Мы с тобой огни

Иваизуми моргает заспанно в потолок — сон ещё обнимает остаточно, но тараторящий из трубки голос не даёт провалиться обратно — ворошит ногой сползшее одеяло и наблюдает отрешённо, как по стенам покачиваются неспешно резные тени заглядывающих в окна пальм. — Итак, правильно ли я понимаю, что ты задумал превратить Олимпиаду во встречу выпускников? — уточняет он хрипотцой спросонья. — Скорее, я собираю свою команду мстителей, — поправляет на другом конце света Куроо — сверял часовые пояса и боялся разбудить, но всё равно застал Иваизуми ещё в кровати, потому что тот без забот проспал обед. — И кому ты собрался мстить? — Ойкаве, который не слушает мои войсы. — Ойкава! — зовёт в никуда Иваизуми. — Тебе тут мстить будут, готовься. Из ванной смешно акают, пытаясь перекричать шум воды, остаются в неведении и наверняка раздражённо плюются в раковину. — Что ты вообще делаешь у него дома, у тебя же есть свой. — Ну знаешь, вчера вечером из ресторана мне было всё-таки удобнее поехать домой к Ойкаве, а не в Калифорнию, — Хаджиме говорит специально громче, когда в ванной закрывают кран. — Заодно на вражеской территории выведываю секреты противника. Через постель, разумеется, я ведь обольстительный негодяй. Из ванной отзываются фырканьем и шумят феном. Иваизуми видеть не нужно — знает и так, как там сейчас закатывают глаза и лыбятся в зеркало. — Это всё круто, но я серьёзный разговор веду с тобой, если ты не понимаешь до сих пор, — не унимается в трубке Куроо. — И если моей серьёзности тебе недостаточно, то тебе позвонят уже мои боссы — а это куда более серьёзные дяденьки. — Ты мне должность предлагаешь или угрожаешь? — Да ты мутный потому что, я понять не могу, заинтересован ли ты вообще. — Конечно заинтересован, я просто растерялся, лежу тут смущаюсь весь. — Теперь я жалею, что у нас не видеозвонок. — Но что по поводу моей квалификации? Твои дяденьки одобрят меня или пошлют отрабатывать сорокалетний стаж? — Ты прикалываешься? Да тебя тут расцелуют во все твои дипломы, — Куроо что-то суетливо роняет на фоне. — Единственное только, из-за чего я переживаю, это не рассорю ли я вас с Ойкавой. — Ойкава? Пф, да я только рад буду его раскатать. — Ну-ка полегче, молодой человек, — осекает его вышедший из ванной Тоору — растрёпанный и пушистый после сушки, с гордым видом в одних трусах лезет в ящик за футболкой. — Вот будем мы ночевать в твоей квартире в Ирвайне, вот тогда и будешь хамить. Натягивает футболку, подходит к кровати и тянет Иваизуми за локоть, чтобы дал ему тоже поговорить: — Тетсу-чан, детка, не пытайся посчитать наши недвижимости, чтобы слить инфу прессе. — Ой, было бы чё считать — пентхаус Иваизуми и твой барак аргентинский с саранчой и тараканами, — бурчит из телефона Куроо, для удобства переключенный на громкую связь. — Ты не слушаешь мои войсы!!! — Я был занят, прикинь?! У тебя у самого моё голосовое висело неделю! — Я был на совещании! — Неделю?! — Так, всё, задолбали, — Хаджиме отпихивает Ойкаву и с телефоном перекатывается от него на другой конец кровати. — И у меня охуенный дом здесь в Буэнос-Айресе! — орёт вдогонку Тоору. — Кстати да, реально крутой дом, — соглашается Иваизуми, садится возле прикроватной тумбочки и выдёргивает из розетки одиноко болтающийся провод зарядки. — Прикинь, у него есть туалет для гостей и туалет, который прямо из спальни выводится, ну в смысле не в спальне прям унитаз стоит, а в ванную комнату вход прям из спальни, так вот я в гостевой унитаз ещё не ходил, столько нового предстоит испытать. — Ты меня запутал своими унитазами, душа моя, мы с тобой тут обсудить должны деловое предложение, — Куроо возвращает их к цели своего звонка. — Теперь я захотел в туалет. — Иваизуми! Переключиться с хиханек сложно, но паясничать Иваизуми всё же прекращает, тем более Куроо так ловко вовлекает его в деловой режим, что хочется даже приосаниться и поправить воображаемый галстук. Должность спортивного врача при олимпийской сборной по волейболу — планка внушительная и тем сильнее манит. И Иваизуми не то чтобы не заглядывал так далеко, просто не ожидал, что оно свалится вот так нежданно, застанет едва пробуждённым в лучах аргентинского утреннего солнца — полуденного, если уж быть точнее, в этой стране вообще не принято просыпаться рано, да и с Ойкавой вечно все режимы сбиваются, и голова от него кругом, и океанские волны бьют у самого горла и расшатывают вдох. После звонка Иваизуми ещё какое-то время пялится в телефон в остаточном волнительном ступоре. У Куроо поразительная способность зажечь идеей и обрисовать такое вдохновляющее будущее, что хочется нырнуть в него с разбега незамедлительно. Ойкава поначалу тоже молчит — весь разговор провалялся на другой половине кровати, листая ленту и изредка хмыкая на реплики. Иваизуми никак из прострации не вынырнет, вроде осознаёт всё, что до него пытались донести, а вроде и не верится, будто