Мы с тобой огни

Акааши добирается до курилки как до спасительной точки сохранения в компьютерной игре, прикрывает дверь и закуривает, поздоровавшись с редакторами Найто и Накасаки — те апатично кивают и выглядят как после вечеринки в честь собственных похорон. В курилку в хорошем настроении не приходят — в этом здании в принципе в хорошем настроении не бывают. Акааши только что выслушал претензии от начальства по поводу, мягко говоря, нерасторопности Удая Тенмы, и, казалось бы, именно Тенма и должен получать за свои косяки, но их профессии так устроены, что мангака отсиживается дома и лезет на стенку в оковах дедлайнов и периодических творческих кризисов, а под удар попадает Акааши, который, как редактор, несёт ответственность за работу своего великого творца, всегда умудряющегося подкинуть сюрпризы. Но если и жаловаться на свою нелёгкую долю редактора Удая-сенсея, то точно не Найто и Накасаки. Мангака, с которым они работают, стал их счастьем и проклятьем одновременно, а сама манга превратилась в бесконечный кошмар, потому что автор не перестаёт выдавать новые идеи для сюжетных поворотов, которые, как порой кажется, случаются уже сами по себе, потому что несчастные редакторы, пережившие смерть и жопу, за эти годы достаточно пошатнулись в рассудке, чтобы начать верить, что выдуманная история происходит взаправду и независимо от них. Манга стала для них отдельной реальностью, в которую они вовлечены уже настолько, что не сразу разбирают, где заканчивается выдумка и начинается реальность, а главное — что из этого страшнее. А потому Найто и Накасаки — неизменный объект искренних сочувствующих взглядов и напоминание другим сотрудникам — господи, а у меня ещё не всё так плохо. Акааши по их виду понимает, что со своими жалобами сейчас лучше не лезть. Его проблемы по сравнению с их вечным горящим цирком — просто цветочки на ветру. — Как дела? — спрашивает он из вежливости и надеется, что в него за такие вопросы ничем не запустят. Найто улыбается нездоровой улыбкой, затягивается в гнетущей паузе и выдыхает устало в потолок. — Нас выгнали из Джампа. Акааши круглит глаза и переглядывается с Накасаки — тот скорбно молчит и разглядывает пластиковые панели на стене. — Поздравляю, — Акааши растерянно мечется от одного к другому. — Но это вы не шутите сейчас, да? Найто срывается на полуистеричный смешок. Накасаки утирает воображаемую слезу — а может, и настоящую. — Как ты знаешь, наш еблан… В смысле, наш сенсей, — Найто устремляет взгляд в небеса, — не уложился в сроки и не выкатил грандиозный финал, как было обещано и… — Найто прикрывает глаза, чтобы отогнать волну подбирающегося нервного срыва, — объявлено во всех газетах и в новостях. Акааши в курсе. Завершение манги с пятнадцатилетним сроком выпуска — событие масштабное, а уж завершение именно этой манги — услышанные богами молитвы и пролитый на грешную землю свет надежды. — Я должен был догадаться, что мы проваливаемся в жопу, когда он вместо того, чтобы закругляться, вдруг запланировал новую арку, — запоздало сожалеет Накасаки о всех принятых жизненных решениях. — Он так нас уверял, что мы будем просто поражены тем, что он задумал, — Найто закатывает глаза и стряхивает пепел над урной. — Что ж, он прав, я и правда в бесконечном ахуе. — Так погодите, у манги теперь не будет концовки? — недоумевает Акааши. — Ведь если сроки истекли, то на её месте должно начать выпускаться уже новое произведение? — Именно, но нас не просто выгнали на улицу с чемоданом рукописей, — Найто поднимает указательный палец. — Нас перевели в Джамп-Нэкст, — Накасаки принимает крутую позу и показывает знак мира. — Да, в чём-то унизительно, весьма по-клоунски, но так, сука, в духе нашего дурдома, — лицо Найто искажается улыбкой, с которой заряжают пистолет. — Позоримся до конца, как говорится. Акааши жалко их обоих до жути. Хочется подойти и ободряюще приобнять, но он опасается, что эти двое накинутся на него в назревающей истерике, и ему придётся провести в курилке с рыдающими на его плече редакторами остаток дня. — Послушайте, но это всяко лучше, чем очередное дело в суде, — пытается он утешить хоть чем-то. — О господи, только не суд, — вскидывается Найто, явно задетый за больное. — Представляешь, Акааши, оказывается, в суде не считается аргументом тот факт, что оскорбляющую фразу с экрана сказал