Мы с тобой огни

Куроо топчется в прихожей, разуваясь и балансируя вприпрыжку, чуть не падает и вовремя упирается в стену, проходит по коридору дальше и снова едва не наворачивается, когда под ноги бросаются играющие в догонялки коты, выбивают из равновесия и пролетают мимо, оставив спотыкаться о самого себя и шипеть. — Блядство-развратство! — Мне только кофе, спасибо. Куроо хмыкает и идёт на отозвавшийся голос — заглядывает в окутанную мраком комнату, где с угла темноту прорезают только зажжённые экраны мониторов. Кенма медленно оборачивается — фарфоровое лицо, выбеленное отсветами и всполохами, небрежно подколотый хвост и пряди по бокам непослушным изяществом. Наушники сняты и спущены на шею, поэтому он и услышал, что в дом кто-то вошёл. — Вот ты и сделай нам обоим в честь того, что я вернулся! — ворчит Куроо, разведя в дверях руками и стукнувшись о косяк. — Но ты же всё равно на кухню собрался? Куроо раскрывает рот в немом возмущении. Кенма следит за его рыбьим монологом с нерушимым спокойствием и с малой долей заинтересованности. Куроо недовольно цыкает, разворачивается и бредёт на кухню. На которой ожидаемо срач — посуда не помыта, а лишь залита водой, возвышающаяся на пирамидке тарелка опасно косится вбок, но предусмотрительно подпёрта чашечкой, лентяйство и бардак, но для Куроо это хотя бы доказательство, что Кенма не забыл пообедать. Кенма его нагоняет, разумеется. Приближается на бесшумных шагах и вырастает откуда-то сбоку, лезет под руку и тянется к лицу с явно читаемым намерением — неуклюже и умилительно. Бесится и дёргает Куроо за галстук вниз. — Блин, да нагнись ты уже! — Что такое, крохотуля, не достаёшь до меня? — дразнит Куроо и специально вертится. — Тебя Яку покусал? — Яку тоже пытался тебя поцеловать и не мог дотянуться? — Что? Не-е-ет, я не… — Куроо испуганно круглит глаза и давится воздухом. — Кенма, клянусь! Жизнь перед глазами Куроо пролетает стремительно и жутко. Кенма пользуется его ступором, вцепляется в плечи и напрыгивает со спины, обвив ногами и повиснув беспардонной коалой. — А-а-ай! Кенма, что вытворяешь! — Куроо заваливается назад и хватается за столешницу, чтобы устоять на ногах. — Прихожу с работы уставший, а тут атакуют одичавшие макаки! — Не одичавшие, а соскучившиеся. Куроо недоверчиво косится. Прицепившийся к спине Кенма тянется к нему через плечо и целует в щёку — холодную после улицы, тычется в неё таким же холодным носом, хотя вроде сидел дома в тепле. Куроо перестаёт ворчать и вертеться, успокоившийся и довольный. Кенма слезает с него и встаёт на пол, поправляет в раковине покосившиеся тарелки, морщится и отходит к столу, будто непричастен. — Иди пока, я тут разберусь, — прогоняет он. — Куда идти? — Ну в душ сходи. — Воняет от меня? — Да нет, господи, просто уйди. — А что, ты приготовишь сюрприз? — Нет, просто кофе. — О-о. Кофе это хорошо, это спасибо. — Ты как будто накуренный. — Так выглядит усталость после рабочего дня, мой наблюдательный друг. — И у тебя мешки под глазами. — Которые совершенно меня не портят! И это, ну я… — Куроо запинается, мажет по стенам взглядом, дёргается взад-вперёд, оглядывается на Кенму растерянно. — Замешкался я что-то. Кенма щурит глаза — как живой сканер, всегда насквозь и безошибочно, радужка янтарной каплей вокруг сузившегося неподвижного зрачка. Молча выдвигает табуретку из-под стола, перекидывает ногу и садится, не отрывая от Куроо взгляд. — Присядь-ка, поговорим. Куроо недоумевающе хмурится, на остаточном рабочем рефлексе поправляет галстук и садится напротив. — Так ты же сказал мне уйти. — Передумал. Кенма шарит по карману толстовки и достаёт зажигалку с сигаретами, выцепляет из пачки одну и пододвигает к себе пепельницу. — В жопу твой ЗОЖ, — рявкает он, пресекая ожидаемый упрёк ещё на полувдохе и невозмутимо закуривает. Куроо ворчит себе под нос — ну вот что за прокуренный романтизм, дымить и вонять, ты ж вообще собирался налить мне кофе — вытаскивает сигарету и закуривает тоже. Есть всё-таки в Кенме какая-то надломанная богемность — в повороте головы с полураспущенными волосами, прядь за ухо и оголённая шея белым мазком перед глазами, в отстранённом взгляде в сторону и согнутых длинных пальцах, сигарета мелькает в холодных и обманчиво ломких и ложится фильтром в приоткрытые губы, застывшие в необрисованном потерянном отзвуке. — Как дела на работе? — спрашивает он, выдыхая и сгоняя подкатившую хрипотцу. Что началось-то вообще. Куроо, конечно, тот ещё повод для волнений — замученный вид, оговорки и выпадения из пространства, сделки-промоушены-коллаборации, последняя неделя чересчур сумасшедшая, тут и звонки посреди ночи, и кофеиновая диета, и недосыпы по классике. Кенма однажды поинтересовался, за что именно отвечает Куроо на своей должности, и Куроо ответил ёмко и правдиво “за всё”, и у Кенмы даже не было причин не верить. Отдельный цирк Кенме пришлось наблюдать, когда Куроо героически спасал задницы Яку и Льва и вёл скрытые переговоры с одной газетёнкой, деликатно прося их не выкатывать статью и не публиковать снимки, на которых два придурка беззаботно и не совсем в рамках приличия выходят под руку из ресторана. Обычно осторожный и расчётливый Яку в тот вечер помимо чаевых явно оставил ещё и мозг, а уже утром в номере отеля схватился за жопу (в этот раз за свою) и столкнулся с реальностью, в которой Льва ждали