номером ошиблись или глупо разыграли. Предложение грандиозное, и хочется на кровати крутануть сальто и просто повизжать в ладошки, но Иваизуми пока держится. — Ну и чего ты притих? — выглядывает Ойкава из-за плеча. — А он правда переживал, что своим предложением века посеет между нами раздор? — Типа того, — Иваизуми тянет руку погладить пушистую копну волос. — В этом весь Тетсу-чан — всегда каким-то невероятным образом умудряется заботиться о других, и ведь не надоело ему, — Ойкава оплетает Иваизуми руками и наваливается со спины. — Они все не понимают, наверное, как мы умудряемся оставаться парой на разных материках. — Но согласись, на удивление это самый оптимальный вариант для нас с тобой оказался. Ойкава задумчиво кивает — его не вынуждали обстоятельства, они пришли к этому вдвоём и сообща. — Сильным людям в паре нужно личное пространство — в нашем случае отдельные континенты, — усмехается он, говорит о них двоих как о покоривших и возвысившихся, как о вечных, как о божествах — не заиграйся, мальчик — но у него есть все права. Они никогда друг от друга не бежали — просто мир закручивался вокруг них так, что раскидывал по карте и соединял пунктирами, самолёты туда и обратно, на заставке три циферблата — время калифорнийское, аргентинское и японское, чтобы не терялась связь с роднёй — и калейдоскоп пейзажей, новые лица хороводом и наслоение языков. И они по природе оба — упрямые одиночки, амбиции через край и тяга к неизвестному, разные цели и раздельные маршруты, но ничто не мешает придумать встречу и случиться друг с другом самым счастливым днём календаря. И каждому своё место и своя картинка, и у Иваизуми — обугленные небом края калифорнийских пустынь, дорожная пыль и солнце поцелуями в загорелые плечи, джипы на заносах и мотоциклы рёвом к горизонту, а у Ойкавы — тонущий в голосах и автомобильных гудках город без тишины и сна, поросшие плющом арки тенистых кварталов и пары в танцах под гитарные переливы уличных музыкантов, раскалённый пляжный песок и расколотые о берег волны шипящими брызгами. Но когда взгляд цепляет дугу самолётного следа на разлитом закате, когда они тут же друг другу вырисовываются образами и именем, когда улыбка расцветает сама от одной лишь мысли о том, насколько они друг другу нечужие — именно так и обнимает счастье, кружит голову и под рёбрами отбивает карнавальные ритмы. Это никогда не был побег, не было ни раскола катастрофой, ни возведённых стен, и Иваизуми знает, что если хоть что-то — помехой в голосе, усталостью вязкой, надорванностью вскользь в брошенном почти капризном “прилетай” — то он хоть все последние деньги со счёта и тут же на самолёт, от аэропорта сквозь истерию огней нежданным гостем на порог, кинуться трепать родную башку и не выпускать из объятий. Знает точно, что так и поступит — потому что уже случалось. — Так что насчёт самой идеи думаешь? — Хаджиме подёргивает плечом, тормоша и возвращая в реальность. — Молчишь как-то загадочно. — А что я могу думать? Я всецело поддерживаю тебя и держу кулачки за все твои карьерные продвижения. Я соберу твой чемодан после завтрака. — Так я ещё даже не вылетаю никуда. — А я не на самолёт, я просто тебя выгоняю к чертям за грубости. Иваизуми бодает Ойкаву лбом и вновь открывает пестрящую лицами ленту — Тоору мычит, в раздор со своими же словами обнимает крепче и целует в висок. — О, Макки запостил новый фотосет хомяка. Оба смотрят в экран без особого энтузиазма — восторг и умиление всегда перебивает горькое осознание, что им обоим, как бы они ни старались, никогда не стать такими же успешными, как этот хомяк. Ханамаки и в голову прийти не могло, что идея пофотографировать хомяка в миниатюрном цилиндрике, в манишке с бабочкой и с тросточкой не просто спасёт один тоскливый вечер, но и в принципе жизнь. Сейчас у хомяка есть свой гардероб и коллекция шляпок, своя кроватка, ванночка и маленькая кухонька. Ойкава как-то словил порыв восхищения и порадовался, что среди их друзей никто хоть не выкладывает младенческие задницы — лично у него лента давно почищена от аккаунтов бывших одноклассников, постящих как умалишённые чуть ли не каждую минуту жизни их личиночных детей. — Как думаешь, он начнёт когда-нибудь искать нормальную работу? — бубнит Тоору в плечо. — С аккаунтом хомяка на миллион подписчиков? Вряд ли. — Это он шляпку ему сделал из обёрточки от Ферреро Роше? Роскошно. — Ага, конфеты по-любому Маттсун с каких-нибудь похорон притащил. — Я так ими горжусь на самом деле. — Скорее бы они сюда приехали. — Ни за что, — отмахивается Ойкава, резко подскакивает с кровати и уходит прочь из спальни. — Я этих клоунов не подпущу к своему дому даже на километр! — Да ты ж сам их ждёшь, чё ты выделываешься! — Иваизуми валится на опустевшее место и смеётся, обнятый дурящим весельем. — У тебя даже готов для них гостевой туалет! Ойкава протестующе верещит и утопывает шуметь на первый