вымышленный персонаж! Они именно выдвигают обвинения мангаке и редакторам. — Сколько международных конфликтов удалось избежать только потому, что Найто-сан убедительно кланялся прессе, — восхищённо тянет Накасаки. — Эти свиньи потом сделали в аниме сцену-пародию, это ж какими надо быть охуевшими! — А помнишь пранк, что тебя уволили? — Ох блять! — Найто прокручивается на месте и затягивается почти судорожно, и Акааши прикусывает невольную улыбку. — Эти ублюдки решили пошутить и в очередной раз пустили слух, что аниме закрывают, ну ты знаешь все эти наши заигрывания с четвёртой стеной и прочее. Так вот можешь представить себе моё лицо, когда мне один за другим начали звонить родственники и знакомые с вопросом, правда ли меня уволили, потому что так сказал ебучий два-дэ персонаж, чтобы обыграть какой-то ебучий каламбур! — На первом звонке ты выбирал лапшу в магазине. — Кассир хотел вызывать мне скорую, потому что подумал, что я застыл на месте с телефоном в руках из-за инфаркта. — Но вообще как по планам, манга всё-таки будет заканчиваться? — настороженно интересуется Акааши. — Да, слава богу, мы уже обсуждали с сенсеем финал и даже видели некоторые наброски, — успокаивает Найто — больше самого себя. — Если он, конечно, не наебал в очередной раз весь мир, — поправляет его Накасаки и обречённо смеётся. Найто подхватывает его веселье — смех на грани вымученных хныканий и скривлённое в мольбе о помощи лицо. Подносит сигарету ко рту, мешкает пару секунд и делится сокровенным, будто произносит тост: — Скорее бы эта ебучая манга закончилась. Затягивается вместо глотка из бокала, выдыхает в повисшей тишине, смотрит на сигарету так, будто она должна была взорваться у него во рту, но почему-то передумала. — Боже… — усмехается он, залипнув на тлеющий кончик. — Как же я буду скучать по этой ебучей манге. Накасаки ржёт, кивает понимающе и утыкается в телефон — скоро новость о переезде манги в дочерний журнал опубликуют на всех официальных аккаунтах, и интернет взорвут фанатские вопли и теории заговора о том, что якобы выпуск манги проплачивают иностранцы, чтобы развалить страну. Акааши понимает, что рыдать тут никто не собирается, и вообще становится как-то легче, даже свои рабочие проблемы отпускают. Акааши в принципе не скажет точно даже себе, как он к своей работе относится, но случаются моменты, когда он её даже любит, и прямо сейчас — один из них. Когда Акааши возвращается в офис, ему звонит Тенма — он накидал сообщений, пока Акааши говорил с начальством, не получил ответов и наверняка запаниковал, извёлся от неизвестности и, возможно, совсем чуть-чуть от мук совести. — Акааши! — верещит он и облегчённо выдыхает. — Прости ещё раз, что так получилось! Тебя не сильно ругали? Из Кейджи будто вся злость за секунду выветривается. Звучит так, будто они вдвоём нахулиганили, и теперь Тенма, которому от родителей досталось явно меньше, звонит узнать, как там его наказанный друг. — Удай-сан, — Акааши устало закрывает глаза и трёт переносицу, — те изменения, которые ты решил внести в сюжет в последний момент и из-за которых пришлось перенести новую главу — они действительно стоят того? — Да! Боже мой, да, поверь мне! — Тенма, судя по одышке и фоновым звукам, радостно скачет на кровати. — Я такое задумал, ты будешь поражён! Акааши умилённо улыбается. Мангаки в этом плане никогда не врут, и если обещают поразить — будешь потом стоять в курилке седой и плакать в урну с окурками. — Тогда делай так, как считаешь нужным, — благословляет Акааши, почти почувствовав над головой светящийся нимб. — Я тебе доверяю. Тенма в трубке явно делает сальто, растроганно захлёбывается в благодарностях и ещё раз в извинениях за причинённые неудобства. Акааши на всё отвечает неизменным “ничего страшного”, привычно просит Тенму не нарушать режим, не забывать поесть и по возможности высыпаться, желает вдохновения и завершает звонок. Акааши выкрадывает перерыв в хаосе неутихающего офиса, обхватывает руками голову и мычит в ладони, снимает очки и достаёт из футляра салфетку, чтобы протереть стёкла. Зрение упало за один бесконечный год — в череде суматошных дней поплыли цифры в настенном календаре и посыпались рябью указатели в метро. Первый в жизни приём у окулиста, заполненная размашистым докторским почерком бумажка с результатами, мир приобрёл чёткость только