Мы с тобой огни

— Вот и ты меня бросаешь. Горестно. Яку оборачивается. Суга щурится на затяжке, сияет в темноте белым пятном в своей безразмерной футболке, как мишень для незримых самолётов, стреляющих пунктирами из чернильных облаков. Яку устало вздыхает. — Я уезжаю не навсегда. Стряхивает с балкона пепел по ветру, взглядом без интереса цепляется за какие-то шумные разборки на парковке. — И мы всё равно до этого жили с тобой в разных городах. — Ну ты сравнил, конечно, — Суга фыркает, долбит пальцем по сигарете, дотлевший кончик повис нелепым огрызком и никак не хочет обсыпаться. — В Токио я к тебе хоть катаюсь по возможности, но в другую страну? Проблематично. — Я всё равно буду на связи. — Это не то. Яку знает. Суга приезжает в Токио, когда Сендай душит, когда бардак из головы не вывалишь при Дайчи, когда условная смена локации на пару дней будто переставляет и что-то внутри — глупости, конечно, вокзалы-станции и обратно к тому же виду из окна, и всё больное воспаляется по новой — а ещё у Суги с Токио как-то не ладится, и Яку уже привычно таскает его подальше от людных районов, и вот с Яку у Суги ладится ещё со школы, с того самого тренировочного лагеря, с которого у многих тем летом пошёл иной отсчёт. Кто-то ищет в новых городах новых людей, а кто-то ищет в них нового себя — или же себя старого заботливо собирает по контуру трещин. Шумящая о чём-то компания тем временем мирно рассаживается по двум машинам — драк не будет, скучно — парковка пустеет и в свете фонаря красится асфальтом в рыжий, белые разметки в ряд и неразборчивый рисунок мелками. — Мне так нравится эта квартира, — признаётся Суга, всматриваясь в рябящий горизонт, чёткая линия всё равно не проглядывается, звёздное небо прорвало и просыпалось на многоэтажки. — Мне тоже, — Яку пытается по едва уловимому мотиву угадать песню из пронёсшейся мимо машины. — Буду скучать, — он поворачивает голову и подмигивает Суге, — и по квартире тоже. Суга драматично хватается за сердце и похлопывает себя будто бы по вспыхнувшим щекам. Но Яку правда будет по нему скучать, прям надрывным таким и скулящим сквозь километры между. — Я рад за тебя на самом деле, хоть и выёбываюсь, — Суга улыбается как-то кисло, впервые за день хохота разговорился о серьёзном. — Просто у меня триггер на уезжающих. — У тебя загоны идиотские, мы сколько раз уже это обсуждали, а всё никак не выбьется эта хрень из башки твоей. — Каждый уехавший будто тычет мне в лицо тем, что я не уехал, потому что я лох. — Нахера тебе уезжать, Суга, твою мать, ты же не в деревне без цивилизации живёшь, куда тебе сбегать? — Яку ловит открытой шеей озноб и закидывает на голову капюшон. — Я сваливаю, потому что у меня контракт такой, моя профессия сама по себе подразумевает переезды, но тебе-то это зачем? Сиди на жопе ровно. Не потому что ты лох и ничего не добьёшься, а потому что просто не хочешь никуда уезжать. Ты ж не хочешь? Суга вяло мотает головой. Его просто с толку сбивают те, чьи пути в будущее ведут за пределы Мияги, у него наверняка сердце разбито из-за Асахи, что дерзнул после выпуска уехать учиться в столицу, но Асахи этот побег давно планировал, у него травма после годов, проведённых в компании Суги и Савамуры, ему бы прийти в себя и забыть их обоих как страшный сон. — Тебе нравится преподавать? — Яку вдруг вспоминает, что Суга никогда ему не высказывал отношение к своей работе, в основном только жаловался или отмахивался, чтобы не вспоминать и не портить себе настроение. Суга корчит рожу и пожимает неопределённо плечами. — В смысле, ты реально до сих пор не понял? — Блин, мы вот серьёзно щас будем про меня пиздеть? Кто у нас виновник торжества и герой гулянки? — Когда я уеду, у нас долго не будет возможности вот так собраться и попиздеть, поэтому надо успеть сейчас. Суга мрачнеет от напоминания, что они вроде как прощаются и вообще должны так-то грустить и скорбно шмыгать носами через каждую реплику. По Суге ни черта не поймёшь, доволен он или нет — всё отсмеивается, всё откладывает копания в душе на другие вечера. Суга подался работать в школе и будто сам застрял в вечном дурном-подростковом, и он вроде не скучает, вроде не жалеет, но он всё никак не отделается от чувства, что притворяется и просто подменяет кого-то, кто ушёл и вот-вот вернётся, чтобы прогнать натворившего в его отсутствие дел неприкаянного дурачка. — Я не знаю, правда. По ощущениям я будто до сих пор практику прохожу. Типа, я как будто не осознаю, что это моя профессия, дело жизни вроде как. — Но тебе нравится или нет? — Да хер его. Много моментов бесит, но и много моментов нравится. Но от мысли, что мне заниматься этим всю жизнь, становится как-то тоскливо, — Суга вздыхает всей томящейся в нём тоской, укладывает локоть на перила и подпирает голову. — Вот когда оно поймётся, что вот оно — то самое и навсегда? Он докуривает и тянет руку к металлической тарелке с окурками. Когда-то вместо тарелки была нормальная, фарфоровая и по классике в форме кота, подаренная на день рождения нэкомовским капитаном и им же лично случайно разбитая, виновник извинялся сквозь смех и со спотыканиями сбегал из квартиры прочь, пока Яку подгонял его матами и пинками. Яку вдруг залипает и вспоминает обрывками один из вечеров, когда орава притащилась гоготать и разносить ему дом, как ютились на этом самом балконе и тыкались сигаретами в эту тарелку, курили Яку, Куроо и Акааши, и Бокуто орал им что-то осуждающее и чем-то громыхал на кухне, Кенма стоял в дверном проёме и не поднимал взгляда с телефона, но от разговора не отрывался и вставлял свои кульминационные комментарии, и Лев тогда выперся на балкон с мороженым, не следил за подтаивающей жижей и капнул ею на носок Куроо, и Куроо шипел, возмущённо тряс пальцем на свой запачканный носок и жаловался, что его нигде не уважают, а Яку наблюдал лениво и ловил себя на мысли, что любит этих людей до одури, что они — причина, по которой у него внутри всё не отмерло и не поросло мхом. Он смотрит сейчас так же и на Сугу, улыбается и сдерживается едва, чтобы не исщипать и не уткнуться носом в нос. — Суга, окстись, нам двадцати пяти нет, какой “то самое и навсегда”? Вот когда в гроб будут класть, тогда и будет самое то и навсегда уж точно, — Яку тушит сигарету и покашливает, к ночи холодает, надо обратно в дом. — А пока живи и ищи себя, хоть с парашютом прыгай, хоть дома сиди вяжи шарфы на километр, хоть татуху на жопу набей. Суга обдумывает его слова молчаливо-таинственно и с хмыканьем кивает — из перечисленного его явно привлекло последнее. Они замолкают, провожая взглядами пролетающий в непроглядной высоте самолёт — красный маяк пробивается сквозь мглу, привычное явление, а завораживает, как будто не чей-то рейс по маршруту, а затерявшийся сигнал, пробился за секунду до неизбежного и заметился двумя случайными везунчиками. — Я тоже буду скучать, — Суга смотрит в небо из одних оттенков чёрного — весь дым вроде выдохнул, но будто вот-вот развеется дымом сам. На вокзале поднимается ветер. Яку кутается в толстовку, а Суга злобно натягивает на лоб козырёк кепки и суетливо роется в рюкзаке — вроде хотел положить всё необходимое наверх, но в итоге у него там бардак из спутанных проводов наушников, скомканных носков и кучи мешков. Яку заботливо держит кулёк с дорожной едой, который собрал Суге лично, пока тот утром настирывал шнурки от кроссовок, белизна которых его не впечатлила в свете коридорной лампы. — Точно ничего не забыл? — Вот не помню, забрал ли я пижамные штанишки. — Если что, я их передам с кем-нибудь, кому вдруг приспичит в Мияги. — Не доверю свои штанишки никому, так что пусть останутся тебе на память. — Савамура тебя встретит? — Конечно, на машине причём, как какой-то муж мой. — На полицейской? — Не, у Ямагучи возьмёт. — Зачем Ямагучи машина? — Чтобы среди ночи забирать нас с Дайчи из бара, разумеется. Встреч с Сугой будет не хватать. Таких стихийных и каждый раз легендарных, когда он срывается и приезжает из Сендая