Мы с тобой огни

Саеко смотрит на дома — чужие и обступают чёрными силуэтами, контуры крыш растушёваны темнотой, зажжённые окна ввысь шахматной доской, а выше небо куполом без просветов, кто-то наблюдает по ту сторону и постукивает по стеклу, чтобы иногда для разнообразия сыпался снег. И так вся жизнь и рисуется — только у чужих и со стороны, горящим светом допоздна и истории под замком за оборками штор. Саеко оборачивается — Акитеру мается на скамейке, хохлится в ворот куртки, подставляет руку, чтобы подпереть голову, попадает не сразу. — Ты не замёрз? Акитеру мотает головой и давит зевок — и когда его только успело так разморить. Они в семь вечера посадили Тенму на поезд до Токио, не разошлись почему-то по домам и потащились отмечать проводы в бар. После приезда Тенмы всегда так — надо прийти в себя и вспомнить, как жилось до. Саеко садится рядом, прячет руки в карманы, закидывает деловито ногу на ногу, хвалит себя мысленно, что не надела каблуки. Акитеру шуршит плечом о плечо и как будто засыпает сидя, у него перед глазами тот же дом стеной, но вряд ли что-то мутное философское в голове. И здесь здорово вот так спрятаться, среди пустых качелей в кармашке притихшего двора, пока снаружи шумит и перекликается город, шорохом шин заглушает слова и затягивает удавку из потока огней. — Как думаешь, он доживёт до тридцати? — Ты сдурел, что за разговоры? — Саеко пихает Акитеру локтем. — Всех нас переживёт ещё, чертёныш. Акитеру кивает неопределённо. Саеко осуждающе на него цыкает и поправляет собачку на сапоге. Да, Тенма не всегда в порядке, изводит себя выматывающим образом жизни мангаки или мраком в собственной голове, и если первое ещё как-то может проконтролировать его молоденький редактор, то со вторым не способен справиться даже он сам. О том, что ему херово, он проговаривается будто невзначай и тут же сам себя обшучивает — сигналы о помощи проще маскируются, когда ты сияешь и слепишь. И в улыбчивом кучерявом мальчике едва узнаётся колючий старшеклассник с взглядами-лезвиями, загнанный зверёныш с трясущимися от злости руками и костяшками в ссадинах, взъерошенный подбитый воронёнок, клювом готовый впиться и истерзать любого, кто рискнуть подлезть и успокоить. Но вот только колючий мальчик на деле никуда не делся — просто ловко обманул всех улыбками и научился прятать срывы от чужих глаз. — Я так была в него влюблена-а-а, — вырывается у Саеко нараспев, потому что у признания этого нет оков сожалений. — А я-то блять как! — вскидывается Акитеру, будто его под лопатку ткнули копьём, чтобы не дремал. Куда ему теперь уснуть — ближайшую неделю точно — и он ведь так и живёт, размеренно и без особых потрясений, на работу по будильнику и неизменными маршрутами от точки до точки — а потом тебе на голову сваливается чёртов Удай Тенма, и ты снова пытаешься успокоить пульс. — Бисексуальность — это когда тебя отшивают оба пола, видимо, — бурчит Акитеру с обидой на весь мир, и Саеко смеётся в весёлом порыве, хоть и понимает, что смеяться тут не с чего, но не реветь же им теперь вдвоём, хотя в баре пару раз до этого чуть не дошло. С этим правда здорово жить — когда влюблённость в одного человека в какой-то момент сдружила и подкинула общих тем в разговоры по душам, и в этом никогда не было затаённой ненависти или соперничества — какое соперничество, когда у обоих одинаково нет шансов — здорово вот так знать, что у обоих жизнь сразу разлитой краской по монохромным будням, когда кое-кто присылает сообщение с обещанием приехать в Сендай на выходных. Их влюблённости разные, конечно же. Влюблённость Саеко — она больше о прошлом, никаких страданий по человеку в настоящем и никаких надежд на совместное