на выходе из оптики, и Кейджи среди вновь заострившихся очертаний с изумлением вспомнил — так вот как оно было раньше. Из издательства Акааши выбирается уже в вечер и поднимает ворот пальто — машины кружат по закольцованной полосе и мчат к перекрёстку с чирикающим светофором, огни не в фокусе и неоновые маяки, и сирены приглушённо завывают по кому-то в паре переулков отсюда. Вдох шьётся ледяным и будто кострами, но это просто город травит, хрипит перетянутым фотонами горлом и как при неумелой затяжке закашливается ноябрём. От города Акааши сбегает в метро — толпа подхватывает и несёт на автопилоте, толпа из таких же уставших и апатично пережидающих спуск эскалатора, назло будто ползущего медленнее обычного, и время вообще мчит припадками — то растягивает дни в бесконечную неделю-месяц-год, то перелистывает числа в проскочившую секунду, которую упустил из виду, пока моргал. В поезде Акааши не успевает занять свободный угол и вынужден стоять в самом центре, резко неуместный в тесном вагоне и возвышающийся над чужими головами, изо всех сил старающийся отвлечься на штрихованную скоростью черноту за окном. С Бокуто такие поездки были привычнее, возвышаться над другими нравилось с ним вдвоём, Бокуто ещё и шептал на ухо про гномов и коротышек, а однажды перепугал пассажиров своим визгом, когда увидел в чьём-то рюкзаке щенка. И в метро не принято пялиться, но Акааши всё равно привлекает внимание — всего лишь поглядывания вскользь, но всё равно заметные — и из-за этого деть себя от всех подальше хочется ещё отчаяннее. Как говорит Бокуто — а чего ещё ты ждал, высокий и богично красивый Акааши Кейджи? Из поезда Акааши выскальзывает почти тенью, не задевая ни плечом, ни взглядом, ступает на перрон и видит Бокуто — застывшего в полёте с поднятой рукой, готовой отбить мяч, улыбка солнечная, в глазах осколки звёзд. Огромный баннер растянут на всю стену, чтобы спешно из вагона прочь и влететь будто в объятия, с разбега в родное и вшитое под кожу нотками голоса, пока другие видят недосягаемого кумира или всего лишь яркое фото. Бокуто сейчас в Осаке — живёт на два города, мотается в столицу и обратно, врывается в зажёванную рутину внеплановым праздником, взрывом хлопушек и переливами гирлянд. Акааши помнит, как Бокуто объявил о переезде — в один из вечеров у Кенмы дома, невзначай и под пиццу, помнит, как Куроо расспрашивает его о команде и что-то о грядущих соревнованиях, и только Кенма смотрит молчаливо через стол, внимательно так и выжидающе, но Акааши его взгляд пропускает будто насквозь, слушает воодушевлённую болтовню Бокуто и не осознаёт. Не осознаёт и позже, когда они топчутся в стенах прихожей, пока он подпирает плечом дверной косяк и наблюдает, как котята играются шнурками кроссовок. — Что поделать, дорогие мои, — театрально разводит руками Куроо, вещая свой вдохновляющий монолог в накинутом на плечо галстуке. — Мы все тут карьеристы, пленники мегаполиса, переезды и смены координат неизбежны и дарят нам новые возможности, мы лишь жертвы капитализма и неугомонные мечтатели. — Сам не думаешь никуда переехать? — интересуется у него Кенма, хрустя кукурузными палочками. — Нет, и ты меня не выгонишь, не смей. — Сам же заноешь, чтобы он к тебе вернулся, — поддевает Кенму Акааши и улыбается обманчивой-ангельской. Кенма фыркает, но не спорит. Все понимают, что без Куроо он взвоет, но грозится его выставить из дома чуть ли не каждый вечер — наверное, любимое его занятие кроме пересчитывания денег. Бокуто стоит в дверном проёме напротив Акааши, смотрит тоже, как один из котят ныряет в кроссовок и устраивает там себе домик. Непривычно отмалчивается — видимо, наговорил достаточно, теперь позволяет обдумать. — Я серьёзно говорю, ребятушки, вообще никакой трагедии не происходит, — Куроо в наплыве чувств прикладывает руку к сердцу. — Пойдёмте спокойно всё обсудим, без нервов и истерик, я даже закурить вам разрешу. Я вон Яку гоняю, чтобы не нарушал ЗОЖ, он не даст соврать, как я его заебал. — Я от бати с сигаретами не прячусь, так от тебя приходится, блять! — возмущается Яку и перекидывает ногу на ногу, поменяв левую на правую, чтобы как-то разнообразить ожидание на коридорном пуфике. — А что ты тут делаешь до сих пор? — недоумевает с него Куроо. — Жду ебанное такси! — орёт Яку, тряся телефоном. — Оно с Марса едет или что? — Не ебу, Лев