пытаясь сжаться сильнее, спрятаться от внутренней пустоты, которая лишь увеличивалась, принимая размеры зияющей мрачной пропасти, доносившей морозный холод до души. — Я всегда с тобой, моя маленькая девочка. Я тебя так люблю… Тело вновь предательски затряслось, а глаза напряжённо болели, пытаясь выжать из организма хоть одну капельку исцеляющей слезы. Всю неделю Марк был рядом, помогая организовать достойное прощание с отцом, собрать его близких друзей и бывших коллег гонщиков. Он крепко держал меня за руку, пока я дрожащими пальцами развеивала прах над любимым скалистым берегом отца, тем самым, где он делал предложение маме, и тем самым, где развеял и её частичку. Джейсон и Лаура тоже помогали, лишний раз не утяжеляя моё одиночество, но тем не менее находясь рядом. Я чувствовала, как люди, окружающие меня, стараются укутать меня в кокон тепла и уюта, подарив частичку своей любви. А засыпая, я продолжала видеть сны, и, словно спасение и глоток воздуха, они давали мне новую жизнь и надежду. Надежду, которую я тогда ещё лелеяла: вернуться на землю, встретить отца вновь, прожить с ним ещё хотя бы один миг. Та реальность успокаивала меня, проникая в эту ароматами дождя и гари, которые я постоянно ощущала рядом. Чувствовала тёплые касания мужских пальцев каждую ночь, которые проводили по волосам, забирая мою боль хотя бы на время. Сны были для меня словно наркотик, обезболивающий душу. Дино и Люцифер не показывались, позволяя мне быть в том гармоничном одиночестве печали и скорби, которое было так необходимо. Но я знала — они рядом. Стоило мне выйти в сад, закутавшись в тёплый плед, или начать переносить кистью на холст свою мрачную грусть, как я чувствовала энергию огня и воздуха, гари и дождя, которые заполняли окружающее пространство. Я провела по мокрым волосам, заворачиваясь в большое полотенце, и прошла в гостиную, уже переодевшись. Вода всегда успокаивала меня, будто бы исцеляла. И только ей я могла доверить свои слёзы, чувствуя, как наполняюсь изнутри взамен. Я на автомате налила себе кофе, добавив корма в миску Дарси, который, словно чувствуя мою боль, тёрся влажным носиком о мою ногу, обхватывая разноцветным хвостом щиколотку. Проведя пальцами по мордочке кота, я чуть почесала его за ушком, взяла чашку с кофе и залезла на диван, укутываясь в тёплый плед. Еле уловимое дуновение ветра в комнате с плотно закрытыми окнами — и в нос сразу ударил знакомый аромат гари с привкусом мужского парфюма. Я не обернулась, чувствуя на себе тяжёлый, напряжённый взгляд, а продолжила гипнотизировать чашку кофе. Не знала, что говорить и что могла бы сказать. Стоило ли всё ещё носить маску, разделяющую этот мир и тот? Я закусила губу, чувствуя, как сильно бьётся сердце в груди и этот стук раздаётся отдалённым эхом в голове. Я была уверена, что он чувствует это, слышит мою боль и бешеное сердцебиение. Но именно сейчас я хотела прервать этот маскарад самообмана и самовнушения, хотела честности, обнажения всего. Понимания, кто я. Хотела прижаться к нему и ощутить его рядом. Новый еле уловимый порыв ветерка — и я знала, что он сейчас уйдёт. А сердце уже вылетало, заставляя напряжённо сжать ткань одеяла и действовать. И, разрывая оглушительную тишину, звенящую в моей голове одним лишь гулом собственной крови, я произнесла еле слышно: — Почему Анна Болейн? Звенящая тишина вновь царствовала вокруг, и мне уже начало казаться, что я схожу с ума, смешивая сны с реальностью. Я выжидающе замерла, боясь повернуть голову назад, да и в принципе сделать вдох. — Она та, кого любил Геральд. С детства он всегда выступал в роли моего наставника, — наконец раздался знакомый низкий баритон, а я обессиленно выдохнула, медленно закрывая глаза. — Я обещал ему позаботиться о её душе после казни, чтобы она не попала в ад, а стала одной из демониц, без возможности когда-либо покинуть его врата. — И я наконец обернулась, смотря в знакомые карие глаза, в которых бушевал янтарный огонёк. Мужчина стоял с серьёзным, спокойным лицом, буравя меня прямым взглядом. Внутри меня вновь сжался