будущее. И видеть Тенму сейчас — это вспоминать себя юную, словившую когда-то мурашки с дикого мальчика в волейбольной форме, она хватает его под руку без подогнувшихся коленок и без краснеющих в смущении щёк, легко и беззаботно, будто десять лет скосило взмахом руки, и обратно в вечный май, под небо в зареве без нажитого разочарования в себе и без вцепившихся в горло годов. У Акитеру всё сложнее. Каждое объявление Тенмы для него — толчком в грудь и спиной на выстуженные обломки далёкого ноября, в тусклый свет из спортзала и в тень захламлённой подсобки, в голоса эхом от стены до стены, в петлю дрожащих фонарей и в кривоватые попытки признаться после матча в чём-то важном. Акитеру влюблён в него прошлого, он влюблён в него сейчас — все эти взгляды искоса, в память вшивать каждую улыбку и интонацию, рука невольно в волосы, когда Тенма смеётся и валится головой ему на колени, и то, как долго Акитеру смотрит вслед уходящему поезду, пока Саеко молча не потянет его за руку, уводя с перрона прочь. Тенма не отвечает никому из них. Тенма влюбляется в выдуманные миры — свои или созданные кем-то другим, в несуществующих персонажей, живущих в его голове, обрастающих историей и улыбающихся миру карандашными линиями из-под его руки. И никогда в тех, кто смотрит на него неотрывно неотцветшей весной. — Я не влюбляюсь в людей, — Тенма салютует кому-то невидимому пивной банкой, отставляет в сторону руку, чтобы ветер его обнял и качнул, как затерявшийся у горизонта потрёпанный штормом парусник. — И не хочу их. Охрененное чувство, как по мне, но в интернете про таких, как я, пишут, что мы дефектные амёбы. — Коть, ну мы ж это уже обсуждали, — одёргивает его Саеко раздражённо. — Не вбивай ты себе в голову эту чушь с помойки. — Будь у меня хотя бы одна из этих опций, я бы уже не был так безнадёжен, а так получается, что я перекрыл к себе все пути, а ещё я эгоистичное одноклеточное, ну это из недавно прочитанного. — Удай, мать твою. — Обычно мне на эти мнения плевать бесконечно, но в плохие дни, — Тенма улыбается — и надрезы рваные под кожей расцветают. — Лучше вам не знать про мои плохие дни. Акитеру никогда на него не давил, не преследовал и не напирал с признаниями. Он просто живёт и работает, не мучается и на стенку не лезет — как он сам говорит — а потом расцветает дурным мальчишкой в первую встречу на вокзале или на перекрёстке возле пиццерии, не сводит глаз и ловит каждое слово, поправляет шарф и подпирает плечом, чтобы Тенма не навернулся в своих смешных кроссовках на льду. Акитеру целовал Тенму всего один раз, после своей последней тренировки в старшей школе — внезапно осмелевший и отчаявшийся в предчувствии конца. Тенма тогда не оттолкнул его и не сказал ничего едкого, позже смотрел отрешённо перед собой, отталкивался неспешно от земли и не обращал внимание на скрип цепочки качелей. Через год Тенма выпустился сам, а потом умотал в Токио и пропал с радаров, чтобы в один день заявиться вторым пришествием на матч Карасуно, стоять с Акитеру рядом и светиться так, что в рёбрах одновременно теплело и выжигало клеймом. Акитеру в прощальный вечер много говорил — больше ерунды несвязной в нахлынувшем порыве, но он успел всё-таки сказать самое важное, чувствами вдребезги на фоне сумеречного неба и оберегом на годы разлуки — ты солнышко, когда улыбаешься, делай так почаще. Тенму прорывает изредка, когда беседы сворачивают опасно к краю, когда на вопрос “как дела” действительно хочется ответить правдиво и с приставленным к виску дулом. — Понимаешь, осмысленность собственной жизни и всего того, что ты создаёшь, нужна не кому-то, а тебе самому, — Тенма прокручивает по столу коктейльный стаканчик, разговоры