на украденные у Дайчи деньги — хоть у Суги и есть свои, да и у Дайчи их можно просто попросить, но Суге так нравится концепт хулиганского воровства — и провожать Сугу странно, потому что он вроде уезжает, а по сути остаётся, домой обратно и без перемен, а вот Яку через две недели улетит в новое и неизвестное, и Яку до сих пор не решил, что по этому поводу чувствует, и до сих пор не разузнал, что чувствует кое-кто другой, с кем даже не получилось пока по-человечески поговорить. Яку не знает до сих пор, что для него лучше, зато знает, что без него — точно лучше другим. До прибытия поезда пять минут, и Яку подбадривающе хлопает Сугу по плечу. — Ты за всё это время так и не расплакался, прям удивляешь меня. Суга смотрит на него как-то пугающе пристально, дёргает ремешок накинутого на спину рюкзака, водит по платформе носком кроссовка, шнурки которых нелепо сушил феном, дёргает, дёргает, дёргает. И начинает реветь. Яку ошарашенно круглит глаза — плачущего Сугу он уже видел, но это случилось как-то уж резко, надтреснулось почти ирреально и рассыпалось ему на руки. Он растерянно тянется вперёд и обнимает Сугу так крепко, насколько хватает сил. — Ну чё началось-то? Боже, — Яку сглатывает ком в горле от чужих всхлипов. — Ну хорош, сейчас сам из-за тебя разревусь, — в глазах уже необратимо щиплет, и Яку прикусывает дрогнувшую губу. — Да ты гонишь что ли, ну ты чего? Я ж реально не навсегда уезжаю, перестань. Ну не реви, дурачина ты невозможная. Ты же крыса у меня, чего ты вдруг такой сентиментальный? Суга в ответ хнычет, расклеивается как-то совсем, и ведь держался до последнего, но Яку ляпнул и всё испортил. Ей-богу, ну мир же на этом не рушится, и не всё так трагично, и Яку уезжает не в другое измерение без связи и возможности новой встречи, и не такой уж он хороший друг, чтобы так из-за него расстраиваться. Это не конец света, думает он — и утирает слёзы рукавом, не разрывая объятий. — Ты мне сердце разбиваешь своим переездом, подлец. Яку убирает с лица руку, которой прикрывался от резкого света люстры, моргает пеленой и ловит под веки отпечатавшиеся всполохи. Поворачивает голову, чтобы потолок слетел за край — Куроо упирается спиной в диван, сопит заложенной ноздрёй и печально вертит в руке кусочек колбасы. — Чё ты на полу сидишь вообще? Залезай сюда, жопу застудишь. Куроо съедает колбасный кругляшок, с кряхтением поднимается и неуклюже перебирается на диван, падает пластом и чудом мимо Яку, отрывает лицо от подушки и устраивается на боку — фырканье недовольное и повышенная лохматость, грация ушла в минус, Куроо пьяный и грустный. — Ты-то с хера ли ноешь? — не разделяет трагичного настроя Яку. — Сам же дождаться не можешь, когда я свалю. — В чём-то ты прав, — слова Куроо расплываются в протяжном зевке. — Понимаешь, всё дело в конкуренции — Токио двоих таких охуенных не выдержит, кому-то одному придётся покинуть этот город. — Напомни, из-за чего мы с тобой вообще начали сраться? Куроо смешно подвисает, прокручивая в памяти последние годы. Яку пользуется его неподвижностью и убирает с его чёлки какие-то нитки с пола. — Потому что ты вредный пиздец, — заключает Куроо. — А ты детсадовец, которому лишь бы сцапаться с кем-то. — Неправда, я всегда за мир и вообще ранимый. — Тряпка. — Щас пойдёшь отсюда вон. — Это моя квартира. — Ну вот и без проблем найдёшь выход, значит. Яку бы и не подумал тогда, во времена цапаний и споров на пустом месте, что годы спустя они с Куроо будут делить диван и третью бутылку, что на выпускном они вдвоём самые первые разревутся, что будет много разговоров и штопаний души под шутки и философию. С Куроо выстраивалось неоднозначно — сперва из-за него не хотелось приходить в школу, потом с ним страшно хотелось подружиться. Был даже период кратковременной влюблённости, и Яку как-то честно испугался, но отпустило быстро, как и осозналось, что с влюблённостью спуталось чувство восхищения и очарованности остроумным засранцем-заучкой, а ещё Яку мог ворчать и