тугой узел, а дыхание сбило ритм. Я смотрела на высокого брюнета в привычных чёрных джемпере и джинсах, не в силах отвести от него глаз. — Мяу, — раздалось смелое урчание Дарси, и мы с брюнетом синхронно опустили глаза: пушистый разноцветный хвост обвил ногу незваного госта, а мордочка кота удивлённо рассматривала его лицо. Посмотрев на меня, Дарси вновь перевел взгляд зелёных глаз на удивлённого брюнета. И, понюхав его джинсы, равнодушно отвернулся, ударив пушистым хвостом по его ноге. Кот вальяжно подбежал ко мне и, запрыгнув на руки, прижал влажный нос к моей ладони. Впервые за неделю я слегка улыбнулась, приподнимая уголки воспалённых губ. Мужчина сделал шаг ближе, и я, вновь обернувшись, взглянула в карие глаза, и чуть отодвинулась, приглашая занять место рядом. Он так же молча сел, и, поддавшись первому порыву, я опустила голову ему на колени, прикрывая глаза и рвано выдыхая. Бесконечные минуты мы молчали, но вот тишина вновь оборвалась, а пальцы брюнета дотронулись до моих волос: — Анна заключила сделку с Геральдом. Слишком властолюбивая, она хотела занять английский трон и потеснить на тот момент жену Генриха, став новой королевой. Условиями сделки была её душа, — продолжил рассказ он. — Но Геральд её полюбил, а мой отец как раз предлагал ему занять одну из значимых ступеней власти. Геральд отказался, попросив у отца лишь одного — прощения этой сделки, чтобы душа Анны не горела в аду вечность. — Я с замиранием сердца слушала рассказ, ощущая горячие прикосновения его пальцев. — Но сделка для демонов нерушима. И тогда отец согласился принять душу Анны на вечное подчинение в аду, вместо того, чтобы подвергнуть пыткам и истязаниям. Её душа никогда бы не смогла попасть в рай, но она не попала и в ад в том смысле, в котором отправляются туда все грешные души после смерти. В моей голове крутился лишь один вопрос, но прикосновения мужчины успокаивали мой разум. Его руки будто бы согревали мою израненную и замершую в темноте пустоты душу. Я обернулась, смотря снизу вверх на внимательные карие глаза, изучающие меня и проникающие в самую глубину, заполняя изнутри. Сжала губы, не решаясь задать вопрос и глядя на мужчину. — Где он? — прошептала я, выбивая из себя то, что мучило и истязало меня. — В раю, — ответил он, а я облегчённо выдохнула, вновь вырывая из памяти добрые глаза отца. — Он увидел маму? — с надеждой посмотрела я в глаза того, кто был самим исчадием ада в моих снах и на руки кого я добровольно опустила свою душу сейчас. — Она проводила его, — не отрывая взора, произнёс он, и я почувствовала, как одна-единственная слеза скатилась по моей щеке, принося волну облегчения. Жаркие пальцы спокойно провели по моей коже, стирая след мокрой дорожки, и я закрыла глаза, отдавая себя во власть рук брюнета и потянувшись к его горячей ладони. — Отнеси меня к морю, — медленно открыла глаза я, дрожащим шёпотом произнося слова. — Пожалуйста… Он не отрывал от меня взгляда карих глаз, и в тот же миг в них пролетел янтарный огонёк, словно молниями растапливающий тёмный шоколад. Раздался щелчок. Меня ослепил яркий оранжево-багровый закат. Я ощутила дуновение тёплого ветра, доносившего запах моря. Яркие краски угасающего дня на небе были такие же, как то место на заснеженной вершине, где он отвечал на мои вопросы. Только здесь было тепло, даже жарко. Я обернулась на закат: огромный солнечный диск вот-вот обещал утонуть в морском горизонте, забрав с собой усталость, боль и тяжесть прошедшего дня. Облака вокруг расступались, давая шанс последним ярким лучам приласкать своих зрителей, оставляя на коже тёплые прикосновения тепла. А алое небо, сливаясь с оранжевыми бликами, растворяющимися в розовом цвете, уже покрывалось тёмной вуалью, усеянной миллиардами сияющих звёзд. Я обернулась на брюнета, с замиранием сердца смотря в его тёмные глаза. Он спокойно стоял, рассматривая меня в ответ тем же прямым изучающим взглядом, а небо уже отражалось в карем взоре, словно ища там настоящее прибежище. Я протянула руку к красивому лицу и провела пальцами по