о собственной разбитости на удивление легко складываются в уютных кафешках под дурашливую попсовую музыку. — Мне не нужно, чтобы мою значимость кто-то оценивал, я хочу сам для себя быть тем, кого я не зря каждое утро поднимаю с кровати и тащу к рабочему столу. Что толку с того, что я рисую, кому это нужно? Мир не рухнет, если моя манга перестанет издаваться, миру в принципе нет дела до того, есть я вообще или нет. — А как же люди, для которых твоя манга и есть по сути этот мир? — Акитеру придвигается ближе, рукой едва не сносит пирамидку из салфеток. — Все эти письма от читателей, что приходят к вам в редакцию, все эти отзывы о том, как твоя манга скрашивает их повседневность, выводит из апатии и помогает отвлечься от всего плохого вокруг, как они ждут дня выхода новой главы как праздника? Всё это их спасает, разве это не важно? Тенма вздыхает, смотрит на Акитеру смесью умиления и тоски — у Акитеру с этого взгляда наверняка все внутренности сплавились. — Это не спасает меня. Саеко ловит себя на мысли — Акитеру хороший. Влюбляется, правда, в придурков каких-то, ради них башкой слетает сам, то ли тяга у него на раздолбаев, то ли просто не везёт. И у Акитеру не зря два плеча — для Саеко и Тенмы, как раз под две склонённые головы, усталые и бедовые. Они так и сидели втроём на остановке, болтали ногами и пытались приманить шарахавшегося от них кота. Опорой быть хорошо и благородно, но лишь до тех пор, пока у самого фасад не пошёл трещинами и не зашатались подбитые каркасы — однажды он пошлёт их обоих и правильно сделает. “Однажды” как-то особенно пугает — когда любой отрезок времени ощутим и складывается в неутешительные цифры. Больная тема всплывает в голове неминуемо, маячит раздражающе даже в полумыслях и машет флагом, пока не произнесётся вслух. — Представляешь, мне через три года тридцать лет. — Мне тоже, — Акитеру залипает на пару секунд для мысленных подсчётов. — Да, мне тоже. — Куда уходит молодость, Тсукишима? — В квартплату и налоги, — Акитеру расстёгивает какой-то неизвестный карман на своей куртке, высунув наружу подкладку, пугается и застёгивает обратно. — Что ты вот начинаешь опять? Мы молодые, хватит нагнетать. — У тебя на прошлой неделе защемило бедро. — Я нечаянно подвинул диван! — Как можно нечаянно подвинуть диван? — Меня мама попросила, а я не рассчитал и тряхнул, скажем так, не тем бедром. — Ты давай тряси бёдрами правильно, а то так и останешься в девках, — Саеко ловит захныкавшего Акитеру за рукав. — Мне на работе прошлой тётки советовали присмотреться к мужику одному, который у нас монтажником работал. Говорили, типа, ну что тут такого, что он лысый и ему за сорок, Саеко-чан, зато он работящий. — Я не хочу-у-у себе лысого работящего мужика за сорок, — ноет жалобно Акитеру. — Это ты сейчас выделываешься, а после тридцати ты уже не будешь такой придирчивый. Акитеру прячет лицо в ладонях и громко всхлипывает. А Саеко прям на душе хорошо — столько в жизни было этих свах и любительниц поучить жизни неразумную молодую девчушку, что уже выработался на них иммунитет, хоть и воротит от них до сих пор. И всё-таки — какой же хороший. Акитеру никогда открыто не признавался, что Саеко ему нравится, но это вроде и ясно без озвучки, слова вообще будто больше испортят и спугнут. И был момент — совсем мимолётность, в памяти как помеха на плёнке — когда они сидели вот так же рядом, и Акитеру повернулся как-то странно, замедленно и под углом, и как будто потянулся лицом к лицу. Саеко тогда подумала на грани мелькнувшей паники — ты сдурел, не порть ничего, не смей — и ловко увернулась, уложив голову Акитеру на плечо, будто не поняла ничего, будто померещилось. Она не