где-то разругаться, отхлестать полотенцем в лагере перед отбоем или в тишине урока злодейски пнуть под партой слетевший с ноги Куроо тапок, но он признаёт без шуток и выделываний — капитана лучше в его жизни не было и не будет. Прошлое сворачивается под рёбрами тёплым кошачьим клубком, и оно же царапинами впивается в кожу. В августе Яку уезжает — утренним рейсом на обрыве в осень — и дата вроде всё ближе, а всё равно прилетит миной под ноги и сбитым вдохом где-то посреди аэропорта, на вскрытой взлётной полосе с ветром в волосы или уже в кресле у иллюминатора. — Ты как, ссышь? — Да нет вроде, просто лежу. — Да я про переезд. Волнуешься? — Да ну ясен хер. Мне сегодня снилось, что я приехал в Россию, а там всё население — клоны Льва, пиздец, я с этого хоррора аж на кровати подпрыгнул. Куроо сипло смеётся и трёт глаза. Его голос и свой собственный отскакивают звонким эхом от пустых стен, у соседей снизу лает щенок, на экране телевизора застыл стопкадром сериал, который поставили на паузу где-то час назад, потому что приспичило потрепаться. Яку не признаётся, что главный его ужас в том, что всё окажется напрасным, что отец был прав, что нужно было учиться на финансовом и строить жизнь по-взрослому, а не играть в вечного школьника и ловить мячики вместо солидных перспектив. Может, всё в итоге сложится красиво, и Яку ещё всем докажет, стоя на олимпийской площадке, что никогда не выбирал неправильных путей — он сам себя наизнанку вывернет и изгрызёт на ошмётки ради этого. И отцу тоже докажет, что никогда не был разочарованием, что успеха можно добиться не только в офисном кресле и в строгом костюме, и что вообще необязательно носить костюмы только на работу — Яку носил бы их просто потому, что они ему охуительно идут. По теме семьи Яку и Куроо схожи — оба росли без матери и воспитывались отцами, и это негласно тоже объединяло и связывало помимо всего прочего, пусть оба никогда и не говорили об этом вслух. — Что делать-то с ним будете? Вопрос подвисает в воздухе — давно уже, если честно, покачивается под потолком петлёй, от которой Яку отворачивается не первый вечер. Звучит как идиотизм, но со Львом они толком не говорили о том, что будет с ними дальше, какой-то нелепый побег от неизбежного и игнорирование здоровенного такого слона в комнате, который уже истоптал полы до вмятин и побился о все углы. Только раз Лев спросил, как у Яку обстоят дела со сборами и не нужна ли ему помощь, и Яку легко отмахнулся, и тема уже со следующей реплики съехала во что-то более безопасное, оставив обоих с очередной дозой дурацкой недосказанности. Что-то подсказывает, что они так и не поговорят до самого отлёта — и то не факт, что Лев притащится в аэропорт, господи, какой же они цирк без шатра. — Я уезжаю, он остаётся, какие ещё варианты? Честно, мне страшно оставлять Льва одного, но, мать его, он взрослый человек уже. Хуйнёй страдает, конечно, но он же выкрутится, не покатится башкой окончательно без меня, правильно? — Так а мутки ваши как? — Мы с ним пять лет вместе, Куроо, нихуя себе “мутки”. — Ну вдруг это у вас приколы такие. — Я при каждой встрече смотрю на Льва и думаю, что это прикол какой-то, но он реально походу мой парень, прикинь. — Ты орал на него и обозвал “волосянистой пуговицей”, я, блять, понятия не имею, что за хуйня между вами творится, но я вас, ебанутышей, обожаю до икоты. Куроо икает в подтверждение своим словам, громко и с подскоком, у Яку от него голова кругом и смех уже какой-то внутренний и с вымученным свистом. Тянет на откровения — такие, от которых мир не перевернётся, после которых на утро проснуться и дальше жить, но зато сейчас высвободится и осядет на обоях остаточным искренним. — У меня в тебя был лёгкий озадачивающий краш на первом году старшей. — М-м-м, — Куроо заинтересованно оглаживает Яку по бедру. — Я сказал “был”, блять, — Яку шлёпает его по кисти и с хрюканьем отпихивает от себя. Куроо с кряхтящими смешками укатывается на другую сторону дивана, заваливается