вызывал, а не я. — А чё не ты? — Потому что он едет меня забрать, он мой кавалер. — У твоего кавалера топографический кретинизм, так что походу остаёшься у нас ночевать. — Да иди ты, Лев не настолько тупица, чтобы… — Яку отвлекается на звонок. — Да, алё? В смысле “куда ехать?”, ты издеваешься? Ты что, забыл, где эти черти живут? Какая ещё река? Погоди, — он отставляет телефон от уха, — у вас тут рядом где-то есть река? — Да, на другом конце города, — кивает Кенма. — Пиздец, Лев, ты ебанутый, ты куда поехал? — у Яку начинает дёргаться глаз. — Ясно, постелю тебе на диване, — вздыхает Куроо и скрывается в гостиной. Кенма стряхивает с худи крошки от палочек, прокручивается на месте и бредёт за Куроо в комнату — поразительно грациозный и завораживающий даже в домашнем-безразмерном, даже в спортивках с дырявой коленкой. Бокуто смотрит на Акааши впервые за вечер — ждал, видимо, когда Куроо вымотает сам себя и ненадолго затихнет. — Всё хорошо? — спрашивает он осторожно, будто провинился и омрачил всем вечер печальной вестью. Акааши смотрит на него растерянно — для Бокуто это ведь хорошие новости, он в этой команде уже мысленно всей душой, выписывает сальто по спортзалу и скачет до потолка, а Акааши ему всю радость обламывает своей траурной молчанкой, по-детски и эгоистично. — Не знаю, — честно отвечает он, по нервной привычке заламывая за спиной пальцы. — Да заебись всё у вас, нытики, — вмешивается Яку и расстёгивает куртку, потому что в эффективность ориентиров, которые он передал по телефону Льву, он верит с трудом. — Подумаешь, Токио и Осака, на синкансене всего два с половиной часа, до меня вон Лев из Токио в Токио едет полгода, блять. Он скорбно вздыхает, наклоняется и тянет руку к подлезшему котёнку, чтобы тыкался носом в ладонь и дал погладить за ушами. Акааши улыбается с котячьих нежностей и поднимает взгляд на Бокуто — тот сияет тоже, подмигивает задорно и окутывает искрящимся теплом даже на расстоянии нескольких шагов. И правда ведь — переживём. Дома Акааши застывает у дверей в стянутом наполовину пальто, цепляется за пронёсшуюся мысль и медлит пройти дальше — узкий коридор до кухни, мазки тусклой лампы ползут из прихожей в темноту по серым затёртым стенам, а когда днём отсвечивает от окна — как конечная тоннеля. В доме давно нет звонков от матери — облегчение и вдох свободы, семья из жизни исчезла плавно и ожидаемо, как будто выцвела фотография, назревало и всё-таки рвануло. Сначала Акааши поступил не туда, куда наставляли родители, потом он врал, что работает в литературном издательстве, а не редактором манги — обман выяснился как-то по-дурацки, и Акааши слушал мимо криков и ловил белый шум — и наконец, когда его добили намёками и попытками свести с очередной “дочерью папиного знакомого”, Кейджи рассказал родителям про Бокуто. Скандал случился неизбежный, стены гудели сквозь заложенные будто ватой уши, и помнится побитой мозаикой — мамина истерика и пощёчина, отец на фоне пугающе молчит, а после накидывается с планами явно масштабнее, чем просто подзатыльник, но его вовремя оттаскивает зарёванная мать. Весть зачем-то донесли бабушке, и к Кейджи она всегда относилась предельно холодно и, по её словам, не ждала уже от него ничего, но удивить её ему всё-таки удалось — до инсульта и требования матери никогда больше не появляться в родительском доме. Акааши к семейным разборкам относился омертвело, не провоцировал ответной руганью и просто желал спасительной тишины. А потом он сорвался на ужине с единственной семьёй, в которой он чувствовал себя дома — чтобы потом быть зацелованным не чающими в нём души старшими сёстрами Бокуто, а после обессилеть и заплаканным задремать в объятиях уже самого Котаро, убаюканным и спрятанным от всего мира в сонном полумраке комнаты. На кухне Акааши задумчиво открывает холодильник, прикидывает перспективы для ужина и проверяет срок годности у йогурта — истекает завтра, Бокуто бы наверняка съел за пару минут до полуночи и ликовал. На Акааши вдруг накатывает одиночество пустой квартиры, и он косится на ноутбук — пару недель назад его развели на межконтинентальный разговор по душам. Откровенничать не тянуло совершенно, но кое-кто настойчив и умеет разболтать. — Разные города? Солнышко, а как насчёт разных материков? — Ойкава тянет руку куда-то за экран и берёт стакан с неопределённым