знает до сих пор, что это тогда было, но оно больше не повторялось, и от этого всё же спокойнее. С Акитеру классно просто дружить — без напрягающих недосказанностей и смущений невпопад. Это единственный из её окружения взрослый человек, который пойдёт с ней посидеть под горкой на детской площадке или на ступеньках у реки — ерунда вроде, но как за такое не ценить. С ним весело, когда он затевает нелепый спор на кассе, когда он смешно кричит и паникует, пытаясь наспех выбрать из меню что-то другое, потому что его привычного сегодня в списке нет, когда он заказывает чай и потом смотрит ошалело, не ожидав, что припрут целый чайник с ягодками, когда он видит на улице кого-то из бывших одноклассников и с уморительными звуками прикрывается воротником и спешит спрятаться в каких-то подворотнях. И с ним здорово просто стоять рядом и ворчать на дождь или снег, ткнуть его лбом в плечо, когда он задумался и не отвечает, первому ему хвастаться новыми ботильонами, просто гулять с ним под руку по набережной, пока он интеллигентный в пальто, и несдержанно хохотать на всю улицу, пока Акитеру неловко улыбается хмурым прохожим. От перспективы сойтись тянет чем-то очень тоскливым. Саеко представляет, как они с Акитеру поженились и родили двойню, как ходят в магазин затариваться едой на выходные, как делают идиотские банальные фотографии в отпуске, как слащаво улыбаются, приобнявшись под котацу и наблюдая за беготнёй визгливых неугомонных детей. Саеко тошнит. — Фу, — морщится она. — Ну знаешь ли, — Акитеру обиженно отодвигается на другой конец скамейки. — Да сиди ты, гос-с-споди, — Саеко рывком сажает его обратно. Тема собственной семьи страшит и по кругу катает внутри головы клубок противоречий. Взрослая жизнь предлагает скудный выбор ролей, но Саеко рисует себе концепт — ни женой, ни любовницей. Круто же, думает Саеко, и дома с восхищением оглаживает ладонью пустую половину кровати. Семейная тема особенно прилетает тебе триггером, когда твой младший брат уже женился, а ты всё понять не можешь, как оно так вышло и зачем. Саеко любит навещать молодую ячейку общества — всё-таки они весёлые и у них прикольный попугай, но в их стенах она ловит неуютный сквозняк, будто чужая и забрела случайно, и мысли наваливаются тяжёлые и дурацкие, приступ самокопания настигает в непримечательный момент, пока она просто подцепляет палочками кусочек рыбы. Саеко не хочет подобного себе, в этом она уверена. Но когда у тебя нет чего-то, что есть у других, невольно поймаешь себя на сомнении — а всё ли с тобой в порядке. И ей до сих пор бывает от этой парочки странно — как же так случилось, с чего они такое затеяли. К Рю у неё вопросов нет — влюблённый в Шимизу по уши ещё со школы, тут и удивляться не приходится, почему он такой счастливый. Ей долго покоя не давала Киёко — девочка с аурой таинственности, неприступная и неземная, с чего бы ей вдруг ввязываться в узы брака, ещё и так рано? Саеко знает, что Рю никогда границы не переступал и Киёко не преследовал, не навязывался и не выматывал чувством вины — Саеко бы ему за такое лично открутила башку. Он просто сказал Шимизу в её выпускной — если что, пиши, вдруг кто-то будет обижать, или просто будет тяжело, или наоборот хорошо, ты пиши, я всегда буду тебе рад — и больше никак не напирал, доучивался на последнем году старшей и всё так же играл в волейбол. И в один день она написала первая. — Не знаю, с чего ты взяла, что я прям сильная, независимая, инопланетянка там какая-нибудь, — усмехается Киёко беззлобно — разговор с ней завязывается одним уютным вечером на кухне. — Я во многом не определилась, у меня полно комплексов, я до сих пор боюсь заговорить при чужих людях, мне