этаж. Иваизуми потягивается, переворачивается на бок и снова утыкается в телефон — пролистать назойливую рекламу с вездесущим Хайбой и пролайкать хомячий показ мод. Собеседование назначают на следующий день по скайпу. Из-за разброса в часовых поясах время выпадает на поздний вечер, Иваизуми ответственно наряжается в парадное по пояс и забивает ожидание звонка забегом по ютубовским роликам. Ойкава заканчивает свои процедуры с масочками и укладывается спать — толком сегодня не выспался, проскакал весь день на тренировках и после девяти уже вовсю отрубался. Иваизуми заглядывает к нему с проверкой — вдруг ещё не уснул, можно будет заболтать с ним волнение или бесцеремонно расшебуршить щекоткой. Но в спальне уже погашен свет — Хаджиме сбавляет шаг и разворачивается, собираясь уже в лёгком разочаровании удалиться обратно в гостиную. — Ива-чан! — шипит вдруг Ойкава из темноты. — Ива-чан, включи свет срочно! Иваизуми встревоженно бьёт рукой по переключателю — явивший себя Ойкава прищуривается и с дурашливой улыбкой машет Хаджиме рукой. — Всё, можешь выключать. — Ты дурак совсем? — бесится Иваизуми, передумывает уходить и садится на край кровати — Ойкава такой уютный и потешно лохматый под этим бирюзовым покрывалом, что тянет свалиться рядом и выпасть из времени, тюкая тёплый бок или накручивая на палец пойманную прядь. Ойкава оглядывает с любопытством сочетание белой рубашки и коротких шорт с принтом океанских волн и покоряющего их сёрфера. Хаджиме замечает его заинтересованный взгляд и спрашивает экспертного мнения: — Нормально я оделся? — Я больше ценитель моментов, когда ты раздеваешься. — Да я серьёзно. — Так и я серьёзно, ты же знаешь, как я отношусь к одежде на тебе — бесполезная трата ткани, кощунство даже. Зачем вообще надевать на тебя что-то, когда сами боги велят сорвать с тебя это немедленно? — Ойкава выставляет в озадаченном жесте ладонь, будто выдаёт монолог со сцены, и щипает Хаджиме за бедро. — Нормально оделся, не вставай только. — Ничего не могу поделать, в штанах жарко. — Твоё любимое оправдание. Иваизуми не успевает схохмить в ответ, как Ойкава обвивает его за шею и тянет на себя, губами впечатавшись в щёку. Иваизуми упирается на локти, чтобы не улечься с концами, старается не помять рубашку и не шевелится, плавясь в моменте. Ойкава весь какой-то вкусненький, ещё и пахнет кокосами и ванилью, отлипать от него не хочется ближайшую вечность. Ойкава всё-таки отпускает первый — отцепляется и любезно поправляет воротник, расстёгивает пару верхних пуговиц, раздумывает секунды и застёгивает обратно. — Удачи тебе, ты у меня лучше всех. — Ты, кстати говоря, уж извини, что снова срывается твой план переманить меня в Аргентину окончательно. — Да я и не обижаюсь, — Тоору улыбается, задумчиво поглаживая Хаджиме по плечу. — Давно уже понял, что тебя невозможно удержать. Это он не с упрёком — просто констатирует факт. И дело не в том, что Ойкава как-то пытался привязать к себе Иваизуми — глупо и бесполезно — просто он банально не ожидал, что Иваизуми рванёт с родной земли раньше него, что он это долго продумывал и вынашивал безумным планом, а потом обрушил новость будто невзначай под беззаботные посиделки в кафе. Ойкава тогда на шуточках дотянул остаток дня, а вечером проревелся, он плакал и над собранными сумками, и в прощальный вечер, и в аэропорту, но никогда не повязывался камнем на шею, принял реальность, в которой их цели помечены точками на разных странах, включил рассудительного взрослого и отпустил. И мир не слетел с оси, когда между ними насчитался месяц порознь — первая столь долгая разлука на их памяти — но он точно пошатнётся и соскочит с привычного порядка бытия, если к друг другу они больше не захотят возвращаться. Из гостиной зазывает сигнал видеозвонка. Иваизуми целует Ойкаву на ночь и спешит ответить — чтобы жизнь выдала новый виток и подкинула на новую вершину. Они договариваются встретиться в кофейне — Иваизуми слушает объявление о прибытии рейса, перелистывает страницу журнала и лицезрит на фото Ойкаву, с которым увидится в живую через несколько минут. Ойкава обожает разбивать стереотипы об ограниченности и недостаточной эрудированности спортсменов, поэтому в своих интервью умничает и сыплет отсылками, высказывает мнение, о котором никто не спрашивал, а мнение у него есть всегда и на все сферы жизни. Не обходится и без высокомерия — вроде как ироничного, но в последнее время возникают сомнения — и колкостей в сторону команд-соперников, что не остаётся без внимания и разбирается в едких статьях — подобный журналистский вброс Иваизуми как раз и читает, запивая злость остывающим кофе. Ойкава предстаёт перед Иваизуми самолично во всей своей камуфляжной красе — кепка и тёмные очки, футболка хоть не с его фамилией, а то таскал собственный мерч и возмущался, почему Иваизуми отсаживается от него в автобусе. Возвышается на фоне панорамного окна