Мы с тобой огни

— Начинается, Дайчи, бегом сюда! На кухне раздаётся грохот. Дайчи прибегает стихийно — несётся впопыхах с тарелками нажаренных гёдза и кое-как зажимает подмышкой пивные банки, тормозит и сгибается у стола, кидает встревоженные взгляды на экран телевизора и не знает, как пошевелиться. Суга делает звук погромче, забирает у пыхтящего Дайчи тарелки и расставляет на столе среди соусниц и наваленных салфеток. — Сейчас смотрим в телик внимательно, потому что в любой момент могут показать знакомую рожу, — суетится он. — Так наши ж только в середине церемонии маршировать пойдут, разве нет? — Без понятия, церемонию Куроо режиссировал, не я. Всё, тихо! — Суга зажимает испуганно сам себе рот, когда на экране показывают токийский стадион с высоты птичьего полёта. С горем пополам они всё-таки доползли до Олимпиады — с переносом на год, с протестами и пожеланиями обосраться от своих же сограждан. Суга вроде и понимает возмущающихся — пир во время чумы вызывает у людей недоумение и злость — но поставленный на затянувшуюся паузу мир пугает гнетущей неизвестностью, и отмены привычных и устоявшихся мероприятий лишь сильнее вгоняют в отчаяние и неверие, что жизнь когда-нибудь вернётся к привычному порядку вещей. Пандемия никуда не ушла, мир пока не оклемался и не стряхнул с себя болячки, о чём и напоминают с первых секунд церемонии — видеоролик с кадрами опустевших улиц, виды застывших мировых столиц, небо без самолётных полос. Церемония не обещает безудержный карнавал и беспечное торжество — это праздник вопреки, с осторожностью и надеждой, как поверье, что дни Олимпиады приостановят войны и бедствия, и сцена стадиона даже без зрителей всё равно кишит событиями, непрерывно творится какое-то интригующее действо, на экране мелькают разодетые танцоры, актёры, представители комиссий и организаторы. Знакомых рож почему-то не видать. Суга недоумевает: — Кто все эти люди. — Я же тебе сказал, парад спортсменов будет только в середине. — Почему-то Куроо не вижу в императорской ложе, — Суга щурится, выискивая среди почётных лиц знакомый чёрный хохолок. — Он наверху, занят прожекторами. — Точно, ему ещё и фейерверки надо успевать зарядить. О да, им никогда не надоест над этим шутить. Так уж вышло, что ни Суга, ни Дайчи не имеют точного представления, что именно входит в обязанности Куроо как участника олимпийского оргкомитета, а потому в его заслуги записывается буквально всё — от постановки открывающего шоу до раздачи японской сборной поцелуев в лобик перед сном. Суга с преисполнившимся видом наблюдает за очередным танцевальным номером — комментаторы любезно расшифровывают авторский замысел и поясняют, что красно-белые причудливо подёргивающиеся люди символизируют нити нервов и напряжённые мышцы спортсменов, их старания и преодоление препятствий. — Вот эту хуйню точно Куроо придумал, — Суга машет зажатым в палочках пельменем. — Вот эти всякие “эритроциты скачут по сцене и сбегаются в красный круг на флаге Японии”, прям в его духе метафоры и психодел. — И всё-таки подумать только, сколько на нём ответственности, — Дайчи проникается искренним уважением к бывшему сопернику. — И не говори, — Суга прожёвывает пельмень и с важным видом загибает пальцы. — Церемонию придумать, хореографию поставить, маски всем раздать. — Поворачивать прожектора. — Поднимать флаг. — Сшить концертные наряды. — Написать речь императору. — И главе оргкомитета. — Нарезать флажки стран для всех команд. — Зажечь олимпийский огонь. — Невероятный. — Легендарный. С Куроо, на самом деле, списаться бы по-человечески, проверить вообще, жив ли он — трудоголик-катастрофа, который взвалит себе на плечи всю тяжесть бытия и попутно будет умудряться не забывать заботиться о других, а потом в какой-то момент за стаканчиком кофе с