нужен кто-то сильный рядом, и я боюсь одиночества. — Обязательно ли бросаться в такие крайности и выходить замуж, — Саеко сбавляет голос с привычных крикливых ноток, чтобы Рю их не подслушивал из гостиной, — лишь бы рядом всегда было сильное плечо? — Я понимаю, к чему ты ведёшь, но поверь, я вышла замуж за твоего брата не потому, что боюсь вечером возвращаться в пустую квартиру, а потому что люблю его. Саеко молчит и в размышлениях постукивает ногтями по столу — лак облупился, сегодня бы перекрасить. Боится ли Саеко одиночества? Само собой, да все его боятся. И одиночество ведь кроется не в эхе пустой квартиры и не в единственной щётке в ванной, оно просто однажды обрушится потолочной плитой, когда ты в самый худший вечер вцепишься трясущимися руками в телефон и осознаешь — никто не придёт. — Думаешь, я как-то неправильно живу? — спрашивает Саеко в очередном приступе сомнений и неуверенности в себе. — Думаю, что это решать только тебе, а не кому-то со стороны, — Киёко поправляет очки — дома она никогда не носит линзы. — Мы должны выстраивать свою жизнь не по общепринятому плану с пронумерованными пунктиками, а так, как комфортно нам самим. Вне зависимости от пола, возраста и впечатления, которые мы создаём для окружающих. Когда я поняла это для себя, мне стало гораздо легче. Саеко даже немного стыдно. Не за то, что она — вся из себя мудрая старшая сестра для всех — сидит такая потерянная перед кем-то младше неё, а за то, что засомневалась в этой загадочной девочке, за то, что когда-то посчитала её бездушной и безразличной, ещё и заставила её оправдываться и объясняться, почему всё-таки она носит фамилию “Танака”. Чёрт с ним — пусть младшие поучат её жизни, раз у них это лучше выходит. — Когда станет легче мне, Киё? — Когда перестанешь принижать себя, — Киёко смотрит строго, будто секундно холодом обдала, но смягчается, приподняв уголки губ. — И когда поймёшь, что нет ничего плохого в том, чтобы быть запутавшейся. Саеко пока не пришла ни к тому, ни к другому. Она панически боится нарастающих цифр — в интернете пишут, что отпускает после двадцати восьми — боится так никогда и не обрести душевный покой, боится одной только мысли всю жизнь делить с кем-то крышу и боится однажды кого-то под эту крышу захотеть, но не обнаружить рядом никого. Саеко подглядела у других и знает, какой яркой может быть взрослая жизнь. Но взрослая жизнь в случае Саеко — это не бескрайние высоты и звёзды с неба в охапку. Это про страхи — возраста, одиночества и себя. Это про осуждение — во взглядах ровесниц и женщин постарше, хотя Саеко никак в толк не возьмёт, с какого перепугу вообще им что-то должна. Это не искать новых знакомств, потому что с людьми всё сложнее сойтись во взглядах. Это не хотеть чувств вовсе, если не до мурашек, хотя дуреть от любви ей как будто бы уже и поздно — бред полнейший, но попробуй вытряси это из головы. Это не знать, как отмазаться от бывшей школьной подруги, которая жаждет встретиться и поведать захватывающую историю про свой развод и годовалую дочь. — И вот о чём мне с ней говорить? — Саеко сама не замечает, как говорит уже вслух. — Что я ей расскажу про себя? — В смысле? Ты капитанша барабашек! — Барабашки — это у тебя на работе, не путай. — Барабанщиков! — исправляется Акитеру, выразительно икнув. — И ты разбираешься в мотоциклах, продаёшь их и чинишь! Да я бы таким набором наоборот всем хвастался, а ты!.. Он внезапно подвисает, будто увидел высадку марсиан в детскую песочницу, пялится пугающе в одну точку, что Саеко даже приходится встревоженно обернуться. — Блин, я забыл позвонить мужику. — Какому мужику? Ты скрываешь от меня мужика своего? — Да с работы мужику, я ему