с видом на взлётную и облака в перламутре, ореол солнечный над головой, за спиной взмывает в небо самолёт, кадр так и создан для глянцевого разворота, но Иваизуми полюбуется в одиночку. — Hello, sweetie, — Ойкава машет изящно рукой, будто перебирает в воздухе клавиши — флирт с первых секунд, гордая осанка без намёка на потрёпанность перелётом — придвигает сумку на колёсиках и ставит на стол стаканчик, садится полубоком и закидывает ногу на ногу. Иваизуми со своего места даже не дёргается. Воссоединения в Японии всё же скромнее, чем их встречи в обеих Америках, но сейчас они даже в объятия не бросаются, отыгрывая зачем-то образы шпионов под прикрытием. Свидание клоунмейтов, что тут скажешь. — В газетах пишут, что ты ублюдок, — докладывает Иваизуми вместо приветствия. — Не самые свежие новости, — Ойкава снимает кепку и растрёпывает пятернёй высвободившиеся волосы. — А что-то поинтереснее сообщали? — Ойкава, — Иваизуми откладывает журнал и наклоняется через стол. — Хочешь опять в интернете читать разборы того, какой ты проблемный и токсичный? — Так интернет же придумали только для этого. — Тебе звезда не жмёт? — Не-а. И корона не падает. — Твои выебоны уже даже постиронией не отмазать. — Никакой иронии, Ива-чан, и в мыслях не было, — Ойкава застывшим жестом обрисовывает паузу, пока отпивает из стаканчика кофе. — Я совершенно искренне и честно считаю, что я охуенный — где же тут косяк? Иваизуми выразительно кривится, будто лимона откусил. Ойкава избегает его кривляний, будто не при делах, откусывает от печенья и поправляет на запястье фенечки. Смешинки наверняка скачут под стёклами очков, непрерывный режим самолюбования, но стоит отдать ему должное — поводов ему хватает. — Сядь на самолёт и улети обратно. — Я тоже по тебе скучал, mi amor, — улыбается Тоору жалящей очаровательностью и быстро проверяет телефон, натыкается на что-то и приподнимает даже очки, явно узрев некий апофеоз человеческой тупости, фыркает и пролистывает твиты дальше. Иваизуми до сих пор умудряется поражаться, как в Ойкаве это сочетается — чёртова машина для убийств на матчах, а вне поля грацией шьются движения, гримасы ребячьи и театральные замашки, но ничего из этого не выглядит наигранным. И ему так бессовестно к лицу счастье, и в памяти на перемотке момент, когда он позировал на фоне моря, ворчал на ветер и смеялся до слёз и ломанных интонаций, потому что Хаджиме его смешил и смущал, и ему так шло обвеситься браслетами из ракушек и без конца поправлять отросшие и завитые жарой волосы, и рука сама ловила запястье и тянула к себе, чтобы вблизи пересчитать все пляшущие на радужке искорки, чтобы не уступать солнцу и целовать-целовать-целовать, пока голову сносит и о грудную клетку раскалывается прибой. Они обсуждают олимпийскую кутерьму и взахлёб сплетничают, прикидывают примерно загруженность в своих расписаниях и солидарно бурчат о том, как нелегка жизнь незаменимых и блистательных людей. — Да уж, в плане встреч у нас с тобой в ближайшее время тот ещё бардак будет, — вздыхает Ойкава и крутит бесцельно свёрнутую салфетку по столу. Иваизуми безрадостно кивает. Ойкава отпросился у тренера и прилетел в Японию на три дня раньше остальной команды, ему ещё скататься в Сендай и повидаться с семьёй, а потом график тренировок, сама Олимпиада, церемония закрытия и опять по домам на разных самолётах, и такая жизнь уже вроде привычна, но иногда в голову да ввинтится мысль — а точно ли они не теряют друг друга за этой беготнёй. — Ты не устал от этих наших с тобой мотаний туда-сюда? — спрашивает Иваизуми просто из интереса, не глядя теребя края журнальных страниц. Ойкава заметно напрягается. Ставит стакан на стол, приподнимает очки на лоб и сканирует Хаджиме осуждающим взглядом. — Ива-чан, — мрачнеет он почти пугающе. — Не смей бросать меня в аэропорту, это низко. — Как тебе это в голову пришло, господи. — Я сильный, я гордый, я спрячу слёзы под тёмными очками, но не вздумай. — Да ни к этому я вёл вообще. — Нет, не устал, — Ойкава щурит глаза, будто ждёт подвоха. — А ты? — Нет. — Ну вот и всё тогда. Ойкава снова прячется за очками, постукивает пальцами по столу и устремляет нечитаемый взгляд вдаль — зреет для пафосной речи, которую ни в коем случае нельзя будет обсмеять, но Иваизуми приложит все силы. — Я свою жизнь связал с двумя, скажем так, стихиями, без которых не представляю себя живым. Это волейбол и… — Выебоны. — Ответь мне, какого чёрта я вообще терплю твоё хамство все эти годы. — Потому что ты страшно меня обожаешь. — И ты нагло пользуешься этим, родной мой. — Ты там какую-то философскую мысль хотел завернуть, а я перебил. — Да нечего там заворачивать особо, я просто хотел сказать, что в итоге мы стали лучшими версиями самих себя. — Ужас какой, это ж какими, получается, говнючками должны быть другие Ойкавы, раз ты среди них самый лучший. Ойкава негодующе цокает — смотрит пристально, в очках