беззаботным хохотком внезапно вспомнит, что не спал последнюю пару месяцев и вообще не особо осознаёт себя в пространстве. — Мне Яку не отписывается, он зазнался от головокружительной славы и решил порвать со мной, ясно. — Так он узнал, что японская команда выходит последней, и ушёл домой. — Зато Асахи пишет, вот нахуя? — Суга возмущённо трясёт телефоном и без особой заинтересованности открывает сообщение. — Селфи шлёт, ты посмотри. Я похож на человека, который ждёт селфи от Асахи? — Это они едой нам хвастаются? — Дайчи склоняется над фото — с экрана трещат от улыбок довольные лица Асахи и Нишинои — хмурится и хватается за тарелку. — У нас тоже есть, давай сфоткаем ответочку. — Не уподобляйся им, пошли они в жопу, не ведись, — Суга шлёпает его по руке, требуя прекратить унижаться. — Отвечу им сдержанно и достойно. Суга хмыкает на демонстрируемую парочкой путешественников гигантскую пиццу, печатает ответное “не дурно” и откладывает телефон в сторону, игнорируя дальнейшие уведомления — у Асахи с годами открылась неслыханная ранее разговорчивость, на лицо влияние Нои, который его распустил и разболтал. — Ты понимаешь, да, какие бессовестные? Сидят жрут, даже не следят за церемонией, не интересуются, как там наши ребятушки, срать они хотели. — Так вот же он написал, что они в баре сидят смотрят трансляцию как раз, — подмечает внимательный Дайчи, единственный прочитавший прикреплённое к селфи сообщение. — Не защищай их, Дайчи, они плохие! — Суга трясёт рукой, будто подгоняя Асахи с Ноей пойти прочь из темы разговора. — О, смотри, Куроо на трибунах сидит. Суга показывает селфи Куроо, фотографирующего творящееся на стадионе со зрительского места, и смотрит на Дайчи в недоумении. Дайчи переглядывается с ним в поражённом молчании. — Представляешь, как быстро ему нужно побежать с трибун на самый верх стадиона и запустить салюты? — Не устаю им восхищаться, — разделяет восторг Суга и лайкает твит. Дайчи тоже проверяет твиттер, из любопытства пролистывает высказывания по тегу церемонии. Задорно растрёпанный, барабанящий пальцами по пивной банке, умилительно сосредоточенный, будто бабушка научилась пользоваться интернетом и познаёт мир в прежде невиданных гранях. Делится невзначай сплетнями: — Американцы пишут, что наша церемония похожа на похороны. — Так и круто же, — Суга обильно купает пельмень в остром соусе и съедает без единой дрогнувшей мышцы на лице. — А что, люди, знавшие из Японии только про гейш и хентай, испытали культурный шок? — Ну типа того, — Дайчи с тяжёлым вздохом пролистывает ленту. — Если в общем, то от Японии ждали весёлую наркоманию, а не “траурные пляски”. — Это традиционные танцы, они долбоёбы? — Я не знаю, Суга, люди в интернете странные. — Ждали, что мы олимпийский огонь зажжём на гигантском члене? — Ну примерно такие ожидания были, да. Суга закатывает глаза и откидывается на спинку дивана, созерцает потолок, запивая пивом рвущееся наружу возмущение. И выдыхает со всей накопившейся душевной тяжестью и невыносимостью всемирного бардака: — Господи, как же я ненавижу американцев. Дайчи солидарно кивает и фыркает — иронично говорить о ненависти после торжественных слов о единении и дружбе народов. Иронично — огрызаться на мир, который когда-то хотелось обнять. Условные семнадцать, когда на выдохе ещё юность и наивность, на вдохе — весна и мания зацеловывать щёки в полумраке апрельских сумерек, но вот почти десять лет прокатываются со скрипом, неуправляемые и с растерянными по пути маршрутами, молодость пятнается чередой разочарований и неизбежным цинизмом, горчит из-за дыма и болит без конца, как неправильно сросшийся перелом. Суга хотел бы спросить у того самого семнадцатилетнего мальчика, как же у него так получалось — но сквозь года до него уже не дозваться. — Но