позвонить должен был по поводу переноса даты установки… неважно, говна, и я забы-ы-ыл, — Акитеру хватается за голову и страдальчески стонет. — Я даже стикер приклеил на комп и всё равно забы-ы-ыл, я ебла-а-ан. — Позвони ему щас? Кто-то по-пьяни бывшим звонит, а ты позвони мужику с работы. — Да у меня в рабочем блокноте вся инфа, куда я позвоню сейчас? Ничего не помню я-я-я, — Акитеру так потешно горюет, что воображение дорисовывает ему слёзы фонтанчиком, как у клоунов, и посочувствовать всерьёз никак не получается. — Главное, чтобы в понедельник я успел позвонить ему первый, а не то он сам позвонит в офис, и трубку обязательно возьмёт кто-то из коллег, и он им нажалуется, что ему не перезвонили, блин ну что за жопа такая вылезла, за что? Саеко похлопывает Акитеру по плечу. Она ценит моменты, когда он жалуется ей на жизнь, да и вообще считает, что обсуждение и доверие своих проблем неизбежно сближает. В последнее время люди как будто перестали воспринимать её всерьёз, возможно из-за её дурной привычки — защитной реакции — всё обшутить, или же просто чувствуют, что ждать от неё полезных советов не стоит, что с ней тянет больше похохотать под кружку пива и посплетничать. Саеко как-то сказали — тебя не хочется звать замуж, к тебе хочется прийти и рассказать про свою свадьбу, чтобы ты поздравила и позвала отмечать. Саеко не то чтобы нужно, чтобы её куда-то звали, но резанул тогда сам факт — ей хочется рассказать историю, а не строить с ней общую. Это дурацкие слова, которые она почему-то не забывает и на которые невольно оглядывается, когда жизнь опять как-то не складывается. Но не плевать ли? Зато она капитанша — барабанщиков и барабашек — она не похожа на бывших одноклассниц и знакомых ровесниц, её жизнь ярче, чем рутина хозяйственной жены и многодетной матери. И Акитеру сзади смешно визжит, когда Саеко, катая его на мотоцикле, делает резкий наклонный поворот. За это стоит зацепиться — воспринимать свою непохожесть как плюс. Это почти спасает, это позволяет забыть на время, что ты второстепенная, что ты не всерьёз, что у тебя больше поводов сожалеть, чем гордиться собой. И что никто не придёт, когда ты… — Ты не замёрзла? — проверяет Акитеру притихшую Саеко. Саеко едва не хнычет — насколько ты не в порядке, если готова посыпаться от банального проявления заботы? — Да вроде нет. — А я замёрз, — Акитеру встаёт со скамейки. — Пойдём потихоньку? Ещё и собаки где-то лают, страшно. — Так и всё, мы по домам? — Саеко поднимается следом. — Ну пока до твоего, а дальше решим. Акитеру выставляет локоть, чтобы Саеко ухватилась. Саеко притворяется озадаченной, упирает обе руки в бока и начинает неловкую присядку. Акитеру с прысканьем отворачивается — Саеко смеётся тоже, хватает его под руку сама и уводит с тёмного двора. Саеко любит Сендай — родной каждым поворотом и каждой остановкой на светофоре, тетрисом домов и перекинутыми через окраины мостами, срезом через пустое футбольное поле или наоборот дорогами в обход, чтобы путь до места прощания вышел дольше и затянулся разговор. Но бывают вечера, когда Сендай кажется изношенным и осточертевшим — заевшая плёнка улиц с оббитыми углами, серое и блёклое, пока не зажгли огни, расчерченный асфальт и крыши заученными контурами, бетон и провода — а новое Саеко не пойдёт, в новое не прочерчивается маршрут, в новое страшно одной, но если и привязывать кого-то к себе, то нарушится концепт — ни женой, ни любовницей — и всё закольцовывается в неразрешимую бессмысленность, свободное падение без координат, вот только дно никак не прорисовывается — выходит, ещё есть куда стремиться. — Не прячься за улыбками, котенька, позволяй себе больше говорить! — Саеко