этих тёмных застывает таким смешным возмущением, хочется перед лицом ему пальцами пощёлкать с глупыми хрюками и щипнуть за щёку ради недовольного мычания. Иваизуми знает, что Ойкава не обижается ни капли, но всё равно меняет примирительно тему: — Когда в БА вместе будем, пойдём поищем тот бар опять? — Который нам померещился? — Да мы были в нём, клянусь. Не в изнанку ж пространства мы провалились. — Мы пьяные и не такое можем. — По карте сориентируемся, нам бы только понять, в какой именно квартал мы свернули. — Мы даже не помним, что это была за улица. — Мы шли по Эстадосу, мать его, Унидосу, я ещё остановился возле ящиков купить тебе банан, помнишь? — Как забыть, дорогой мой, я такого экспрессивного испанского не слышал даже от матерящихся коренных аргентинцев на рынке. — Потом мы вернулись чуть-чуть обратно, чтобы украсть с дороги конус, ты ещё заныл тогда, увидев полицейскую машину, ссыкло. — Скажи спасибо моему инстинкту самосохранения, только он нас обоих и бережёт. — И куда вот мы свернули? — Куда-то не туда, блять, очевидно, и это я говорю в целом про нашу жизнь. Иваизуми фыркает — Ойкава смеётся сам, перед глазами наверняка все эти их легендарные гулянки по Буэнос-Айресу, в этом городе голова слетает у обоих и хочется безудержно шалеть, подпевать песням из пронёсшихся мимо машин и махать весёлой сеньоре, поливающей на ажурном балконе цветы. И среди аргентинцев невозможно загрустить — незнакомцы утянут в беседу на час или сразу в танец — и на аргентинцев невозможно злиться, даже когда они опаздывают и забывают свои же обещания — отложить все дела на завтра и не вспомнить о них больше никогда — и они обидчивы, но быстро отходят, ослепительно улыбчивые и смеющиеся во весь голос, не скупятся на объятия и порывистые поцелуи — неминуемый культурный шок для переехавшего японца, но Ойкава влился моментально, будто здесь и родился. Ойкава снимает всё-таки очки, кладёт сперва на стол, но передумывает и цепляет за воротник футболки — а то уже один раз так оставил очки на столе в кафе, вспомнил только вечером и шипел в такси весь путь до дома — вертит ремешок на снятой кепке и признаётся: — Вот ты про БА заговорил, а меня что-то так сейчас потянуло в Ирвайн, прям охота пошляться там. — Окей, тогда после всего этого цирка олимпийского едем ко мне. — Только при условии, что мы не пойдём в тот ресторан. — В котором у меня пуговица отлетела? — Ты так говоришь, будто она сама по себе отлетела, а кто свои титяндры напряг так, что аж рубашка не выдержала? — Так я ж по приколу, я не знал, что она реально оторвётся и стрельнёт. — А официанту за что такой перфоманс? Ему как жить-то потом, ты подумал? — Я искренне извиняюсь перед всеми, кто меня захотел. — Да иди ты, — отворачивается Ойкава с наигранной раздражённостью, подпирает рукой голову и глушит смешки в прижатой ко рту ладони. — Не ржи только громко, а то фанаты твои сбегутся. — Никаких мит-энд-гритов, я отдыхаю и провожу время со своим мужчиной. — А он к нам подсядет? — Хохотач с тебя сегодня так и прёт, ты опять что ли пил со стендаперами? — Нет, с Куроо и Бокуто. — Ну я почти угадал. Ойкава ещё не знает, какие на него строятся планы — у Куроо с Бокуто уже полгода висит цель затащить его в караоке, и никаких отговорок они не потерпят, а Куроо ещё и намерен вываливать на Ойкаву багаж своих познаний в испанском языке, который Ойкава раскритикует с первых предложений, а на саму их иноязычную перепалку явно придётся закупиться попкорном. В родном Сендае прогнозы не лучше — Маттсун с Макки обещали припереться на вокзал с флагом и в боа, и Иваизуми не первый год их знает, чтобы не сомневаться, что настроены они серьёзно. Если описать все будущие встречи вкратце, то грядёт дурдом — скорее бы, господи. Иваизуми берёт свой давно забытый кофе и поднимает в подобии торжественного тоста. — За нас с тобой. — У тебя нет уже там ничего, чё ты суёшь мне мусор. — Я так рад, что ты приехал. — Ты пять минут назад просил меня улететь обратно. — С тобой я сам не свой. Ойкава хмыкает — улыбка изгибом дразнящим, как завиток из-под кисти, Аргентина переплела его своими лучами, чтобы всегда возвращать к себе, и сам он — лето бессонницей и поплывшая каруселью голова от выпитого вина, качели ввысь и шаги по брусчатке эхом по безлюдному переулку, и первые птичьи запевы в тишине, и небо по контуру крыш прорывает алым рассветным. Он поднимает свой стаканчик — тоже уже допил наполовину — и стукает его об стаканчик Иваизуми. — Что ж, я рад, что ты за столько лет до сих пор от меня не устал. — Сам в шоке, — Хаджиме улыбается, но скептицизма в нём нисколько — шальная влюблённость без срока годности и привязанность до скулежа. В жизни один из самых больших страхов — перегореть. И перегореть друг другом — страх липким ознобом, скрипом ржавой карусели и гудками без ответа по ту сторону полосы помех. Но им двоим точно не грозит. — Ты задрал, я