вообще, если честно, — Суга морщится на глотке, — корейская церемония в восемнадцатом году была повеселее. — Из-за кей-попа? — Не осуждай любимого за слабости. — А я вот жду покемонов. — Причём тут покемоны? — Это тоже часть нашей культуры! Иваизуми вон наверняка возмущается, что не показали Годзиллу. — Может, Годзилла будет гасить огонь на церемонии закрытия. — Прикинь, если закрытие будет ещё мрачнее и траурнее, и американцы сойдут с ума. — Хоть бы-хоть бы. — Надо, чтобы огонь потушил Матсукава, кому как не ему провожать в последний путь. — И как раз всем напомнит, что человеческая жизнь мимолётна и затухнет так же быстро, и прорекламирует своё похоронное бюро. — Надеюсь, Куроо все эти хохмы припас на финал. — И вообще — только мы имеем право обсирать нашу церемонию, но точно не иностранцы. — Вот-вот. Под бурчание проходит торжественное поднятие олимпийского флага, Суга подбивает Дайчи рассердиться, что его не позвали в состав почётного караула, заканчивается пиво и открываются новые банки, а после наконец-то начинается долгожданный парад спортсменов. — Да неужели! — Суга ликующе возносит к потолку руки и вскользь оглядывает шагающих колонной греков. — А чё ты сказал, наши последние самые пойдут? — Ну да, как принимающая страна. — То есть ещё два часа ждать? — Как минимум. Суга недовольно цыкает и уходит на балкон перекурить. Хрипит на вдохе и растирает грудь под футболкой — не хватало бы сейчас заболеть — слушает лай собак и стрекочущих сверчков. Какая-то машина петляет по двору в поисках нужного поворота, фары плавно высвечивают асфальт и крашенные бордюры, из опущенных стёкол раздаётся разгильдяйский смех. — Аргентинцы идут! — Пиздец! — Суга залетает обратно в комнату и застывает перед телевизором с сигаретой. — Да ла-адно, не Ойкава несёт знамя, как так? А где… О боже! — Суга плюхается на диван от наплыва чувств — упомянутая звезда как раз красуется в кадре, очаровательно подмигивает и показывает свой излюбленный знак мира. — Какой стервец, ты посмотри-и-и. — Одеты классно, — Дайчи делает комплимент строгим тёмно-синим пиджакам и белым штанишкам. — Боже, я с трудом начинаю осознавать, что происходит, — Суга прячет лицо в ладонях, едва не подпаливает кончиком сигареты упавшую чёлку. Открывает глаза вновь, чтобы увидеть аргентинскую сборную, радостно скачущую всей толпой вместо спокойного марша. — Фу, какие они задорные и счастливые! Я так рад за Ойкаву, какая ж дрянь! Суга радуется искренне и до взрыва хлопушек в голове — Ойкава не чужой им всем, да и неприязнь к нему со школьных времён давно успело размыть, тем более после того случая в выпускную весну, когда они вдвоём, делящие на пару боязнь собак, пытались без инфарктов пройти мимо караулящей их рычащей дворняги. К Ойкаве в принципе нельзя быть безразличным — его либо на дух не переваривать, либо обожать до соплей, и прямо сейчас Суга обожает Ойкаву навзрыд и до щипаний в носу — блистательный мальчишка, родной даже под чужими флагами. — А у наших кто знамя понесёт? — запоздало интересуется Суга. — Вообще не в курсе. — Обязательно должны нести девочка и мальчик, да? — Суга задумчиво затягивается. — Ну и какие у нас варианты? Бокуто и Ацуму в парике и платье? — Сходи ещё покури. — Схожу ещё покурю, — кивает Суга и снова уходит на балкон. Возвращается быстро, потому что мёрзнет в футболке, да и на остальные страны посмотреть хочется, а ещё пристыдить Дайчи за то, что тот о существовании каких-то государств даже не знал, и делать вид, будто сам не услышал эти названия впервые в жизни. Парад растягивается на часы, и Суга обычно о подобном не задумывается, но прямо сейчас на него накатывает и придавливает, такого сравнительно крошечного, масштабом мира — бескрайнего, необъятного, многообразного и незнакомого, разбросанные