дёргает Тенму за капюшон в попытках растормошить. — Мы, японцы, припизднутые в этом плане, но нельзя замыкаться в себе из страха кого-то нагрузить. — А ты разве не такая же? — Тенма усмехается, задорные огоньки в обрамлённых тенью недосыпов глазах бьются особенно отчаянно. — Копишь в себе всё до критической точки, пока тебя не сорвёт с какой-нибудь мелочи, нежданно и необъяснимо, в один ничего не предвещавший вечер в одиночестве? До дома Саеко они добираются без особых происшествий — только у Акитеру один раз на светофоре закрутило колено, но он отмазался, что это на погоду. Саеко поднимается на ступеньки крыльца, оборачивается и машет заторможенно рукой в манере космонавта в невесомости, обоих подводя к трогательному моменту прощания. — Так не хочется домой идти, — жалуется Акитеру, переминаясь с ноги на ногу. Саеко недоверчиво прищуривается. — Это у тебя такие способы напроситься ко мне на ночь? Могу предложить только угловой диванчик на кухне. — Да не-не, я такси вызову, сейчас, — Акитеру достаёт телефон и отходит от крыльца в сторонку. — Подождёшь со мной? Саеко молча отдаёт честь, прокручивается на месте и в свете тусклого фонаря пытается прочитать потрёпанное объявление для жильцов. Акитеру в ожидании вызванной машины кружит вокруг урны и за пару минут успевает поругаться на городскую администрацию, тупых соседских детей и пресловутый мамин диван. Саеко слушает его с крыльца, барабанит руками по перилам и время от времени оглушительно хохочет — замечает, что кто-то на втором этаже с руганью захлопнул форточку, и смущённо прикрывает ладонью рот. Машина подъезжает через полчаса, протянув прорезающий свет фар сквозь темноту безлюдного двора — Акитеру как раз завершает свой эмоциональный монолог про бухгалтерию и сложных бабушек. — Ого, какие до боли знакомые таксисты нынче ездят, — хрюкает Саеко, когда опускается стекло. — Ке-е-ей, выходи! — Зачем? — ворчит Тсукишима из машины. — Хочу полюбоваться, какой ты высокий! Кей понимает сразу — лучше не спорить и ради приличия постоять с уважаемыми, как они сами считают, людьми. Он выходит из машины под аплодисменты, крутит встречающим у виска и мрачно оглядывает Акитеру, оценивая состояние старшего брата перед погрузкой в транспорт. Его быстро втягивают в шебутной разговор, кружат вокруг него хоровод и поют ему песни, пока Кей проявляет чудеса вежливости и даже разрешает Саеко погладить его по голове, потому что “ну очень уж мягонькие и манящие, ну пожалуйста, Кей-чан”. — То есть, ты пьёшь из-за того, что стареешь? — Как грубо! — Саеко одёргивает Кея за рукав пальто. — Вот скажи, ты смотрел Клинику? — Нет. — Короче, была серия, в которой главный чел перед своим тридцатилетием загрузился, что он не успел совершить ничего важного, поэтому он собрался срочно пробежать триатлон. — Ты к тридцати побежишь триатлон? — напрягается Акитеру. — Да послушайте вы! — трясёт руками Саеко, вызвав у братьев синхронные смешки. — Когда циферки напирают, особенно с ноликами, ты чувствуешь в этом какой-то определённый итог, а похвастаться тебе особо нечем, и ты понимаешь, что тратишь жизнь впустую. — М-м-м, — Акитеру скрещивает руки на груди и задумчиво подпирает подбородок. — Кей, а ты вот что к тридцати годам сделаешь? — Умру, надеюсь. — Прекрати-и-и! — Саеко стучится об Кея лбом, в очередной раз поражаясь, насколько он вымахал. Она поглядывает на покатый бок крыши дома напротив — пробившийся сквозь черноту самолёт подмигивает осколочным отблеском и тут же пропадает в непроглядном мареве облаков. И это момент, когда просто хорошо в компании людей — которым не будет до неё никакого дела, как только она пропадёт из поля зрения, перестанет липнуть и