содержимым и коктейльным зонтиком. Акааши не просил видеозвонков. И вообще первый написал именно Ойкава, а Акааши проявил неосторожность и намекнул, что он не в лучшем настроении, после чего Ойкава потребовал видеосвязь немедленно — кидать строгие взгляды и жестикулировать. Акааши пытался отмазаться, что уже вечер, и он замученный после рабочего дня, но Ойкава и слышать не желал — ой отстань-ка, ты всегда выглядишь отлично. — Мы с Ива-чаном знаем друг друга с двух лет, — Ойкава в поражённой паузе залипает в стакан — видимо, сам не верит. — И до восемнадцати мы виделись почти каждый день. Я в жизни представить не мог, что мы сможем существовать порознь, мы ж как чёртовы сиамцы. Акааши пытается припомнить момент, когда видел Ойкаву без Иваизуми неподалёку, хмыкает, признавая их неделимость, ставит руки на стол и укладывает подбородок на сцепленные пальцы. — И что в итоге, ты голову ломал над тем, как ему рассказать про свой переезд в Аргентину? Как его это поломает, как это вас обоих поломает, как вас раскидает по земному шару с риском друг друга потерять? Ойкава запивает нервный смешок. У него завитки волос вверх сильнее привычного, не слушаются от жары и обрамляют лицо очаровательной дерзостью — и ведь всё отстрижёт, дурак. — Он решил уехать из Японии раньше меня, — Ойкава стукает стаканом об стол и откидывается на спинку кресла. — Пока у меня ещё только решалось с командой и переводом, он уже успел поступить в Калифорнию и собирался переезжать. Я всё грузился тем, как же мне оставлять его в Сендае, а он замахнулся настолько высоко, что я даже подумать не мог. Акааши фыркает, представив лицо Ойкавы, не ожидавшего, что не только он запланировал срывать звёзды с неба. Помнит, как Бокуто с Куроо всё зазывали Иваизуми перебираться в Токио, а тот кивал загадочно и мысленно уже жмурился на плавящийся горизонт калифорнийской пустыни. — Думал, что он не дотянет до тебя, а он рванул так, что тебе пришлось догонять, — усмехается Акааши, чирикая карандашом по полоске домашних штанов. — Я никогда не недооценивал Хаджиме, на самом деле, — делится Ойкава, задумчиво воткнув за ухо зонтик. — И он гораздо смелее меня, если уж быть совсем честным. Акааши помнит ещё и то, как Куроо, узнав про выкидон Иваизуми, захлёбывался кофе и причитал, что Иваизуми ебанётся учить медицину на английском, а потом жаловался, что ебанётся без Иваизуми, а ещё будет писать ему письма и готовить для него грандиозный камбэк на родину. — У вас амбиции у обоих размером с Млечный Путь, — вздыхает Акааши, сонно подпирая рукой щёку. — У нас же с Бокуто места под солнцем всяко по-разному расположены. — Вот только не принижай себя, а? С твоими мозгами и с твоей выдержкой ты из окон пентхауса можешь купюры по ветру пускать и из метро навсегда пересесть в лимузины. — Когда я говорю о различиях между мной и Бокуто, я говорю не о финансовой обеспеченности, а о добиваторстве и целеустремлённости. — Я тоже не о деньгах сейчас, я о том, что ты по головам можешь пойти и мир вертеть вокруг своего пальчика в перстне, причём действительно быть влиятельным, а не как Куроо — лохматый клоун в костюме-тройке и в кедах из сменки на физкультуру. — Окей, я могу, но мне просто это не нужно. — А вот это уже другой разговор. — И к тому же, возможно, — Акааши наклоняется ближе к экрану, собираясь посекретничать, — у тебя не настолько обострённое чувство собственности, как у меня. Ойкава прыскает в стакан, только взяв его снова со стола и едва успев отпить, утирается мельком и тяжело вздыхает. — Ох, Кейджи-чан, ошибаешься, — улыбается он во всё палящее-аргентинское. — Ещё как оно у меня обострено. Акааши поверил на слово. А ещё понял, что любить и считать своим — не значит ограничивать и держать рядом с собой двадцать четыре на семь. И люди справляются — ныряют в новый мир без границ и остаются друг у друга даже на расстоянии, идут к мечте и машут с высоты, заслоняя солнце, не тратят жизнь на сожаления и не устают бежать-бежать-бежать вперёд — все вокруг такие взрослые, а Акааши будто единственный, у кого не получается. Акааши просматривает последние сообщения. Бокуто пару часов назад присылал смешные картинки и в сети больше не появлялся, занятой и неугомонный, улыбается с аватарки в солнечных очках в кабинке колеса обозрения — символично всегда на высоте. Наверное, это действительно