по планете уголки, в которых ему никогда не побывать, путаница троп и лабиринты городов, случайные обрывки пейзажей, промелькнувших когда-то в полузабытых снах, которые никогда не сложатся в цельное и настоящее. Дайчи тоже охватывает непрошенная тоска: — Что-то смотрю, знаешь, на все эти флаги, на кучу стран… И так захотелось везде поездить, всё посетить. — А я Хеталию захотел пересмотреть, — Суга удивлённо приподнимает бровь на смешок. — Что? Я домосед с приземлёнными желаниями. — Я тебя обожаю. — Да ну брось ты. Сидячее положение утомляет, и вот уже Суга валится на диван, устраивая голову у Дайчи на коленях, страдальчески кряхтит, скорбит по гёдза, которые закончились слишком быстро, хочет себе венок на голову, хочет юбку из пальмовых листьев, спихивает подушку и почти сваливается на пол сам, но надёжно страхуется удерживающей сильной рукой. Суга как раз тихо складывает скомканные салфетки в карманы Дайчи и едва не давится воздухом, когда на стадион выходит замыкающая парад японская сборная. — Наконец-то, идут, наши, а-а-а-а!!! — Суга трясёт руками и наклоняется ближе к экрану. — Кто с флагом?! Под знаменем никто из знакомых не наблюдается — видимо, никого из волейбольной сборной не выбрали в кандидаты во избежание катастрофы и предшествующей ей закулисной драки, и флаг по итогу несут чемпионка по борьбе и баскетболист. — О нет, Дайчи, не смотри, у тебя триггер на баскетболистов. — Я так сейчас неистовствую, ты не представляешь, — Дайчи с тяжёлым сопением сгребает в кулаки ткань домашних штанов. — О боже мо-о-о-о-ой!!! Мои хорошие! — Суга, наконец-то дождавшийся появления знакомых мордах, хоть и прикрытых масками, срывается на растроганные всхлипы. — Мои солнышки, мои… Фу, Ушивака… Мои ненаглядные!!! В костюмчиках идут такие чудесные!!! — Хината прыгает! — радостно тычет пальцем в телевизор Дайчи. — Хочет попасть в кадр, ты ж мой золотой! — Суга при виде неугомонного кохая сентиментально утирает слёзы. — Боже, Кагеяма машет и пытается выглядеть дружелюбно, посмотри, он такой большой у нас стал! — Ацуму не умеет показывать сердечко. — Они такие позорники, ты только взгляни на них. — Сакусу будто тошнит. — Его всегда тошнит. — А кто это там выглянуть никак не может? — Дайчи сочувствующе наблюдает за чьими-то неудачными попытками засветиться на камеру. — О боже, это этот же… Хошиуми? — Суга смеётся от эмоционального раздрая. — Золотце, его постоянно закрывают руками, он кроха! — Его загородили локтем! — Он как этот, как Майк Вазовский, боже, я не могу смотреть, — Суга давится хохотом и облегчённо выдыхает, когда Бокуто догадывается притянуть Хошиуми к себе за плечо, чтобы не терялся за другими шествующими. — Влез в кадр, умница! Прорвался малышок! — Пусть Бокуто посадит его себе на плечи! — Моя зая!!! — Суга переключается на ультразвук, увидев на экране Яку — либеро идёт в колонне невозмутимым шагом, за камерой не следит и вообще занят своими делами. — О господи, он реально уткнулся в телефон? Котенька моя, ты хотя бы помаши! О нет, крохотуля мой, это такой скандал! Суга подскакивает от пиликнувшего рядом уведомления. Тянет трясущуюся руку и открывает прилетевшее от Яку сообщение. мама, я в телевизоре — Да ты дурак, блять! — кричит Суга телевизору, не справляясь с эмоциями под довольный хохоток Дайчи. — Ты при мне соком обливался и спал у нас на диване клубочком, а сейчас в костюмчике идёшь страну представлять и машешь ладошкой с экранов по всему миру, ты вообще соображаешь, что происходит? Яку будто слышит негодования по ту сторону экрана и наконец-то поднимает взгляд, оттягивает маску и посылает в камеру воздушный поцелуй. — Что ты творишь!!! — Суга с визгом хватается за голову. — Негодяй, тебя же весь интернет обсуждать будет, хватит паясничать! — Его ещё и посадят, что он