сдал на допинг, что ещё тебе нужно от меня? — Яку взбешённо трясёт осыпающейся сигаретой. — В следующий раз отдам тебе эту баночку лично в руки. Куроо закатывает глаза и поправляет демонстративно галстук, напоминая, что он здесь вообще-то важная персона, качает разочарованно головой и отворачивается к урне. В курилке их всего четверо, а по шуму человек пятнадцать. Изначально курить пошли Иваизуми с Яку, Куроо примазался будто под шумок, а Бокуто заболтался и сам не понял, куда его привели. — Чё я пошёл вообще с вами? — запоздало сожалеет он. — Провоняюсь же щас тут весь. — Мамка накажет? — ехидно поддевает Яку. — Это всё так неправильно, на самом деле, — поддерживает недовольство Куроо. — Чего вы курите вообще? Вы же спортсмены. — А ты почему куришь? — подлавливает его Иваизуми. — У меня нервная работа, либо я покурю, либо запрусь реветь в туалете. А ты зачем дымишь? — Так мне на поле не выходить. Куроо обращает свой осуждающий взгляд на Яку. Яку выжидающе приподнимает бровь. — Ну давай, скажи мне чё-нибудь. — В защиту спортсмена хочу заявить, что я рассчитал приемлемую дозу никотина, — Иваизуми приобнимает мгновенно прильнувшего Яку за плечо. — Чё вы несёте вообще, — морщится с них Куроо. — Вы, может, ещё вина хлебнёте перед игрой, раз полезно для сосудов? — Кто тебе сказал, что мы уже не? Яку прыскает Иваизуми в бицепс, виснет на его руке и вовсю радуется жизни. Иваизуми как-то раз вот так поднял его над полом — Яку на это пугающе побледнел, затем вспыхнул помидором от щёк до ушей и странно отшатнулся, и больше Иваизуми так не делает. — Что вообще люди думают, когда видят нас всех одной кучей? — задумывается Бокуто. — Какое впечатление мы производим? — Мне нестыдно с вами где-то засветиться, — Яку явно нехотя отпускает Хаджиме. — Вы все ничё такие пацаны. Приятно с вами, не знаю, до автомата с едой сходить. — Ах нихера ж себе, вы гляньте-ка, кто тут зазвездился, — сцепляется с ним Куроо по новой. — Мы какой-то фейсконтроль должны пройти, чтобы просто с тобой рядышком постоять? — Ну знаешь ли, мои требования к окружению возросли, всё-таки я встречаюсь с моделью. — А помнишь, как мы не могли никак на автобус сесть, потому что у Льва был запор? — Помню, крысёныш, как и твоё тошнилово в Сендае. И машина Савамуры помнит, — Яку отвлекается на донёсшиеся со стадиона мотивы. — Чё это там играет такое? “Pump It Up” что ли? Охереть, мы в каком году? — Клёвый ремикс, да? — Куроо похлопывает в ладоши в ритм. — Это ты свой плейлист пропихнул что ли? — Не удивлюсь, если Куроо отвечает ещё и за музыку, — хрюкает Бокуто в бесполезных попытках увернуться от чужого дыма. — Вы думаете, я шутки шучу, когда говорю вам, что вся Олимпиада держится на мне? Даже премьер-министр ценит меня больше, чем вы. — То, что ты одолжил премьер-министру ручку… — Он сказал мне спасибо за всё, что я делаю! — Ну всё теперь, заберут тебя в правительство, вон ты как туда пробираешься. — Я никуда не лез, я вообще шёл в буфет, а меня потащили на пресс-конференцию, — Куроо одёргивает сам себя, уберегая от срыва, и успокаивается затяжкой. — Но если я всё-таки попаду в министры, то первым указом запрещу Яку въезд в страну. Яку смотрит на грозящий ему палец максимально невпечатлённый. Куроо переводит взгляд на Бокуто и как-то резко зависает. Бокуто в ответ вопросительно моргает и мельком переглядывается с Хаджиме — если у человека инсульт, то хорошо хоть, что рядом врач. Куроо пялится пристально и не подавая признаков жизни, будто на быстрой перемотке просматривает всю свою жизнь, и вдруг хватается за голову. — Что-что-что такое? — напрягается Бокуто и проверяет на всякий случай, не капнул ли чем-нибудь на футболку. — Чего ты так уставился на меня? — Моя бусинка будет играть на Олимпиаде, вы только посмотрите, — Куроо во внезапном сентиментальном приступе сметает опешившего Бокуто в объятия. — Солнышко моё-ё-ё, настоящий спортсмен, с собственной фамилией на футболочке, будет улыбаться со всех телевизоров планеты, — Куроо хватает заодно и шипящего Яку, тискает и целует его порывисто в макушку. — Яку, посмотри на себя, ты либеро, мать её, олимпийской сборной! Вы осознаёте вообще, где мы и кто мы? Что мы с вами вытворяем вообще, до вас доходит хоть на секундочку? Это странное и непривычное чувство — когда простреливает хорошим. Не горьким-травящим посреди вечеринки, когда ты вдруг лишний и чужой, когда тянет слиться со стенами или сбежать от музыки и смеха в пустоту ночных улиц, а когда замираешь на минуту и оглядываешься с пониманием, что ты всё делаешь правильно, что ты — на своём месте и среди своих. Редкий момент, у кого-то и за всю жизнь не случится ни разу. — Знаете, меня после выпускного швырнуло на другой конец света, и были моменты, когда я сомневался, а не слишком ли я замахнулся и вытяну ли всё это дело вообще, — Иваизуми вдруг улыбается, как будто и сам наконец-то осознаёт масштабы. — Но