для них неизбежное — расстояние — то в годах, то в километрах. Драма на пустом месте, и для отношений необязательно каждое утро просыпаться лицом к лицу, и два с половиной часа на поезде действительно звучат ерундой для тех, кого раскидало по странам и континентам, но ведь и Акааши всегда пугало расстояние не физическое — а такое, которое ознобом въедается в какой-нибудь пустой и бессмысленный вечер и наваливается чувством отброшенности — назад и об стену — неспособности — бежать наравне — и ненужности — там, где больше всего хочется быть. Акааши встаёт у окна, пальцами раздвигает пластинки жалюзи и смотрит на тёмный двор — дома обступили и крышами перерезали чёрное небо, безлюдные тропинки и мокрые от дождя качели, острые тени вразброс, в чернильных лужах рябь и полумесяцы отражённых фонарей. И почему-то именно от этой монохромной картины в голову вонзается мысль — как было бы страшно и тоскливо до скулежа смотреть в щёлку на мир, в котором тебя нигде никто не ждёт. Акааши вздрагивает, вернувшись в реальность, и вспоминает по визуализированному в голове календарю — через два дня у Бокуто матч, сойдутся сильнейшие команды, в зале будет много знакомых лиц — громкие имена прошедших дней, бывшие игроки после игры пожмут руки тем, кто остались в спорте покорять новые высоты. Акааши считает, что ему там делать нечего, он, наверное, и не запомнился никому своей игрой в старшей школе, а ещё при виде шумного поля и развернувшейся на нём битвы может внутри что-то защемить и неуместно заныть по прошлому. А потом думает — да какого чёрта. Акааши хватает со стола телефон, нажимает на последний входящий номер и в нетерпении похлопывает себя по колену. — Добрый вечер, Удай-сан, ни от чего важного не отвлекаю? Хотя о чём это я, — Кейджи фыркает сам с себя и не даёт на том конце возмутиться в свою защиту. — Перейду сразу к делу — как насчёт небольшой командировки в Сендай? Стадион гремит овациями — Акааши кажется, что он слышит где-то на трибунах вопль Сугавары, и не то чтобы он прям знает и различает крик Сугавары, но просто в лагере и на матчах пришлось наслушаться, и сейчас оно проносится по ушам как отзвук пройденных дней. — Мне кажется, я перед игрой видел Савамуру с пивом, это не к добру. — Кого-кого? — Да так, неважно. — Боже-е-е, ты только посмотри, что творят эти коротышки! — Тенма восторженно хлопает в ладоши на очередной зрелищный выкрутас от Хинаты и Хошиуми. — Ещё скажи, что не гордишься ими, — усмехается Акааши, пропуская мимо ушей подколку за рост от человека с кличкой “маленький гигант”. — Ужасно горжусь, и так же ужасно рад, что мне не приходится биться против всех этих монстрил. В этом Акааши с ним согласен. Такого напора сильных и безбашенных игроков он бы не выдержал — срыв был бы обеспечен даже ещё похуже, чем тогда на национальных. И они с Тенмой оба смотрят на поле игры, как на отголоски прошлой жизни, непричастные наблюдатели, отошедшие в тень и оставившие лучи славы для других — но только если прозвище Тенмы даже после его выпуска из года в год таскали по командам, как какое-то предание или легенду, то от появления Акааши точно никто не сойдёт с ума от чувств и не кинется просить у него автограф. Ацуму пасует Бокуто — Бокуто пробивает блок, вскидывает кулак и бьётся с Ацуму ладонями. Такие яркие оба, мощные и сработавшиеся, приковывают к себе внимание зрителей и вызывают восхищение у комментаторов. Для Акааши это уже не больная тема, почти не укалывает даже, а поначалу липло и щёлочью жгло — именно Ацуму, на которого Акааши всю старшую школу смотрел, как на недосягаемого по уровню связующего, стал для Бокуто его новой силой и его новым доверием, с Ацуму Бокуто остаётся на дополнительные тренировки, с Ацуму они оттачивают пасы, Ацуму он улыбается и мчится дать пять после забитого мяча — не целует и не хватает на руки, хоть на том спасибо. Кенма как-то проследил за лицом Акааши на одном из матчей и дал ему подзатыльник, чтобы не страдал маразмом, не ревновал и не надумывал ерунды. Акааши подёргивает плечом, сгоняя дурацкий озноб из ниоткуда, морщится мимолётно, будто на языке резко загорчило. Или всё-таки больная? Ход игры ускользает из внимания, мысли накручиваются одна на другую, матч, частью которого Акааши не является, звучит фоном и отдельно от него, как и весь мир в целом — продолжится без