маску снял, — Дайчи отвлекается на свой телефон, тоже подавший признаки жизни. — Дайчи, они шлют нам селфи, где они счастливые, пусть прекратят! — Суга сходит с ума от хлынувших сообщений — фото прямо из толпы, объятия и в глазах лучистое, улыбки цветут даже сквозь маски. — Я не могу-у-у, мои родные мальчики шествуют гордо и машут флажками! — Которые всю ночь нарезал Куроо, не забываем. — Я не вывожу, Дайчи, я слишком сентиментальный, не трогайте меня никто отныне впредь! — Суга прижимает руки к груди и с хныканьем роняет голову на подставленное плечо. Дайчи гладит расклеившегося Сугу по голове и сам растроганно утирает слезу. Как и все остальные, кому эти люди дороги, кто знал лично всю эту шумную ребятню и кто смотрит на них сейчас — на такую же ребятню, но взлетевшую так высоко, что звёзды ловятся в охапку. Операторы будто тоже дорвались — берут в крупные кадры только японских атлетов, среди которых волейболисты ожидаемо выделяются — как самые шебутные и самые очаровательные, наперебой шлют в камеру поцелуйчики и складывают из рук сердечки, виснут друг у друга на плечах и о чём-то между собой смеются — ослепительно красивые и устроившие балаган у всего мира на виду. — Они мне надоели, сколько можно их показывать? — Суга снова высказывает недовольства телевизору. — Яку в телефоне опять, он возмутительный. — В Геншин играет, по-любому. — А ну-ка проверь, зайди ко мне, — Суга нетерпеливо хлопает Дайчи по плечу, чтобы подтащил ноутбук. — Клянусь, этот чёрт именно сейчас умудрился вспомнить, что не сделал ежедневные поручения. Дайчи от волнения не с первого раза попадает курсором по ярлыку, ждёт прогрузку, пока Суга отвечает всем написавшим и заваливает их припадками из плачущих эмоджи и сердечек, и открывает список друзей. — Яку не в сети. — Ясно, со Львом переписывается, сопливый семьянин. — Зато Куроо онлайн. — Серьёзно? — Суга дёргается в неверии и прикладывает руку к сердцу. — Он всё успевает. — Невероятный. — Легендарный. — Уверен, что все наши сейчас ноют, что им приходится так долго стоять на месте. — Ну серьёзно, хватит уже трепаться, сколько можно им там торчать? — поторапливает Суга затянувшего с напутствующей речью президента международного олимпийского комитета. — Заебали, им завтра рано вставать, отпустите их! Сугу никто не слушается, и торжественные речи продолжаются. Оставшийся час занимает заключительная часть шоу, а завершает церемонию основной ритуал, с которого и начинается отсчёт дней Олимпиады — Дайчи всё мероприятие переживает за сохранность факела, а Суга до последнего надеется увидеть в эстафете всемогущего Куроо и не менее всемогущего Иваизуми. Суга думал, что уже успокоился, но вновь слезится и ловит мурашки на моменте зажжения олимпийского огня. Всё-таки оно простреливает сильнее, когда угол восприятия иной, когда ты вовлечён и сопричастен. Внутри что-то внепланово холодеет и отмирает — самое то под залпы фейерверков. — Блин, я вот насмотрелся на них всех, — Суга задумчиво подпирает голову рукой, — машущих всему миру, таких звёздных и чудесных… И чувствую теперь себя таким никчёмным, — Суга усмехается и с досадой шлёпает себя по колену. — Ну что такое, я же веселился! Такая срань, это из-за пива? Дайчи хмурится, скачки чужого настроения принимает как собственную беду. Надувает щёки и протяжно пыхтит — признак, что запущен сложный мыслительный процесс. — Взгляни на это с другой стороны, — Дайчи тюкает Сугу пальцем над сгибом локтя, очерчивая россыпь родинок. — Олимпиада кончится, и все забудут про этих спортсменов. Отыграют свои матчи и разъедутся обратно по домам, где канут в небытие. Суга таращится на Дайчи так, будто он проклял все команды, собственноручно погасил только что зажжённый огонь и гарканьем приказал всем убираться вон. — Ты серьёзно