разборки и скандал в модельном агентстве, а его самого — занимательные беседы с хмурыми дяденьками из екатеринбургской волейбольной ассоциации. И это вообще не должны были быть заботы Куроо, он мог спокойно сбросить их геморроем тому же менеджеру Льва, но это была возможность лишний раз блеснуть связями и дипломатическим мастерством, а потом ещё и годами припоминать Яку, что Куроо — его спаситель и свет в пучине греха и разврата. Куроо ловит себя на мысли, что последнюю фразу стоит добавить на визитку. — С чего ты вдруг спрашиваешь? — А нельзя? Больная тема? — Для всех работа — это больная тема. Наверное, не знаю, — Куроо тянет сигарету к пепельнице — курить прям в доме непривычно, будто вот-вот на кухню грозно притопает отец и дёрнет за ухо. — Нормально всё с работой. Заебался, правда, но кто из нас не? — Ну, не мне судить из моей зоны комфорта. Куроо как о бордюр спотыкается, сглатывает нервно и смаргивает эхо взрывной волны с головы. Вот так и прилетает подъёб и укалывает даже пару лет спустя. — Кенма-а-а, — Куроо зарывает руку в волосы, топорщит чёлку и устало мычит. — Ты до сих пор обижаешься? — Я и не обижался. Просто запомнил. Ну так конечно. Зато вот Куроо не помнит свои слова точно, но помнит зато, как извинялся, как Кенма смотрел равнодушно, и это било сильнее — потому что он согласился. Кенма тогда что-то скептично вбросил — про загоны и нездоровый трудоголизм, что Куроо трагедию лепит на пустом месте, что нужно просто выспаться, отключить рабочий и стянуть удавку галстука — и Куроо снесло, усмешка прошила кривизной рот, и он в ответку практически выплюнул — здорово, наверное, не знать забот в своей уютной норке зоны комфорта. Из которой не хватает смелости вылезти, затюканное ссыкло — как наверняка прочитал между строк Кенма. Из которой тебе вылезать всё равно нет смысла, ведь никому ты на этой стороне не нужен — как наверняка он додумал уже в душной бессоннице ночью. Кенма тогда дёрнулся, это Куроо точно не выдумал — наверняка варился во всём этом сам, но не ожидал, что прилетит от самого близкого. И у Куроо как отдельный талант что-то ляпнуть — Тсукишиме про то, что он засиделся в тени и просирает моменты, пока более прыгучие и неугомонные срывают себе все звёзды; Сугуру про его змеиное эго, за которым он прячет шипастого мальчика-обиженку и из-за которого он умрёт в одиночестве; Бокуто про его капризы, которыми он отпугнёт даже самого терпеливого и любящего — и оно выскользнуло будто само, язык обожгло и осело в воздухе, не факт, что ранило, нет гарантии, что осталось рубцом, но за каждым таким промахом у Куроо всегда шли извинения, и он винит себя за каждый до сих пор, и жалеет-жалеет-жалеет. Про Кенму Куроо никогда и не думал, что его побеги от реальности — что-то позорное и от чего надо избавляться, взрослеть и перекраивать себя заново, чтобы подстроиться и влиться. И то ли усталость тогда взяла своё, то ли скрытая зависть, что Кенма строит карьеру прямо из дома, прямиком из кресла и в домашних штанишках, но сказанное назад не отмотаешь, и Куроо извинялся сбивчиво и долго, а по Кенме так до сих пор и не поймёшь — то ли просто рад садистски припомнить давний словесный проёб, то ли действительно задело и отпечаталось. — Мы оба на своих местах, Кенма, — заверяет Куроо — в очередной раз, для надёжности, себя заодно тоже. — Делаем то, что нам по душе, и делаем это лучше всех. — Ты постоянно среди людей, как ты это выдерживаешь? — Мир вертится людьми, а я верчу людьми, но если серьёзно, то я… Решаю много важных штук? И приношу пользу? Тронулся головой от количества нагрузки и задач, но мне это нравится? Как-то так, уже и не представляю себя без всего этого. — Ты хоть не ломаешься, перегружая себя социализацией? Когда-то тебе это давалось с трудом, мягко говоря. — Если ты про мою фазу зашуганного детёныша, который боялся с тобой заговорить, то я всё-таки немного апгрейднулся с тех времён, согласись. — Не думал, что ты помнишь. — Я удивлён, что помнишь ты. — Я тебя всякого помню, — говорит вдруг Кенма, глаза не поднимает и перекатывает по столу мандариновые шкурки. — И зашуганного, и шебутного, и в сандаликах из школьной сменки, и под завалом энергетиков в ночь перед экзаменом. Куроо вспоминает сандалики с особым трепетом и благодарностью, потому что хуже были тапочки — тапочек мог улететь под партой, а сидящий впереди Яку не спешил помогать и отпинывал его ещё дальше. А ещё Куроо вспоминает подготовку к вступительным — самоизоляция с учебниками и конспектами, пришлось ограничить общение и отказаться временно от встреч, и он уверен был, что Кенма вздохнёт с облегчением и первый точно не объявится. А Кенма пришёл — проведать, погладить ободряюще по голове, съесть банан и опустошить наполовину вазу с печеньем. И Куроо не ожидал, не оборачивался и растроганно ковырял ластик. И было ведь совсем недавно, а в то же время так давно — что-то на грани прошлой жизни и полусна. — Ты какой-то сегодня сентиментальный и ностальгирующий, что за душевный порыв ты словил? — Ой да, давай начни опять про мою отбитость и безразличие к дорогим мне людям, — Кенма фыркает, злобно зажимает сигарету в зубах и сверлит стену неподвижным-прожигающим. Куроо довольно лыбится — расплылся наверняка в своей очевидной-влюблённой, Яку с неё постоянно глаза закатывал. Тянется через стол и жамкает Кенму за плечо — осязаемый, сердитый, мой. — Это ещё расслабон, поверь. Вот будет Олимпиада, вот тогда я ебанусь, — весело обещает Куроо, предвкушая. — Но оно будет стоить того. У меня столько идей, ещё и тебя привлеку. — Планируешь Олимпиаду, будто это твой день рождения. — Так я столько народу позову, мы такое устроим, нас весь мир запомнит. — Кого куда ты позовёшь, кем ты себя возомнил? Ты даже не входишь в Олимпийский Комитет. — Так я войду. — И взвалишь на себя обязанностей и ответственности столько, что взвоешь. — Ты же меня знаешь, я по-другому не могу. — Никто не знает тебя лучше меня. Куроо удивлённо приподнимает бровь — как самоуверенно и собственнически, я не ослышался? — Хотя, конечно, я могу и дохера на себя брать, — Кенма отводит взгляд, слегка замявшись. — Всё-таки у тебя ещё есть Бокуто и Яку… — Никто не знает меня лучше тебя. Кенма снова — прицельно, читая и пронизывая, сомневается молчаливые секунды, чтобы всё-таки поверить — ну смотри у меня, я ж запомнил. — В общем, если плохо, если срываешься, если накопилось — говори. Или кричи. Или рычи и расколоти что-нибудь. Сам меня этому всегда учил. Кенма поднимается и обходит стол, встаёт у Куроо за спиной, обнимает и тюкается подбородком в макушку. Тетсуро шевелится осторожно, чтобы не дёрнуться и не спугнуть, подставляет висок мазнувшим губам и тушит сигарету в пепельнице, толком не докурив. — Скорее бы Новый Год, — мечтательно тянет он, подперев голову и смяв щёку. — Дожить бы и выкинуть рабочий телефон в окно. — У тебя и тут грандиозные планы. — Спасибо кстати, что согласился. — Слушай, они, как бы это жутко порой не осознавалось, и мои друзья тоже. — У них бы сейчас у всех слеза покатилась по щеке. — Но ты подумай ещё, может, всё-таки как-то поспокойнее Новый Год проведёшь? — В коме, ты имеешь в виду? Кенма щипает Куроо в плечо и ворошит ему волосы, чмокает растрёпанное гнездо и так и не отстраняется, наваливается и виснет — не тяжестью, а кутающим и греющим, минутами покоя и ворчаниями в тишине, порывом укачивать и не отпускать до затёкших рук, и дом кроется не в адресах и не в цифрах — он больше всегда в чьём-то имени. Куроо накрывает руку Кенмы своей, сжимает пальцы и теребит край рукава его чёрной толстовки. И найдутся силы пережить неделю, дожить до конечной декабря и даже соскочить на январь — чтобы с разбега продолжиться дальше. Куроо заявляется домой к восьми — хаос и пробки, четыре часа до нового года, город в светомузыке и в ожидании чудес. На работе задерживали до последнего, и Куроо так ещё сделки по телефону не заключал — в красном колпачке с помпоном, с бенгальским огнём в руке и под хлопок выстрелившего шампанского. Шебутная кучка молодых коллег зазывала праздновать в заказанный ресторан, но Куроо вежливо отмазался — простите, но меня, понимаете ли, ждут — и чуть сам не сдурел от осознания. Куроо залетает в дом вихрем, стихийно и не глядя, с букетом цветов и с пакетом докупленной в паранойе еды к столу — а то я вас не знаю, чудовища, на вас не напасёшься — ныряет в тепло домашних стен и рывком закрывает за собой дверь. — О, дорогой, это мне? — бесцеремонно забирает цветы встречающий его Яку. — Что ты тут делаешь вообще? — кривится Куроо и отнимает букет. — Пришёл, потому что ты меня пригласил в надежде, что я буду занят и не смогу. Куроо резко дёргается вперёд. Яку отскакивает в сторону и принимает позу для пинка, но промазывает по вертлявому противнику и прикусывает язык от дурного восторга — дорогие джентльменские костюмы, а замашки всё того же хулиганья. Костюмы, наверное, ему таскает с работы Лев, но это уже семейные секретики. Куроо, миновав мелкого коридорного стража, заявляется на пороге гостиной под всеобщее улюлюканье, машет бывшим нэкомовским с величием выкатившейся на ковровую дорожку знаменитости, маневрирует мимо накрытого стола и вручает напрягшемуся Кенме цветы. Кенма принимает букет с подозрительным прищуром. — Ты что-то натворил? — Нет, это просто порыв моей любви. — Где я теперь вазу возьму под твой порыв, блин, — ворчит Кенма — для виду, потому что сам благодарит шёпотом на ухо и целует в щёку — и загадочно уплывает на кухню. Из кухни как раз машет довольный Фукунага — готовку он взял на себя, чем несказанно обрадовал несовместимого с плитой Кенму и замордовавшегося на работе Куроо. Яку вроде на кухню заявлялся тоже, но лишь с целью утащить из холодильника бутылку. Куроо направляется к обнаглевшему гостю разузнать, отчего он так торопится упиться и забыться. Не начинает издалека и не тратит время на осторожности — смело наступает на мину. — Лев не приедет, да? — Лев в Париже, у него там съёмки и какие-то деловые банкетные блядки, — отмахивается Яку и наливает себе вино — раздражение читается слишком явное. — Будет с продюсерами всякими спать, чтобы его в Голливуд взяли, пошёл он в жопу короче. — А он у тебя карьерист. — А кого Лев мог бы сыграть в Голливуде? — подкидывает тему для размышлений Инуока. — Русского шпиона, конечно же, — отвлекается от переключения каналов Шибаяма. — Очень незаметного и ловкого, естественно, — ржёт Ямамото. — Первую жертву апокалипсиса, под сирену эвакуации влетит башкой в дверной косяк и проваляется в отключке до финальных титров, — Яку с мировой скорбью опустошает бокал почти наполовину. — Глупости, что мы с ним, привязанные друг к другу? Празднуем порознь, ну и что? Такие