него, незаметного и заменимого. С второстепенной ролью смиряешься со временем, убеждая сам себя, что большего тебе и не нужно, но оно накатит иногда, вот так посреди толпы по рядам и оживлённых криков на поле — что ты мог быть там, мог быть рядом, что-то значить и что-то решать, улыбаться на его восхищённые крики о твоём удачном пасе, пока пальцы гудят и подкожно искрит ток, и верить наивно в такие моменты, что вселенная замирает здесь и сейчас — только для вас двоих. И посреди раздробленной приостановленной секунды, прицельно по бардаку мыслей и нарастающей глухоте, как в сцене кино или в клипе на паузе перед припевом — взгляд Бокуто пересекается с взглядом Акааши, выцепляет из сотни чужих и застывает. У Акааши внутри стихает замертво, заходится по новой и почти выламывает рёбра — как оборвавшийся выдох перед прострелом. А потом Бокуто указывает на него пальцем — этот ликующий миг для тебя, родной — подмигивает в своём фирменном победном жесте и срывает аплодисменты трибун. Акааши в нахлынувшем растроганном порыве прикладывает ладони к щекам — вспыхивают тут же, пара секунд, чтобы отпустило — улыбается и аплодирует тоже, выкрадывая себе ещё немного времени на переглядки — незаметно от гремящего зала и всего остального мира. После матча Акааши маневрирует сквозь людской поток, проскальзывает по лестничным пролётам и отыскивает место в холле, где можно выдохнуть и успокоить стучащее под самым горлом, встаёт у стены и достаёт телефон. Отправляет Бокуто сообщение, ищет его взглядом и держится от всех в стороне, напряжённо теребя торчащий из лямки рюкзака ремешок. Бокуто находит его первый — налетает вихрем со спины и подхватывает, сорвав удивлённый вскрик, кружит и перед глазами вращает распавшийся на штрихи и всполохи мир под доносящиеся где-то на фоне щелчки и фотовспышки. — Тихо-тихо, отпусти! — Акааши поджимает ноги и хлопает Бокуто по плечу, озираясь по сторонам. — А то сейчас на все камеры попадём и на первые полосы газет! — Этого и добиваюсь! — смеётся Бокуто, прокручивается с Акааши в руках ещё раз и уносит его в чудом выисканный пустой закуток — без лишних глаз заобнимать и зацеловать в честь нежданной встречи. Акааши с трудом выкрадывает паузу посреди тисканий и интересуется: — Как ты узнал, где я сижу? На трибунах полно народу, тем более ты даже не знал, что я могу быть среди них. — Так сердечко подсказало, ну что же ты, мой хороший, — Бокуто снимает с Акааши очки и прижимается губами к виску. — Но если серьёзно, ты как вырвался вообще? — У Джампа спецвыпуск в честь Олимпиады, нам нужно взять интервью у звезды спорта. Уделишь мне полчасика? — Ого, так это я звезда? — Ещё какая. — То есть у тебя рабочая поездка, получается? — Удай так думает, да. — Ты мой хитрец, — восхищается Котаро и обнимает Кейджи, чтобы отстукивало и билось ритм в ритм. Акааши укладывает голову ему на плечо и прикрывает глаза, как пойманный в шторм и убаюканный, благополучно теряется во времени и пространстве, тычется носом в изгиб шеи и чуть отстраняется, чтобы заглянуть в разгорячённое лицо. — Я скучал. — Я тоже, — Бокуто целует его в правую щёку, — всегда, — в левую и снова в правую, — очень-очень. Кейджи жмурится на каждый чмок, пережидает очередь и лезет с поцелуями теперь сам, представляя, какие со стороны они невозможные влюблённые дурачки. И все переживания последних дней улетучиваются на очередном порывистом объятии. Тенма натыкается на них чуть позже и оглядывает настороженно. Втроём они находят свободный кабинет для разговора наедине, заодно прячут Бокуто от толпы фанатов и прячутся сами от неутихающего гудежа разговоров и визгов в шумных коридорах. Бокуто разворачивает стул и садится, сложив руки на спинке, улыбается лучисто, будто по жизни непрерывно позирует для удачливых папарацци. — Спасибо ещё раз, что согласились дать нам интервью, Бокуто-сан, — не может не улыбнуться в ответ Акааши, держа наготове блокнот и ручку. — Всегда пожалуйста! Проинтервьюируйте меня побыстрее, и пойдём есть говяжьи языки! — Поддерживаю ваш настрой закончить всё поскорее, ибо сам страшно хочу уже свалить и безобразничать. — Надеюсь, вы позволите составить мне компанию и сопровождать вас в ваших безобразиях! — Конечно, Бокуто-сан, я наоборот настаиваю, чтобы вы ко мне присоединились. — Ах, с вами так приятно иметь дело, интервьюер-сан! Тенма