только что принизил наших друзей в их торжественный момент? — Я как-то в ужасе сам. — Кем ты стал, Дайчи? — Какой-то гнидой, мне это не нравится. — И кого ещё ты обосрёшь, м? Императора? — Пф, подумаешь, император! Обычный дядька в маске, он после церемонии домой поедет, а мы даже не вспомним, как он выглядит! А ты для меня сияешь всегда. Суга поражённо ахает и прикрывает ладонью рот, озирается невольно, будто в телевизоре их могут подслушать. Дайчи, напуганный собственной дерзостью, нервно протирает салфеткой лоб. — Поверить не могу, Дайчи, — Суга в прискорбии качает головой, теряясь между осуждением и восхищением. — Просто не могу поверить. — Не говори никому, — Дайчи выглядит несчастным. — Сам себя арестуй за богохульство, чудище. — Ну кстати ты ведь тоже попадал в телик, — неожиданно вспоминает Дайчи. — И тоже благодаря значимому моменту. — Ты меня так подбадриваешь сейчас? — Да, потому что хочу, чтобы ты улыбался и ценил себя и свои достижения. — Ну да, попасть в местные новости за то, что твой класс на экскурсии подрался с макаками — это определённо тот самый звёздный час, к которому я шёл всю свою жизнь, — Суга скептично усмехается, хоть и гордость его всё равно переполняет. — Ну кстати мы победили ведь! — Вот видишь! — И даже отвоевали назад украденный у ученицы телефон! — Суга воодушевлённо перебирается на спинку дивана, чтобы вещать торжественно с высоты. — А ты ведь тоже в новостях был, помнишь? Когда чё-то там докладывал о ремонте дорог и пробках. — Да, и всем было насрать. — Да, и в этом ведь и суть! — Суга победно вскидывает руки, распалённый и довольный до жути. — На нас всем насрать! Жизнь лишь иногда подкидывает моменты, когда мы чувствуем себя значимыми, но всё это имеет какой-то смысл только для нас, и то ненадолго! И это абсолютно нормально! Допивай пиво и пошли гулять! Суга отхлёбывает залпом из своей банки, соскакивает с дивана и подбегает к окнам — весь день опаляло жарой, а к ночи остыло и выдохнуло, прохладный воздух пестрит цветением и отголосками затерявшихся дождей. — А холодно там? — спрашивает Дайчи, шурша за спиной. — В толстовке хорошо будет? Суга оборачивается, подвисает в моменте странной наплывшей радости. Удивляется, что ему не советуют утихомирить жопу и не срываться никуда на ночь глядя, а готовы одеваться и сопровождать. Вроде ничего такого, а обнимает сплочённостью и одуряющим родством. — Будет, — уверенно заявляет он. — Нам с тобой всегда и во всём будет хорошо. Дайчи охает под впечатлением, прищуривается мудро и кивает, оценив посыл. Приосанивается и громко шмыгает носом, проникаясь трогательным моментом. Суга прыскает от своей же театральности, отмахивается, сгоняя накал и торжественность, и утопывает в коридор. — Я иду в твоей толстовке кстати, — сообщает он между делом. — Эй! У тебя есть своя! — Что? Не слышу. — У тебя их пять, имей совесть! — Я хочу ходить в спизженном. — Ты хуже той макаки. — Но лучше императора Японии. — Я тебя люблю! — Не ори на весь дом! Я тебя тоже. Дайчи решает придать значимости спонтанному выходу из дома в ночь и собирает в мешок мусор. Суга воюет с кедами в прихожей и покачивается в нетерпении перед зеркалом — мимолётная грусть сменилась кружащей голову гордостью, что он знает лучших в мире людей, что он видел лично, откуда начинался путь — как упрямые травинки яростно пробивали бетон — и где теперь они все, и как бессовестно им идёт искрящееся счастье. На выходе из дома Суга оборачивается взглянуть на Дайчи — зевающий и весь в домашнем, довольный и всё такой же потешно растрёпанный, переминается с ноги на ногу с мусорным пакетом в руке. Случайный момент, когда осознаются лучшие чувства — щемящая привязанность и обожание до подскакивающего пульса. И окрыляющая уверенность, что всё действительно будет хорошо.