обстоятельства, мне сесть в углу и разрыдаться? — Не печалься, — хлопает его по плечу Кай, — у тебя всё равно будет хороший Новый Год. — Ну всяко лучше прошлого, спаси и сохрани. — А что было на прошлый Новый Год? — любопытничает Куроо. — Я его праздновал в России — нужны ещё какие-то объяснения? — Конечно. Да блин, ты только интригуешь, но никогда не рассказываешь подробности — про Новый Год спросить тебя нельзя, про поезд нельзя, про барабашек тоже, за упоминания маршруток и больницы ты ещё и побьёшь. Что ж у тебя кругом одни триггеры? — Потому что Россия и есть один сплошной триггер для меня, что тебе непонятно?! — Не кричи! Тебе возвращаться в неё через неделю. — А потом я снова приеду весной и натяну тебе жопу на голову, чтобы ты ею проговаривал спонсорам условия контракта. — Да за что, чё я сделал? — Ох поверь, ещё сделаешь, у тебя три месяца впереди. Куроо хватает ртом воздух, мгновенно растеряв все ответные реплики, и с горя кусает с оглушительным хрустом оставшийся без присмотра огурец. Яку сегодня лучше не трогать — у них со Львом временно жизнь поделилась на две страны, встречи в последнее время выдаются реже, а просрать совместное празднование Нового Года — не трагедия, но всё же расстраивает, по Яку за километр видно. Ямамото вдруг вскрикивает и дёргает за плечо Фукунагу, поставившего на стол тарелки с готовой курицей. Фукунага пугливо таращится и смотрит на телевизор, куда с неразборчивыми звуками тычет пальцем Тора — и видит самого себя, здоровающегося с ведущим юмористического шоу. — Нашего Фукунагу и там, и тут передают! — вопит Ямамото и восхищённо хохочет, тянет руку и на радостях треплет Шохею макушку — тот воспринимает своё явление с экранов страны спокойно, но чужой восторг не прерывает и по-кошачьи даёт погладиться. — Ну ты как всегда, мог бы и предупредить, что сегодня блистаешь! — стучит кулаком по столу Куроо, ненавидящий чего-то не знать и не быть в курсе всех новостей и сплетен. — Засветиться по телику в новогодний прайм-тайм, ни хрена себе! — Да мне как-то неловко даже, — Фукунага смущённо протыкает курицу ножом. — У меня ещё и с нового года контракт с этой программой, буду работать у них одним из авторов. — Ты серьёзно? Вы чё, все в итоге в телик переберётесь? — Сказал человек, который со своим выступлением на пресс-конференции попал в выпуск новостей, — напоминает Кенма — без издёвок, с полуулыбкой даже. — Мне стоило таких сил сдержаться и не разослать всем сообщения, чтобы вечером включили и не пропустили меня! — Знаю, поэтому всем написал я. — Ты лучший мой пиар-менеджер, я это ценю. — Я и Яку написал, забыв, что у него там у себя нет японских каналов, он явно напрягся. — Я бы нехило так пересрался, увидев Куроо по местным екатеринбургским новостям, честно, — с хохотком отзывается Яку. — Типа, хоть где-то есть для меня покой? — Ты со своим главным беспокойством от нас всех уехал в добровольное сожительство, так что не выделывайся тут, — поддевает Куроо. — Кстати, а вы видели новую рекламу духов, в которой Лев снялся? — оживляется Яку и получает в ответ озадаченные мотания головой. — Ох, ребят, у вас впереди незабываемый опыт. У Яку вдруг звонит телефон — лицо при взгляде на входящий номер резко озаряется и выдаёт его с головой. — Да, любовь моя. Решил всё-таки поздравить меня? Инуока издаёт протяжный звук умиления. Кенма демонстративно фукает, отворачивается к телевизору и подпирает рукой голову, лениво наблюдая за действом на экране. Яку как-то уж слишком искренне и очарованно смеётся — то ли уже пьяный, то ли Лев на том конце в юмористическом ударе — бросает присутствующим извиняющийся кивок и удаляется ворковать куда-то в коридор. — А Яку идут костюмы всё-таки, да? — гордо замечает Кай, проводив его взглядом. — О да, — соглашается Куроо, зажевав бессовестный смешок. — Разблокировал наряд принца гномов. По комнате прокатываются бесстрашные смешки. Хрюкает даже Кенма, успевающий одним ухом слушать телепередачу, а другим улавливать сыплющиеся вокруг шуточки. Куроо часто на этом попадается — когда ему перед глазами уже пальцами щёлкают, чтобы очнулся, но заглядываться на Кенму ему не надоест никогда, и Кенма говорит иногда — ну прекрати, это жутко — и Куроо любуется упрямо, улыбается чуть ли не перевёрнутой тройкой и голову склоняет, вжимая щёку в подставленную ладонь. У Кенмы сегодня распущены волосы, потому что Куроо выклянчил красоту, и Кенма отбрасывает их на плечо по-русалочьи, пропускает сквозь них иногда пальцы и заправляет за ухо, не осознавая, как со стороны это нанизывается и рисуется на воображаемый холст. Кенма ловит на себе взгляд Куроо — опять пялишься и палишься — хмыкает и улыбается. Куроо чувствует мультяшно стрельнувшую в сердце стрелу и от восторга не успевает продохнуть. Яку возвращается в гостиную — ожидаемо довольный, сияющий даже. — И сколько там щас времени в Париже? — решает осведомиться Куроо с хитрой ухмылкой. — А я откуда знаю? — В смысле? Тебе же Лев сейчас звонил? — Нет, зачем? — Да как так? А кто это тогда был? — Иваизуми Хаджиме. У Куроо кусок изо рта вываливается — Кенма с отвращением кривится и отсаживается подальше. Все остальные предпочитают скорбно промолчать, поковырять еду в тарелке, украдкой переглянуться, помянуть мысленно Льва. — И что это у вас за отношения такие? — интересуется Кенма, единственный сейчас способный без труда