сидит между ними с лицом одной из этих сощурившихся рыб из Спанч Боба и старается слиться со стенами. Делится скорбно: — Я просто хотел материала для манги про школьный волейбол, меня не надо вдохновлять на яой. — Сёнен и сёнен-ай всегда идут рука об руку, — пожимает плечами Акааши. — С такой философией ты либо вылетишь из издательства, либо однажды станешь главным редактором Джампа. — Тогда ждём мой звёздный час, потому что кое-кто сказал, что я амбициозный. — Я тебе вон постоянно говорю, что ты лучший, — Бокуто тянется со своего места и щипает Акааши в плечо. — Стараюсь не забывать, — Акааши приподнимает очки в интеллигентном жесте и отыгрывает приличность, хотя внутри вовсю бесята заплясали, и сам он мысленно уже кружится среди фонарей и ловит джазовые ритмы не знающего сна Кокубунчё. — Итак, первый вопрос, Бокуто-сан. — Ты просил напомнить тебе, чтобы ты ушёл. Тенма застёгивает куртку и оскорблённо цыкает. Акааши смотрит на него невинно и строгим жестом поправляет очки. — Ты вот как с Бокуто рядом оказываешься, такой сразу пиздлявый становишься. — Прости, я хотел спросить, тебе же реально есть где остановиться? — Я вырос в этом городе, естественно мне есть где приземлить жопу на ночь, — Тенма отвлекается на звонящий телефон. — Всё, удачно погулять вам, увидимся уже в Токио, — он прощально машет и отвечает на звонок, спускаясь по ступенькам. — Да, алё. Вы с Саеко уже ушли? Ясно, а далеко? Блин, а поближе можете подойти? Ну Акитеру-у-у, ну войди в моё положение, я слабый мангака с больной спиной! — Ты был спортсменом! — кидает ему вслед упрёк Акааши. — Жуть, вы произнесли это одновременно, — Тенма испуганно смотрит то на телефон, то на Акааши, машет ему в последний раз и отворачивается, чтобы уже точно на сегодня распрощаться. — Да что ты мне тут нотации читаешь, Тсукишима, ты сам-то когда в последний раз мяч в руки брал? Акааши подтягивает край шарфа, кутаясь и пряча нос. Ноябрь без аномалий, остывает к вечеру, но насквозь не промерзает. Интересно, выпадет ли в этом году снег — в Сендае возможно, Осаку заметёт на пару дней, чтобы Бокуто со своей ребятнёй успел наиграться в снежки, а Токио так и протянет до весны слякотью и мокрым снегопадом, что тает сразу же, едва коснувшись асфальта. Бокуто выскакивает из стадиона бодро и почти вприпрыжку, вдыхает на бегу холодом звенящий вечер, оббегает хохочущую компанию и пикирует прямо к ждущему его Акааши. Встаёт перед ним — родные искорки в глазах и расцелованная огнями влюблённость — подмигивает и раскидывает выжидающе руки. — Ну что, помчали? — Наконец-то, — Кейджи берёт его под локоть и удивлённо оборачивается, уводя от стадиона. — Ничего себе, к нам Куроо не прицепился? Это что за чудеса? — Он хотел, но я сказал ему, что день рождения у него завтра, так что дружить с ним мы будем тоже завтра. — Обиделся? — Не думаю. Я его оставил карасуновским, я как раз уходил, когда они с Савамурой отжимались возле гардероба. — А он помнит, что ему вечером на поезд в Токио? — Он вроде поставил напоминание в телефоне, он деловой человек. — А мы помним, что нам завтра в Токио? — Пока да, но забудем ближе к ночи. — А мне необязательно тоже заказывать говяжий язык, я же могу съесть что-то другое? — Ты не хочешь говяжий язык?! — трагично восклицает Бокуто на всю улицу. — Мне уже даже звучание не нравится. — Ишь ты, а чей язык тебя устроит? — Мне вслух сказать? — Ай безобразник. — Так я же предупреждал, что планирую безобразничать, имею право, у меня выходной. — Ты в рабочей командировке! — Срочно укради меня с неё. Бокуто призыв принимает, перехватывает Акааши поперёк и вновь отрывает его от земли — давно уже привычка, никогда не получается идти спокойно — кружит и хулиганисто отказывается ставить на место. Акааши цепляется за фонарный столб и давится непрерывными смешками, упирается наконец-то ногами в землю и после спонтанных каруселей пошатывается ещё пару секунд — Бокуто его ловит, ловко хватает под руку и ведёт до ресторана, про которой успел прожужжать все уши, шебутной и вечно юный, будто совсем не знает усталости и перекрикивает гудящий вокруг город. Акааши на ходу отставляет руку в сторону, ловит сквозь пальцы порыв — и вечер льнёт, лезет под ладонь гладиться, не царапается и не грызёт. От смеха до занывшего затылка и заболевших щек — единственная на сегодня причина задыхаться.