Amor non est medicabilis herbis

Под шум поезда и отдаляющееся пение твириновых жён – легко засыпается. Или же, это следствие вымотавших его 12-ти дней, но, Бакалавр проваливается в сон, роняя голову на мягкую спинку сидения поезда. Рука его размякла и соскользнула с ручки саквояжа. Он – единственный, кроме редких выживших здесь, что решили наведать своих родных в Столице, да и те не мешали – отходили после взрывов, устроенных орудиями полководца и пытались переварить произошедшее. Каждый из едущих в Столицу сидел в своём купе – проводники заходили лишь раз, взять плату, билеты в городе не продавались, нужно лишь было по древнему обычаю дать несколько, сколько считается тебе лично нужным, монет. Можно и вовсе бросить одну медяшку – ничего не скажут, но, поверье есть – живым не доедешь. Оттого, Бакалавр только зайдя отдал сотню монет, которая ему всё равно не принадлежала. Осталась с того злополучного дня, когда Лара попросила собрать провиант, вот и осталось лишнее, а чужое тратить не хотелось. Уже не студент, чтобы жадничать до каждой монеты. А в ответ ему – счастливая улыбка под пышными усами проводника. Тот тут же побежал хвастать в вагон-ресторан своим дружкам да официантке, словно малыш балуясь с монетками и веселясь, что столичная интеллигенция вона как расщедрилась да распереживалась, живой захотелось доехать! А снится ему – горячий травяной чай, который Ева приносит в комнату, заходя, робко постучавшись, да ставя фарфоровую чашечку рядом с правой рукой Бакалавра. Отвык он от такого радушия – ради него женщина достала свой любимейший, и оттого, самый пыльный сервиз, отмыла его и с долей гордости выставила на столик. Сама она грела руки о глиняную кружку причудливой формы, рядом сидела редко – боялась надоесть, хотя, по глазам видно, что манят её работы столичного врача, который так размашисто и уверенно пишет в рабочей тетради, поглядывая в микроскоп. - И как же вам так удаётся, - её компания Даниилу нисколько не мешала. Ева – женщина не робкого десятка, и в свою меру умна, не уступает тем учёным девицам, что попадались после множества иностранных репетиторов, - Каждый вечер сидите, и даже не шелохнётесь… Порой – страшно смотреть на Вас, Даниил! - Ерунда, - лишь глазами в её сторону повёл, но губы всё-таки потянулись вверх, демонстрируя Ян улыбку, - На лекциях порой и дольше приходилось сидеть, чем какие-то жалкие 3 часа перед сном. Вид Евы поначалу смущал, наводил дурные мысли, несвойственные мужчине взрослому и порядочному, но, со временем – привыкаешь. Фривольность местных нарядов у неких «невест» вовсе заставляла волосы на голове шевелиться, в Столице так даже самые распутные дамы не смели облачаться, а здешние – точно и не считали обнажённое тело чем-то постыдным. Naturalia non sunt turpia. А Еву эти взгляды, порой бесстыдные, и не волновали, даже радовали – глазки у неё сияли, да и рада она была уложить чужую голову на свои шёлковые бёдра и убаюкать, как дитя. Признаться – Даниил так в первую ночь, как приехал из Столицы, и уснул. Сам не помнит, как – есть в его памяти, что пришёл в дом, где его встретила приветливейшая женщина. А после – как в тумане. Ощущал только поглаживания по волосам, да напевы. Надеется лишь, что хозяйка дома на него не в обиде за столь странное поведение. - Чёрт… - Что-то не так? – на лице блондинки виднеется, как она в волнении за постояльца пугается, как берёт его за руку и греет его руку своими, - Всё плохо? - Да… Я напишу Артемию, - беря новый лист, Бакалавр приглашает в свой временный дом Гаруспика. Именно приглашает – тот волен не соглашаться с его мнениями и взглядами, но, требовать от своего коллеги по несчастью скорейшего прибытия он не смеет, не растерял ещё манер, - Ева, будь добра, завари ещё. Боюсь, что наш с ним диалог будет долгим. Прознать, что Гаруспик здесь – каждый раз легко. Приходил он шумно, громко и так, что дом трясся, а Ева, вскрикнув, да прижав руки к груди, гнала его, как какую-то блохастую псину. А вид ведь даже похож, пусть вслух Бакалавр этого никогда и не скажет. - Прошу Вас, идите к Даниилу! Вы топчите здесь, ещё и кровь везде из-за вас! Прошу! Не будьте же вы, как бык! - Му. - Дурак! Ева до одури смелая, раз так бесстрашно смотрит на громадного менху, что выше неё на две головы, и зовёт его не иначе, как дурак. При её тонком, даже худощавом телосложении, хоть как-то намёком оскорбить Артемия страшновато. А тот лишь по доброму улыбается, если силы есть, да затаптывает ковры степной землёй и грязью. - Друг мой, - сошедший с лестницы, Даниил с дружеской нежностью окликает Артемия, - Прекратите пугать Еву, и пройдите ко мне. Бросив пугать владелицу Омута, Гаруспик поднимается следом за своим собратом. Всё, что после закрытия двери слышит Ева – это интеллигентные споры, где каждый отстаивает своё собственное, без сомнения, подкреплённое наукой или же, обычаями, право – резать или ампутировать, выжигать или исцелять. Стыдно ей, до красных мочек ушей – стыдно подслушивать за умными мужами, но, до одури интересно, до звёзд в глазах. - Ойнон, - Гаруспик постоянно ловил на лице своего коллеги непонятливейшую гримасу, когда тот его так называл. Обидеть, ни в коем разе, он его не хотел, а назвать по имени – вальяжно, право слово, - Значит, ты утверждаешь, что мёртвые не опасны? - Верно, а так же – что лучшая защита от данного вида чумы, назовём её «ulceris harenae», - стекло. - Занятно. Мне будет полезно это знание, ойнон, - кивнув, в знак почтения, Бурах ощутил, как тишину нарушило бурчание его живота, на которое столичный гость отреагировал лишь подняв бровь. Сглотнувший, какими-то безумными глазами посмотрев на друга, он решился задать вопрос, - Можно ли узнать у тебя одну вещь? - Конечно. Сейчас всё будет полезно, мой милый друг. - Это бутерброды? Указавший рукой на сокрытую салфеткой тарелку, от которой исходил аромат вяленого мяса, чесночного чёрствого хлеба и топлёного масла, менху выдохнул через нос. Он голодает с тех пор, как прибыл сюда – магазины до сих пор неохотно с ним торговали, приходилось лишь довольствоваться дружбой с Ольгимскими – те, веря в невиновность прибывшего из рода Бурахов, кормили и поили его, порой даже одаривая за обедом или ужином буханкой хлеба или рюмкой крепкой водки, после которой на ватных ногах возвращаясь в убежище, Артемий валился и засыпал на короткие 3-4 часа. Уснуть в доме, в котором обитает человек с волчьими глазами невозможно. Ева, измучившаяся, всё же с волнением заглянула в спальню на втором этаже, где обнаружила абсолютно пустующую тарелку, на которой лежали крошки, а на сдвинутых друг к другу стульях уснули учёные умы: Бакалавр, державший бумаги, что выпали из его рук на пол, уронил голову на грудь степного волка, что негромко всхрапывал. Артемий вовсе со стороны будто и не спал – лишь сидел, скрестив руки на груди, сминая грубый мясницкий фартук, а подошвами грязных башмаков твёрдо упираясь в дорогие ковры.