воспроизводить речь. — Довольно интимные, если учесть то, в каких местах он меня трогал. — Он вынужден тебя трогать, раз ты симулируешь какой-нибудь радикулит или защемление бедра, — бросает Куроо с осуждением. — Слушай, ВСЕ в команде что-то симулируют, чтобы Иваузими их пощупал, особенно этот угашенный Осомацу. — Ацуму, ты имеешь в виду? — В пизду, короче не надо тут на меня наговаривать. Пока у нас есть такой врач, я получаю от жизни всё. — Яку радикулит не симулирует, — подаёт вдруг голос Фукунага. Яку метает в Фукунагу оскорблённо-угрожающий взгляд — Фукунага отворачивается от него с невинным видом и улыбается себе же самому, рассказывающего с экрана телевизора очередную шутку. Сюрреализм. Яку опять дёргается от телефонного звонка — поразительная востребованность в праздничную ночь. Куроо не удивится, если Яку позвонят с предложением поздравить с Новым Годом россиян. — Алло? Витенька, золотце, как дела у тебя? — щебечет он на русском и снова уходит подальше от посторонних ушей — как будто его в этой комнате кто-то поймёт. — Какое-то безобразие творится, — качает головой Кай. — И как он так быстро на языке заговорил? — удивляется Ямамото. — Экстремальные условия, — объяснят Кенма, успев ухватить мясной кусок, на который уже нацелился Тора. — Плюс Лев, которого надо водить в поликлинику. — Лев больной? — Ты играл с ним в одной команде, ты знаешь ответ. Об адекватности Льва Куроо задумывался часто, а именно о его поражающей смелости, ведь вот так лезть к Яку — всё равно что совать руку в аквариум к пиранье. Но Лев лез, безрассудно и влюблённо до бабочек над головой, и Куроо помнит, как в том самом летнем лагере стоял позади них под фейерверками и поглядывал украдкой за их завораживающей вознёй — как Лев цеплял Яку то под локоть, то за запястье, пытался обнять и изворачивался от прилетающих под рёбра кулаков, ухватился всё-таки и переплёл пальцы, и Яку руку так и не выдернул, смирившись и задрав голову к выкрашенному искрами небу. Потом Куроо пытался вывести Яку на разговор, но тот фыркал и отмахивался — красочно краснея ушами. Куроо тогда хватило мозгов не указывать на это вслух и тактично притихнуть — чтобы потом взахлёб рассказать всё Кенме. Яку опять возвращается — и снова смеет выглядеть довольным. Куроо сходит с ума и превращается в один сплошной вопросительный знак. — Яку! Кто это был?! Яку удивлённо таращится, укладывая телефон в задний карман брюк в выжидающей тишине. — Мой капитан, — отвечает он загадочно, проводит ладонью по волосам для чувственности момента и с недоумением натыкается на осуждающий взгляд. — Не понял, что за сцены тут начались? Да, у меня теперь другой капитан, смирись и отпусти эту ситуацию. — Ну-ну, и кричалки небось с ним проговариваете, и в ладошки хлопаетесь, — бурчит Куроо обиженно. — Виктор его зовут, понимаете, “победитель” означает, — делится Яку с присутствующими, игнорируя негодующий бубнёж, отпивает из очередного бокала и ухмыляется. — Ну тут я согласен, мальчик уже победил, получив меня в свою команду и в свою жизнь. — Яку! — не выдерживает Куроо столь возмутительного поведения. — Ты ведёшь себя распутно! — Да что ты? И которому из моих мужей ты на меня пожалуешься? Куроо считает, что тут надо жаловаться в полицию — но не Савамуре, у которого Сугавара вместо дьяволёнка на плече. Ещё возможно, что у Дайчи сегодня как раз ночная смена, и Суга может кататься с ним вместо моральной поддержки и стрелять из окна патрульной машины хлопушками или шампанским — потому что ему можно. — О, смотрите, реклама со Львом, про которую я вам говорил, — буднично объявляет Яку, ткнув пальцем в чёрный экран с всплывающими курсивными надписями. Все заинтригованно подбираются ближе к телевизору. Куроо краем глаза успевает зацепить какие-то поэтичные строки — что-то про магию ночи и первозданную красоту, сокрытую в лепестках и капельках росы. Ролик начинается загадочно — огромный цветок лотоса появляется посреди какого-то пустого зала с колоннами, парит над мозаичным фонтаном и интригующе покачивается, что-то журчит, где-то что-то булькает, кругом полумрак — непонятно и страшно. Пару кадров спустя лепестки лотоса начинают раскрываться, и наружу показывается Лев — по задумке обнажённый, измазанный то ли в пыльце, то ли в блёстках — раскрывает под вгоняющую в транс музыку глаза и выбирается из цветка наружу. Какие-то считанные секунды превращаются в мучительную вечность, пока Лев на четвереньках подбирается к повисшему в воздухе поблёскивающему флакону духов, ползёт к нему настороженно и медленно, весь в каком-то свечении, обтекаемый водой и показанный с хитрых ракурсов, чтобы не засветить на камеру ничего лишнего, но достаточно, чтобы Куроо почувствовал заколыхавшуюся на голове седину. Заканчивается действо на моменте, когда Лев добирается до флакона, берёт его в руку и брызгает духи на выделенный крупным планом изгиб шеи, сменяемый на кадр уже отдельно показанного флакона с приписанной рекламируемой маркой и фоновым неразборчивым шёпотом. В омертвелой тишине на Яку обращаются шокированные взгляды, молящие о помощи и разъяснении. Яку аристократично отпивает от бокала, сохраняя поразительную невозмутимость. — Что, пацаны, в первый раз такое? А я вот с этим в реале живу. Пацаны молчат и обречённо смотрят на телевизор, только что поделивший их жизнь на “до” и “после”. В очередном