оно всё того стоило, потому что этот путь привёл меня в итоге к этому моменту. И к вам. Собеседники смотрят на Иваизуми взглядами потерянных котят — как будто их спасли из холода подворотни и дали уткнуться носами в тёплую ладонь, а они опешили и не знают, что с этими нахлынувшими чувствами делать. Куроо с Бокуто синхронно шмыгают носами, чтобы чем-то скрасить торжественную тишину. — Да пошли вы! — шарахается от них Яку, утирая выступившие слёзы. — Подонки, знаете же, как легко меня разреветь! Вот куда я теперь пойду сопливый весь? Все понты щас с меня потекут! В итоге из курилки они вываливаются расчувствовавшиеся и переобнявшиеся, разносят по коридору суматошный гам и стараются не врезаться в суетливо снующий взад-вперёд стафф. Бокуто по пути оглушительно чихает, на секунду погасив потолочную лампу, даёт бдящему Иваизуми потрогать свой лоб и негодует, что в шортах нет карманов для платочка или хотя бы печенья. На безлюдном повороте они лоб в лоб сталкиваются с Ойкавой — тоже уже в форме, цвет аргентинской сборной, как и бирюза Сейджо, ему чертовски идёт. Небесная синева моя любимая — восхищается каждый раз Хаджиме, а Ойкава просит его успокоиться уже со своим Хаус Флиппером ради всего святого. — А вот и финальный босс, — лыбится Куроо, пощёлкивая пальцами. — И даже без фанфар. — Ну какого хре-е-ена-а-а, — ноет в потолок Ойкава — драмкружок на выезде без выходных и праздников. — Чё вы шляетесь по коридорам? Мы должны были впервые встретиться на стадионе, теперь потерялась вся эффектность! — Ты ещё можешь успеть побриться налысо, чтобы как-то удивить нас на поле, — Иваизуми с усмешкой скрещивает на груди руки, расцветая аурой лидера преступной банды. — Фу, вы что, курили? — кривится Ойкава, принюхавшись. — Ива-чан, ты вообще следишь за своими подопечными? — Так да, они курят только со мной. — Я не курю, — гордо подмечает Бокуто. — А я с ума сошёл, — делится Куроо. — Как были бардаком, так и остались, — Ойкава задерживает взгляд на Яку, который агрессивно на него щурится. — Ох, Яку. Поле становится жарче, когда на нём ты. — О, начинаем с прелюдий? — усмехается Мориске, уткнув руки в бока. — Оставь свои подкаты для аргентинских пляжных спасателей. — Прости, среди аргентинцев и испанского невозможно не раскрепоститься, — Ойкава выставляет ладони в картинном примирительном жесте. — Зато твоё сердечко явно подморозило русскими зимами, раз ты со мной столь холоден. — Ты в своём интервью назвал нас всех “всего лишь ступеньками в твоей карьерной лестнице”. — О, следишь за моими высказываниями? Я тронут. — Так вот я буду той ступенькой, на которой ты споткнёшься. — М-м, жду с нетерпением. — Вы напрягаете, — косится на них Иваизуми, для устрашения сжимая кулак. По Яку не всегда понятно, где он дразнит в шутку, а где готовится развязать драку, поэтому Куроо на всякий случай уводит его и Бокуто дальше по коридору. Бокуто пятится спиной назад и неугомонно машет обеими руками, Яку ворчит что-то вроде “всю эту Олимпиаду придумали только для того, что Иваизуми с Ойкавой пофлексили на весь мир, ясно”, а Куроо показывает оставшейся воссоединившейся парочке сложенное из ладошек сердечко. Ойкава с удалившейся по своим делам процессии закатывает глаза и прислоняется спиной к стене, выжидающе скрестив руки. Иваизуми без особых раздумий пристраивается рядом, упёршись в стену рукой и разглядывая лицо своего пока что молчаливого собеседника с расстояния в каких-то сантиметрах. Хорошо так стоять — не палиться, что самое главное. Им надо было открывать Олимпиаду вдвоём, причём под цирковую музыку. — Как колено? — Спасибо за беспокойство, но у моей команды есть свой врач. — Да, но никто не знает твоё тело лучше, чем я. Ойкава тяжело вздыхает, будто за эти секунды пересчитывает все свои катастрофические жизненные решения. — И что вот теперь, у меня ноги должны от тебя подкоситься или что? — А что такое, у тебя слабость, у тебя жар, тебе нужен врач? Так тебе повезло, что я здесь. — Не доводи до греха, — Ойкава отлипает от стены, ловко миновав нависшего над ним Иваизуми и отходит на пару шагов в сторону. — Что ж, будем отыгрывать на публику непримиримых злодеев? Хотя по лицу вижу, что ты с этого кайфуешь бессовестно. Он встаёт в позу, уткнув руку в бок и склонив голову, будто из каждого угла ждёт внезапных папарацци или закадровый голос восхищённого рассказчика, пишет свою историю под лай и ядовитое шипение, защитные улыбки и пламенный привет всем ненавидящим — неугомонный мальчик, которому в своей стране оказалось тесно, мальчик-провокация, мальчик-беглец, мальчик-аэропорты-высота-взлётная-полоса. И его победы значат больше и простреливают сильнее, когда ты наблюдал лично — слёзы навзрыд в холодном мраке раздевалки, самоистязание по глупости и упрямству, разбитые колени и нос, первая медаль в дрожащих руках, поражения горечью и виной, падения и набитые шишки, чтобы вновь подняться