колючей щетине. В тот же момент на горизонте проскользнул угасающий блеск солнца, отражающийся в глазах мужчины, которые медленно алели, обнажая свой истинный цвет. На его шее начали проявляться чёрные узоры татуировок, сплетающихся в единую картину и пока ещё прикрытые чёрным джемпером. Но это был он. Люцифер не сводил с меня спокойного взгляда, а я сделала шаг ближе, зарываясь рукой в жёсткие пряди тёмных волос и притягивая его ближе. Встала на носочки, прижимаясь губами к его. Люцифер наклонился, принимая мой робкий поцелуй. И я улыбнулась, чувствуя, как впервые за много дней по телу медленно растекается волна спокойствия. Новый порыв ветра донёс аромат моря, которое будто бы манило меня в свои объятия. Я оторвалась от Люцифера, оборачиваясь к спокойной водной глади. Быстрым движением сняла длинное худи, полностью обнажаясь, и сделала шаг в воду, ласкающую приятным прохладным течением. Зашла по пояс, а потом, чувствуя напряжённый взгляд, чуть обернулась и призывно улыбнулась, встречая внимательный и удовлетворённый алый взор. На красивом лице Люцифера появилась дьявольская улыбка; быстрым движением он скинул с себя джемпер и джинсы, отбрасывая прочь всю одежду. Я вновь обернулась на горизонт, ловя последний, прощальный луч солнца и ощущая горячие пальцы Люцифера, скользящие по моему бедру вверх, к талии. Я чувствовала его сильную грудь, а также нарастающее возбуждение в своём и его теле. Проснувшаяся стайка мурашек пробежалась по всему телу, покрывая нежную кожу дрожащим ожиданием. Сильные руки ласкали меня, будто бы призывали слиться воедино. Пальцы Люцифера дошли до груди и сжали её, отчего я расслабленно откинула голову назад, подставляя шею для жарких поцелуев. Его губы скользнули по коже, и я закусила губу, а пальцы проникли ниже, раздвигая нежные складки и возбуждая сильнее. Обернувшись, я встретила алые глаза и задержала дыхание. Провела рукой по красивому рельефу груди, на которой была последняя татуировка — голова козла, символа отпущения грехов. А позади рогов животного виднелись новые грешники, истязаемые вечными муками в кипящей кровавой реке. Другие души, как противоположность первым, находились в ледяном озере Коцит — тоже проходили свои бесконечные пытки. И вновь сквозь весь рисунок латинскими буквами шла надпись — Superbia. — «Гордыня», — прошептала я, проводя пальцами по буквам на груди Люцифера. Он резко прижал меня к себе, властно впиваясь губами в мои и выхватывая повисший в воздухе стон. Его язык полностью ворвался в мой рот, пока он сам по-собственнически сминал руками мою кожу. Жаркие прикосновения Люцифера заставляли меня возгораться от желания и тяги к нему. Он словно был моим запретным плодом, омутом, в который я ныряла снова и снова. Обхватив руками шею Люцифера, я почувствовала, как вода вокруг закипает, а его руки скользят по моему телу, притягивая меня ещё ближе. Моя грудь прижималась к его, и я ощущала его возбуждение, которое отдавалось во мне. Скользя пальцами по широким плечами, я отклонилась назад, позволяя воде ласкать спину, а Люциферу — кусать мою грудь. Обхватила ногами его талию, а его пальцы в ответ сжали крепче мою. Сносящее цунами вожделения накрыло меня изнутри, расслабляя сознание в блаженной неге. Я смотрела на небо через полусомкнутые глаза и как в отдалении слышала свой стон, который разорвал магическую тишину места, когда Люцифер резко вошёл в меня, заполняя полностью. Он двигался медленно, как демон искушая меня. Его толчки были глубоки, наполнены звериной страстью и жаждой истомы. Я цеплялась ногтями за сильные руки, сильнее выгибая спину и ощущая жаркие укусы. Мои руки притянули Люцифера ещё ближе, и, приподнявшись вместе с ним, я впилась в его губы. Мужские пальцы сжали мои бёдра, обжигая кожу, и я сильнее обхватила его. Толчки становились сильнее, неся за собой ту самую звериную страсть, которая бушевала в алых глазах Люцифера. Он резко приподнял меня, вынося на берег и не прерывая движения наших бёдер. Я не отрывалась от его губ, ощущая, как прохладная вода струйками стекает по