ролике как нельзя кстати рекламируют лекарство от стресса, бессонницы и кошмаров. — Психодел, которым я не хотел быть атакован, — признаётся Кенма. — Это была концептуальная лёгкая эротика, судя по всему, — делится экспертным мнением Фукунага. — Неприятно, что ею прервали шоу, в котором мелькало моё лицо. — Лёгкая? Пиздец какая тяжёлая и травмирующая, я бы сказал, — заикается Ямамото, приложив руку к сердцу. — А если дети увидят? — спрашивает обеспокоенно Инуока. — А если бабушка? — совсем пугается Шибаяма и на всякий случай проверяет телефон. Куроо ошарашенно молчит, застывший и надломленный, пока в голову бьют остаточные образы только что показанного ему бесстыдства, панически пытается сморгнуть непрошенное и настойчиво мелькающее, если уже не выжженное по ту сторону зрачков. А потом орёт. — Голый Лев!!! — Где голый? — недоумевает Яку. — У него прикрыто всё было, не пизди. — Я видел жопу!!! — Ну поздравляю с ачивкой, я видел не только это. — Двадцать пятым кадром? — У себя дома, идиот. — Какой ужас!!! — Чё ты разорался? Ты же в школе сто раз видел, как Лев переодевается. — Если бы Лев каждый раз перед тренировкой рождался мокрый из лотоса, я бы умер!!! — вопит Куроо через плечо, пока Кенма с тяжёлым вздохом его разворачивает и поглаживает по спине, чтобы не вырывался и затих. Яку хмыкает, отводит безучастно взгляд и снова прирастает к бокалу, оставив попытки отстоять честь своего скандального бойфренда. — А какая реакция у тебя была, когда ты увидел этот рекламный ролик впервые? — всё-таки спрашивает у него Кай, выжидающе сощурившись. Яку ничего не говорит, только круглит в ужасе глаза на секунду, мотает головой и отмахивается. — Это вы ещё не видели его фотосессию в чокере, — чуть позже вбрасывает он загадочно. — Надеюсь, и не увидим, — мрачно отзывается Кенма. Куроо падает с дивана на пол, пока до него никому нет дела, мается и позволяет коту пожевать его чёлку. В горизонтальном положении усталость дня и всего года наваливается на него бетонным пластом, и Куроо уже думает попросить принести ему одеяло и выключить свет, но булькнувший уведомлением телефон требует от него новых выматывающих шевелений. Куроо нехотя лезет в карман, прикидывая, то ли это Ойкава соизволил вспомнить о его существовании, то ли Бокуто, который так-то о нём не забывал и написывал ему ещё днём, извинялся даже зачем-то за то, что они с Акааши решили праздновать Новый Год в Осаке — Акааши, к слову, просил передать, что лично он не извиняется. Из сообщения вываливается какой-то припадок из смайликов и восклицательных знаков — Куроо до сих пор не понимает, это стиль такой юморной у человека или всё-таки проблемы. Он дёргает сидящего на диване Кенму за штанину, прося наклониться, и показывает ему экран телефона — тот прочитывает сообщение и даже не меняется в лице. — Ну а что ты предлагаешь делать? — пожимает он плечом и тянется к коту убрать намотавшуюся на его лапу ленточку серпантина. — Пускай. Не запирать же двери от него. Куроо кисло кривится — он как раз не против запереться. Кенма подносит руку и убирает обрывок ленточки и с его волос тоже. Где-то над головой ворчит что-то осуждающее Яку — мол, валяется тут по полу в костюме, а ещё даже полуночи нет, и вообще пусть идёт переодевается в домашнее, а то смотреть больно, привык небось шастать по дому в заляпанной майке и в трусах в горох. Куроо понятия не имеет, чего вообще привязались к его трусам и по какому праву Яку командует в чужом доме, но разве у кого-то хватит смелости что-то ему предъявить. Пока обсуждают сплетни телевизионного закулисья, Куроо прочитывает новое прилетевшее сообщение, мельком оглядывается, с кряхтением поднимается с пола и под шумок покидает гудящую от хора голосов гостиную. Идёт в прихожую, удивляется коту, забравшемуся на самую верхнюю полку раздвижного шкафа, опускает его на пол и отбирает прихваченную зачем-то варежку, переглядывается с самим собой в зеркале и открывает дверь раньше трели звонка, впуская недостающего участника торжества. — Нормально добрался? — Да, Алиса в аэропорту встретила и привезла, — Лев стягивает с плеча пальто и не выпускает из рук букет — повторюшка, думает Куроо. — Я боялся, ты не на машине примчишь, а появишься из лотоса прям посреди нашей гостиной. — Что, уже заценили рекламку? — Хайба расцветает совсем ребячьим восторгом. — Классная, скажи, Куроо-семпай? — Ты там голый, Лев. — Ты заметил? — Я тебя так не воспитывал. — Я под плохим влиянием, прости, — Лев склоняет голову к плечу и стреляет улыбочкой — будто позирует мимолётно фотовспышкам — заглядывает в зеркало поправить причёску и воротник рубашки. И странно стоять вот так рядом с ним — взрослым совсем, уверенным и, подумать только, статным, а была ведь смесь неугомонной мартышки с нескладным лягушонком — поглядывать на него с неверием и невольно даже завораживаться. И нужно быть сумасшедшим, чтобы доверить этому шалопаю Яку, отправляя их обоих в чужую страну — и полным идиотом, чтобы до сих пор сомневаться, что Яку остался в надёжных руках, хоть и проросших немного не в том месте. Лев, оценив свою готовность предстать перед ненаглядным, решительно ступает в гостиную — Куроо идёт за ним в надежде, что Яку не трещит в очередной раз по телефону с каким-нибудь екатеринбургским депутатом или бизнесменом-покровителем. — Всем привет! — вошедший Лев заставляет