на спину и сцепляет на груди руки в замок. — Почему лёгкий? — Потому что хватит тебе и такого. — А почему озадачивающий? — Потому что к тебе нельзя относиться однозначно. — А куда же делся? — Ну, поначалу я подумал, что ты придурок, — Яку вспоминает свои давние сложные чувства к сокоманднику с греющей ностальгией. — А ты с какого-то хрена оказался интеллектуалом, а это, как ты знаешь, не мой типаж. Куроо прыскает в потолок. Он теряется в непонимании, хвалят его или обижают, а ещё он нелепо возмущён и оскорблён фактом, что проиграл Льву. У Яку в голове Куроо со Львом зачем-то выстраиваются друг за другом и складываются во что-то вроде этапов эволюции человека, и Яку с этого стыдно и по-глупому смешно. — Чё ты гадости про него вечно говоришь, ты же его любишь, заебал. Яку застывает с вшитой улыбкой — вырисовалась как-то незаметно и остекленела тут же, со стороны будто прострел, и за секунды улыбка тает, Яку молчит и щурится на люстру, пока глаза не слипаются, плывущая неровными пятнами темнота настилается, как накрывшая глаза ладонь. Любит, да конечно же он любит, со школы так и не отпустило, хоть он и боялся всегда расстояния в два года между ними, а сейчас им со Львом грозят ещё и километры, и Яку заранее чувствует, что с отношениями на расстоянии он облажается по полной, что проебёт он всё знатно и ожидаемо останется один, не простит себя никогда и однажды затянет вину-удавку на шее, чтобы в хрипах не встретить очередной бессмысленный рассвет. Яку почти вырубается, но дурацкий эффект падения выдёргивает его обратно, в реальность из растасканных паззлов, в которой ему нужно принимать важные решения, которые никого не оставят в осколках. — Я не буду плакать, когда мы все пойдём тебя провожать, — гордо бубнит под ухом Куроо. — Ох ну надо же. — Я буду плакать сейчас. — Да заебёшь, — Яку дёргает плечом, в которое уже начинают старательно сморкаться. — Нытики вы все. Загнётесь без меня, чувырлы, как вас всех без присмотра оставлять. Куроо трётся по-кошачьи и как-то сиротливо, жмурится то ли от света, выключать который лень и как-то неловко, то ли действительно от непрошенной соли. — Ты будто дед, который умирает, — поддевает он. — Дед, с которым ты обнимаешься на диване. — Вот во что превратилась моя жизнь, а? — У вас с Кенмой денег хоть жопой ешь, не смей при мне жаловаться на жизнь, ебучий буржуй. Куроо что-то там невнятно протестует — что они с Кенмой вообще-то честные люди, и что Куроо не сидит у него на шее, и что денег у них будет ещё больше, потому что Куроо тоже начнёт много зарабатывать, и вообще считать чужие деньги некрасиво, и Куроо надо бы купить штаны к пиджаку и рубашке, а то у него есть только одни, а это риск. Вырубается он резко и вовремя, а то Яку уже думал придавить его подушкой. Надо бы встать и достать хотя бы одеяло или плед, но Яку катастрофически лень, и Куроо пусть встаёт сам, если у него что-то там начнёт отмерзать, а вообще пусть идёт к себе домой, если ему что-то не нравится. Яку отворачивается, перекатившись на бок. Где-то рядом телефон сигналит о сообщении, Яку находит его на ощупь, потому что раскрывать глаза тоже лень, жмурится от яркого экрана и читает одно за другим, прилетающее под дёрганное жужжание. я поеду с тобой если ты не против, конечно я надеюсь, что не против люблю тебя Яку пялится на текст, как на побочку сомнительного прихода, слова отпечатываются на зрачках, наслаиваются и распадаются, чёрное на белом с запаздывающим смыслом. Он не ждал, что Лев на больную тему выведет их первый, не ждал вообще ничего, кроме комы из чувств и фальшивого молчания по обе стороны их чёртовых муток. Телефон падает на пол, и Яку не успевает его подобрать, чтобы перечитать по сотне раз и что-то ответить, отключается так же внезапно, как дремлющий рядом Куроо, с взбаламученной мутью в ватной голове и с повисшей с дивана рукой. Он засыпает, чтобы на утро проснуться и узнать — Лев уже достаточно взрослый, чтобы важные решения принимать самому.