нашей коже, горячей от обоюдной страсти. Ветер бессильно пытался остудить нас, посылая лёгкие прохладные порывы, а мы лишь прижимались друг к другу, не оставляя и миллиметра между нашими телами. Он положил меня на влажный песок, а мягкие волны щекотали наши ноги, пытаясь добежать и накрыть нас целиком. Люцифер навис надо мной; мои руки ласкали его плечи, а его движения — резкие, рваные — заставляли выгибать спину. Пальцы ног сжали песок, когда он приподнял меня за бёдра, усаживая на себя. Мы синхронно двигались в такт, ловя тяжёлое дыхание друг друга губами. Он вновь скользнул к шее и груди, покрывая кожу горячими поцелуями, а я царапала его спину, выгибаясь навстречу его страсти. Волны навалились на его спину, донося до меня солёные брызги. Ветер окутал нас своими объятиями. А над горизонтом поднималась величавая, огромная луна, озаряющая нас жемчужным светом. Я улыбнулась и укусила Люцифера губу, распаляя его сильнее. Со звериным рыком он вернул меня на песок и стал входить вновь и вновь, с каждым разом сильнее и глубже, увеличивая скорость и темп. Я сжимала руками песок, слыша свои стоны, теряющиеся в тёплом ветре вокруг, заглушаемом шумом волн. Тёплая нега блаженной волной разлилась по телу, сотрясая его мелкой, сладкой дрожью в руках Люцифера. И я услышала его стон, ощущая на губах пожирающий поцелуй и рык. Он обессиленно упал рядом, притягивая меня к себе на грудь. Наши сердца бились в унисон, в едином, тяжёлом дыхании. Всё в том же тумане, я услышала щелчок, перенёсший нас назад. И, смыв с себя остатки соли и песка, упала на кровать, чувствуя, как Люцифер уходит. — Останься, — прошептала я, приподнявшись. — Прошу. Он молча лёг рядом, и я провалилась в сон, которого жаждала, желала; куда хотела сбежать вновь от болезненной реальности. Я спускалась по лестнице, улыбаясь Мими и рассуждая о скором празднике, который устраивали в школе. Она с блестящими от восторга глазами рассказывала об очередной театральной постановке, на которую попала, спустившись на задание на землю. А я с грустью вспоминала, как посещала тот же театр, пока была жива. И сейчас, глядя в карие глаза, я всё так же скучала по дому, но уже чувствовала и здесь что-то родное, важное. Я улыбнулась Мими, наслаждаясь её звонким смехом, и дальше двинулась по коридору одна. Через высокие колонны падал мягкий солнечный свет, заливающий своим сиянием светлый мрамор, который будто бы парил средь проплывающих облаков. События всех предыдущих дней проносились мириадами мыслей в моей голове, и я старалась отогнать от себя воспоминания о матери, всё надеясь на связь с ней. Её теплые объятия, с чудным ароматом сирени, всё ещё словно ощущались вокруг меня, и я с трепетом смотрела на серебряную нить на своём запястье, проводя пальчиком по аккуратному переплетению. Браслет неожиданно засиял, и я удивлённо прищурилась, рассматривая еле уловимый жемчужный блеск. — Как ты мог так поступить? — заставил меня подпрыгнуть на месте разъярённый голос Дино, и я обеспокоенно оглянулась. Дино никогда не позволял себе быть таким злым в моём присутствии. Но сейчас я слышала столько ярости, отчаяния и возмущения в его голосе, что сердце как-то нервно сжалось в груди. Из-за приоткрытой двери кабинета до меня доносились обрывки фраз, а я стояла в ступоре, не зная, поддаться соблазну любопытства или же уйти. — Нас могут услышать, — более тихо, но яростно произнёс Фенцио. — Если бы кто-то нас слышал, ты бы лучше всех почувствовал чужую энергию, отец. — Я изумлённо посмотрела на сияющий браслет, уже разворачиваясь, но остановилась, вновь услышав голос Дино: — Как ты мог так поступить отец? И ты хочешь, чтобы я это скрывал? — Ты должен был следить за этой девчонкой, а не влюбляться в неё! — разорвал пространство голос Фенцио, болезненным эхом отзываясь у меня в голове. Я обессиленно прислонилась к стене, чувствуя, как сердце сжимается в груди, а ноги становятся ватными. Где-то вдалеке разносились гневные голоса мужчин, а я неверящим взглядом смотрела перед собой, пока солёная пелена застилала туманом глаза.