всех дёрнуться, улыбается до ушей и дурашливо машет всем рукой под удивлённые возгласы и ответные махания. Яку таращится на дверной проём, будто увидел в нём привидение. Поглядывает на всякий случай на бокал и на остальных — убеждается, что Льва видит не только он. — Бонжур, ебать, — Яку издаёт нервный смешок — счастье дало в голову сильнее всего выпитого и распускает его по швам. — Ты как здесь оказался, телепортировался? — Успел к тебе последним рейсом в этом году, — Лев подходит к Яку — глаза в глаза, почти театрально, как будто встаёт под свет софитов — вручает ему цветы и галантно целует в щёку. — Или ты не хотел, чтобы я прилетал? — Ты дурак, блин, ты один сплошной сюрприз, понимаешь, ты Киндер-сюрприз, огромное вот это ебучее яйцо, — Яку теряется в словах от переизбытка чувств и яростно трясёт букетом. — Отворачиваемся, пацаны, щас будут сосаться, — командует Куроо, испуганно хватая Фукунагу с Ямамото за затылки и разворачивая их к телевизору. Они действительно целуются — Куроо подсматривает для подтверждения, пока Кенма не дёргает его за ухо, чтобы не пялился. И у Куроо шок ведь больше не с того, что эти двое вместе — уж за годы как-то в голове уложилось — а с того, какие они вместе. Мальчишки, что когда-то с визгом брызгали друг друга водой из питьевого фонтана и устраивали беготню по всему школьному крылу — а сейчас привлекут внимание прессы, просто зайдя под руку в холл пятизвёздочного отеля. — Что за кошмар с ними сотворила Россия, — мудро и немного с ужасом изрекает Кай. — Что за кошмар они сотворили друг с другом, — улыбается Куроо и встряхивает головой, вовремя отогнав прочь всплывшие флешбэки со всякими лотосами и нежелательной обнажёнкой. Долгожданное сборище дополняется последним штрихом — у Куроо наконец-то все дома, как говорит Кенма. И за прошедшие годы Куроо для себя успел узнать — он может влиться в любую компанию, но далеко не во всех хотел бы задержаться, и некоторые люди — неизбежные и вынужденные, после кого-то даже приходится заново обретать веру в мир, и Куроо откуда-то берёт эту веру снова и снова. Потому что он знает, что лучшие люди бывают — которым не жалко пожертвовать и свой спокойный вечер, и свои лучшие годы, с которыми с головой в идиотизм, и в изматывающий путь до победы, и в обратный отсчёт до нового календаря, и в хохот до рези в лёгких и ломоты в затылке, и в рыдания в голос в родной раздевалке. А ещё в озлобленности на всех вокруг быстрее сожрёшь себя самого — Куроо пытался вбить это в голову Яку, когда его в сложный период заносило до содранных костяшек и разбитой губы, он напоминает об этом Кенме, когда того до трясучки доводит очередной интернетный срач, он старается не забывать об этом сам. С пришедшей мудростью отвалился оберегающий инстинкт — сперва проверять компанию самому, а после уже запускать в неё Кенму — потому что Кенма со временем дал понять, что защита ему не требуется, и что Куроо, выжидающий в спящем режиме момента, когда нужно будет броситься в благородную драку, может успокоиться и выдохнуть. И Кенма выстраивает свою жизнь максимально комфортно — в интернетных дебатах может заткнуть рот любым нарывающимся, но в реальности всё ещё предпочитает по возможности избегать представителей человеческого рода, не входящих в его доверительный круг — и Куроо, повидавший не один его срыв, никогда его за это не упрекнёт. И он рад бесконечно, что люди из этого самого круга без сомнений поступят так же. Куроо догадывается, что от души уже этим всех задолбал, но в этом году он снова выкатит сентиментальный тост о нерушимой дружбе — пусть терпят, либо не притрагиваются к праздничной еде. Вскоре из сборища загадочно пропадает Кенма — и вот только стоило подумать о том, как спокойно он держится среди людей и не ищет повода сбежать. Куроо отправляется на его поиски — вдруг Кенма где-то что-то втихаря ест, и не то чтобы в гостиной был какой-то недостаток в еде с накрытым-то столом, но возмущает сам факт, что он может есть что-то тайно и не делиться. Кенма обнаруживается на кухне — стоящий лицом к окну, расцветший чернильным силуэтом на фоне обрисованной рамой высвеченной ночи — медленно разворачивается, в полумраке блеснув глазами почти по-хищному и поглаживая устроившегося на его руках кота, будто какой-то эффектный гений-злодей или явивший свою истинную сущность серый кардинал — при таких обстоятельствах Куроо готов перейти на сторону зла безоговорочно. — Не верится, что вся эта шалопайская толпа прямо сейчас в нашем доме, — делится Тетсуро, наливая себе стакан воды из графина, чтобы как-то обозначить своё присутствие здесь. — Я могу их прогнать, только попроси. Куроо знает, что Кенма может — и знает, что Кенма ни за что этого не сделает, потому что и сам рад уютному сборищу в их доме, тем более Фукунага наготовил им еды на неделю вперёд, и главное теперь не подпускать к запасам Льва, вот кстати Льва Кенма ещё может прогнать, особенно если Лев вздумает открыть рот. — Просто в голове не укладывается, что мы все собрались, и никто не был против? — не успокаивается Куроо, шумно глотнув. — Не пытался отмазаться? У них что, нет семьи, нет друзей, нет всяких там половинок? — Ты реально думаешь, что кто-то из них не рад с тобой повидаться? — Ты как-то сказал, что я заябываю, так что мало ли. — И ты воспринял это всерьёз и запомнил? Куроо молчит. И он, как