и побежать к слепящему солнцу, соревнуясь, кто светит ярче. Наблюдал, вмешивался по возможности, мерял дни выцветанием чужих синяков — болели всегда как свои — обнимал под равнодушие посторонних и провожал на рейсы, следил за соцсетями, но правду всегда узнавал по голосу, разгадывал сразу и выцеплял скрытое из наигранной весёлости, контролировал меньше, но волновался больше — и никогда не переставал восхищаться. Они обговаривали это не раз, но Иваизуми всё-таки спрашивает: — Тебе точно нормально, что мы вот так по разные стороны друг против друга восстаём? — Нет, я расплачусь и убегу с поля! Ей-богу, ты готовил меня к этому ещё до нашего выпускного, и разные стороны сетки я уж как-нибудь переживу. Главное, чтобы после матча мы ехали домой на одной машине, понимаешь? — Лично я в бар с пацанами после игры, не знаю насчёт тебя. — Господи, для кого я выдаю свои мудрые мысли? Всё в пустоту улетает. — Неправда, мы с Маттсуном и Макки собираем все твои цитаты, мы твой преданный фанклуб. — Сколько мемов вы сделали из моих высказываний? — Ой да ты что, там весь чат ими забит, все и не вспомню. Ойкава никогда не обижается всерьёз — знает прекрасно, что эта троица стеной выстроится и кинется за него грызть глотки. Матсукаве с Ханамаки только повод дай обстебать и стукнуться победно кулачками, но эти же придурки ездили по Сендаю и размахивали аргентинским флагом после победы команды Ойкавы в Лиге Наций — Ойкава фыркал, что им без разницы, что праздновать и кого чествовать, на что парочка оскорблялась и возмущалась неверию в их бескорыстную поддержку и безграничную любовь. К слову о праздниках. — Знаешь, после Олимпиады мы пойдём с тобой первым делом не в ресторан и не в бар, а в церковь. — Что, исповедаться пора? — Ойкава вдруг меняется в лице, таращит глаза в расцветающем гневе и бледнеет. — Клянусь, если у тебя что-то было с этим чёртовым либеро… — О нет, опять началось. — Ты созванивался с ним на Новый Год и называл его “дорогой”, не смей думать, что я забыл! — Ты только что сам заигрывал с ним в коридоре! — Ладно, ты прав, нам обоим надо исповедоваться. — Но я тебя в церковь зову не поэтому. Это даже завораживает — наблюдать, как у Ойкавы глаза из сердитого прищура круглятся и стекленеют в паническом ужасе. — Да ну ты брось. — Я подумал, что трогательный обмен кольцами в закате на калифорнийском пляже нужно чем-то подкрепить. — Ты шутишь, господи, мы же даже их не носим! — Ну так пора начать, тебе так не кажется? Ещё одно завораживающее явление — Ойкава, лишившийся дара речи. Как правило, затихший Ойкава подкидывает повод неплохо так забеспокоиться, но в данной ситуации это даже трогательно. — Ты сдурел?! — вскрикивает он и сам себе зажимает рот рукой, мельком оглядев пустой коридор. — Как я теперь играть пойду? — Как Тоору Иваизуми, любовь моя. — Прекрати, мы уже говорили, что я не буду менять фамилию! — Но моя тебе так пойдёт. — И слышать ничего не желаю! — Да ты же та-а-ак хочешь свадьбу. — Нет! Это звать всех этих припизднутых? Да они разнесут мой дом! — У тебя даже есть гостевой туалет, ты готовишься! — А-а-а! — Ойкава сотрясает руками воздух, прячет в ладонях лицо и резко выпрямляется, приняв невозмутимый вид. — Так, всё, обсудим твою затею потом, ясно? Эти твои хитрые тактики сбить мой настрой не сработают, даже не надейся. Какое же чудо, господи — смотри на него взрослого и вспоминай, как он шестилетний визжал с оставленного в ладони хвоста ящерицы и шуршал дутыми штанишками в аномальный снегопад. Иваизуми как-то даже не выдерживает, настигает внезапно и целует горячо в щёку. В коридоре на удивление пусто, вселенная будто выделила им отдельный уголок для милостей и не подпускает никого, кто мог бы потревожить. — Люблю тебя, — отстраняется Хаджиме так же стихийно, как и налетел, стучит кулаком по груди и бросает знак мира, удаляясь по коридору прочь. — Увидимся на поле, где тебя уделают мои ребята. — Смотри, чтобы твоим ребяткам ручки не поотбивало моей подачей! — Ойкава прокручивает запястье в эффектном взмахе, театрально разворачивается и уходит в противоположную сторону. — Надеюсь, ты уже приготовил пафосные фразочки для интервью, на котором будешь оправдываться, почему вы нам просрали! — Это ты не забудь раздать своим заюшам платочки, когда после проигрыша будете реветь под гимн Аргентины! — мурлычет напоследок Ойкава и посылает прощальный воздушный поцелуй. Они расходятся каждый к своим — по разные стороны отыгрывать незнакомцев, тайна у всех на виду в прямом эфире и переглядки украдкой за кадром. И в камеры не попадёт момент, когда спортивный врач от японской сборной, на пару с тренером следящий за матчем за пределами поля, довольно встряхнёт кулаком в победном жесте на зрелищной подаче аргентинского связующего. Но заметит сам Ойкава, утрёт лоб ладонью и улыбнётся с экранов по всему миру — и вселенная расколется о момент неподдельного счастья.