ныть, неприлично громко смеяться и бесцеремонно щипаться. — У нас вон бабушка в семьдесят два года уехала на рок-фестиваль, — говорит вдруг Кей. — Да, кстати, — оживлённо кивает Акитеру. — Цифры же только тебя пугают, верно? — Кей спрашивает осторожно, вежливость трогательная и боязнь перегнуть палку в разговорах со старшими. — Главное самой на них забить и просто жить. А людям можно называть тот возраст, который больше подходит ситуации. Я бы на твоём месте наоборот завышал до пятидесяти и слушал комплименты моей внешности. Саеко растерянно шмыгает носом, задрав голову и глядя Кею в глаза — ох уж эти высокие красивые мальчики, кто вас придумал. Представляет себя семидесятилетнюю верхом на байке, мчащую на рок фестиваль — косуха и шипы, бандана и тёмные очки. И беззубый Акитеру сзади, жалующийся на пыль во рту и крутящее колено. — Ке-е-е-ей, ты такой хороший! — Саеко растроганно повисает у Кея на плече. — Вот зачем ты такой хороший? — Удивительно, обычно люди почему-то хотят меня ударить, — Тсукишима не вырывается и терпеливо пережидает чужой сентиментальный приступ. Саеко чувствует, что начинает всё-таки замерзать, поэтому ускоряется в прощании со своими галантными провожающими. Саеко целует Акитеру в щёку — тот слегка подвисает и о чём-то смешно кряхтит, отходит немного в раскачку и машет, веля напоследок не грустить и не грузиться. Кею достаётся только поцелуй воздушный, потому что в Саеко проснулись приличия, да и Кей уже успел сесть в машину и теперь скромно показывает с водительского знак мира. Акитеру забирается следом и усаживается на переднее сидение с ворчливым “Это вы с Тадаши будете слушать свой психодел, а мне включи нормальное”. Кей включает ему радио на волне с каким-то хитовым попотрясом — Акитеру одобрительно улюлюкает, раскидывает руки и ужасно фальшиво подпевает, пока машина трогается с места и наконец-то увозит его домой. Саеко смотрит им вслед, пока маяки фар не ускользают за дома, роется в сумке в поиске ключей, напевая моментально прицепившийся мотив, и заходит внутрь. Свет лампы с перебоями тащится по ступенькам вверх, провожает до двери и толкает в пустую тёмную квартиру. Саеко запирается и щёлкает переключателем, жмурится от рези в глазах и балансирует на одной ноге, пока скидывает сапоги — пошатывает и ведёт, выпитое не выветрилось и всё ещё играется с гравитацией. Саеко опускается на пол, пинает снятую обувь и тормошит руками уложенную причёску — волосы короче, набок пробор, юность сквозь пальцы — взгляд пустой в коридорный проём, все сигналы повыбивало из головы и перетянуло белым шумом. В кармане расстёгнутой куртки коротко звякает — Саеко достаёт телефон не глядя и без интереса открывает сообщение. Чета Танак присылает фото своего попугая — дурачок подлез под висящий в его клетке колокольчик и надел его себе на голову вместо колпачка, позирует теперь важно и не подозревает, как уморительно выглядит. И надпись вдобавок смешная — Рю там небось ухохотался до иканий. Саеко смеётся — хохоток какой-то нездоровый — зажимает рот и смотрит неотрывно на дурной колокольчик-колпачок, пока на глаза шьётся пелена, чем дольше смотришь, тем сильнее до слёз. Так вот оно как — смешно и навзрыд. Копишь в себе всё до критической точки, пока тебя не сорвёт с какой-нибудь мелочи, нежданно и необъяснимо, в один ничего не предвещавший вечер в одиночестве. Саеко сгибается пополам от всхлипа, лбом упирается в колени, плачет взахлёб и бездонно, но ведь всё хорошо, тебе сказали, что всё хорошо, тогда почему же ты — вакуум стен обступает, заостряет тени и оцарапывает сжатые кулаки, пока тишина оседает на плечи сползшим потолком — и ни один судорожный выдох не ускользает вовне.