и Кенма, запоминает всё. А ещё страх оттолкнуть и растерять всех дорогих людей порой накатывает слишком болезненно для взрослого мальчика, который за годы должен был научиться не привязываться и перестать уже бегать по жизни с оттопыренным мизинчиком и готовностью поклясться в вечной дружбе. И меньше всего ему хочется быть навязчивым, но получается всё зачастую наоборот, и его одного порой оказывается чересчур много — Тетсуро до сих пор не знает, много ли в этом хорошего. Кенма хмурится — недобрый знак. — Скажи, ты действительно в здравом уме сомневался, что ты… Ну, — он обрисовывает в воздухе неясный жест, — дорог мне и важен? На меня смотри, хватит пялиться на эту ложку. — Но на ней бегемотики. — Тетсуро. — Ась? — С головой дружим или как? — Ну не кричи на меня. — Ох, ты знаешь, это я ещё не кричу. — О да, я знаю, — Куроо глупо хихикает и тут же мрачнеет под двумя суровыми взглядами — Кенмы и кошачьим. Дело ведь не в том, что у Куроо какие-то проблемы с самооценкой. Он скорее переживает, что за все эти годы мог задолбать Кенму своей шебутной натурой, хотя не такой уж он и бешеный, в личное пространство назойливо не лезет и даже опеку поумерил ещё во времена старшей школы, но просто вдруг у Кенмы есть какая-то внутренняя шкала терпимости, и критический уровень гораздо ближе, чем Куроо думает. — Каждый Новый Год я смотрю на тебя и осознаю, что это очередной мой год с тобой, — кот тянется вверх и лезет куда-то за плечо, Кенма перехватывает его поудобнее и обнимает. — И думаю — вау, вот это ж охренеть можно, как мне повезло. Куроо чувствует себя атакованным. Вот уж действительно сегодня праздник — Кенма на подобные откровения не расщедривается, потому что слова смущают, признания звучат неловко и будто под тишину застывшей публики, но зато как же он злится, когда его чувства смеют ставить под сомнение лишь потому, что о них не было как-нибудь зрелищно сказано вслух. — Кенма, ты знаешь, что я тебя люблю? — Ну да, ты мне цветы принёс. — Лев тоже припёрся с цветами, фу, никакой оригинальности. — Не напоминай про Льва, у меня перед глазами стоит этот ублюдочный лотос. — У тебя тоже? Господи, я думал, только я теперь проклят. — Я так надеюсь, что они с Яку до часу ночи уже уберутся куда-нибудь, не хочу их под одной крышей с нами. — Они ж из России привезли эту философию, про “как встретишь Новый Год, так его и проведёшь”, вот Яку и боялся, что они в эту ночь так и не встретятся, такой суеверный стал. — Мы с тобой с самого нашего знакомства каждую новогоднюю ночь вместе тусуемся, верно? С нами эта штука работает, получается. — Хочешь нарушить традицию и разорвать порочный круг? — Ага, щас, пошёл ты. Куроо вопреки посылу подходит ближе. Тянет руку, накрывает ладонью кошачью голову, поглаживает и прижимает уши, подставляет согнутый палец, в который тут же тюкается любопытный нос. Затем поднимает руку выше и проводит уже по волосам Кенмы, соскальзывая плавно к щеке. — Куроо!!! — А!!! — Тетсуро испуганно оборачивается. — Что, Яку? К тебе кавалер твой приехал, чего ещё тебе надо? — Пойдём завтра ботинки тебе купим! — Каки… Какие ботинки… — Куроо беспомощно переглядывается с Кенмой. — Что, с утра прям? В Новый Год? — Да, как проснёмся! — Посмотрю я на тебя завтра, как ты просыпаться будешь, пьяница. — Ну так договорились? — Да ради бога, иди уже, кошмарище. Яку уходит, забрав с собой второго кота, что по неосторожности как раз крутился у него под ногами. Куроо делает себе пометку проследить, чтобы кота из дома не унесли насовсем. Он поворачивается обратно к Кенме — смешок и закатанные глаза, ты же знаешь этих придурков, ради таких и стоит жить. — Я подарю тебе подарки завтра, — обещает он. — Чтобы никого уже кроме нас в доме не было, по возможности. — Что-то настолько неприличное, что это нельзя дарить при людях? — Нет, просто хочу продлить ощущение праздника. Кенма осторожно подносит кота к букету — тот тычется носом в лепестки, дёргается со смешным чихом и бьёт лапой по бутону. — Ты уже продлеваешь мне его тем, что ты рядом, — признаётся Кенма будто невзначай. Он наклоняется и выпускает кота из рук, позволяя ему соскочить на пол и умчать прочь, выпрямляется и в неловкой тишине отцепляет с туники оставшуюся шерсть. — Вроде не так уж много я выпил, странно, чего несу. — У меня сейчас инфаркт будет, — почти взмаливается Куроо. — Отложи, никакая скорая сейчас до нас не доедет. — Тогда умру на твоих руках. — Если это будет как в тот раз, когда тебя тошнило бобами, то избавь меня от такого шоу. Куроо вдруг хочет пригласить Кенму на танец. Пускай нет музыки — Куроо напоёт сам, закружит и будет держать крепко-крепко, чтобы Кенма не убежал. Все замыслы выбивают из головы крики из гостиной — торопят к столу хватать бокалы, Яку орёт что-то на русском, что-то взрывается — хоть бы не телевизор — к воплям Яку добавляется шлепок, кто-то визжит и вроде плачет, но его не слышно за чьим-то пением и хоровым гоготанием. Куроо сверяется по часам — пять минут до полуночи, а они тут вздыхают томно в темноте. Он в спешном порыве целует Кенму в щёку, хватает для драматичности за руку — пусть узрит, что романтика жива — и вылетает с ним из кухни прочь, навстречу вихрю голосов и колоколам, отбивающим секунды в январь. В новый непредсказуемый год, переступать в который не страшно только вместе — заветный и неизменный порядок вещей.